shards of superiority.

. . .

I'm so sick of myself

I'd rather be, rather be,

anyone, anyone else,

but jealousy, jealousy.

. . .

чтобы быть хорошим — мало просто стараться. Надо уметь терпеть. Ломаться. Умирать и собирать себя заново, снова и снова. Пока другие сидят на диванах, жалуются на усталость и откладывают всё «на завтра», ты поднимаешься в пять утра, с красными глазами, с болью в мышцах, с пустотой в груди, но всё равно идёшь. Потому что иначе — ты никто. Сонхун понял это рано. Он рос в доме, где крик звучал тише, чем молчание. Где любовь выражалась в оценках, а одобрение , в новых заданиях. Где фраза «молодец» означала: «теперь сделай ещё лучше». В доме, где он не имел права быть обычным. Ни средним, ни усталым, ни рассеянным. В доме, где первое место — единственный способ быть замеченным. Наверное. Он не злился на родителей. Просто понимал, что иначе не выживет. Он видел, как отец прищуривается, если он задерживает ответ. Как мать морщит лоб, если он приносит не максимальный балл. Он слышал это дыхание, тяжёлое, полное разочарования. Он знал, что нужно соответствовать. Всегда. На все сто. А если не можешь — делай вид, что можешь. и он делал. он научился держать спину ровно, даже если ломило от усталости. Научился говорить уверенно, даже если внутри всё дрожало. Он стал тем, кем его хотели видеть все кругом. Тем, кто всегда первым тянет руку, тем, кто с закрытыми глазами отвечает у доски, тем, кого ставят в пример. Он был тем, кого хвалят. И это хвалили в нём тоже. Пак не позволял себе быть слабым. Даже в одиночестве. Даже ночью, когда лежал в тишине, уставившись в потолок, и чувствовал, как что-то разъедает его изнутри — словно чернота, клубящаяся в груди. Он не позволял себе плакать. Потому что плач это слабость, а слабость никто не любит. ! а любовь…любовь — она ведь тоже заслуженная, разве нет? Сонхун верил, что если станет идеальным — его полюбят. Что если добьётся успеха, если будет стоять на вершине, если будет сиять, как золото в витрине тогда его точно заметят. Тогда никто не посмеет сказать, что он недостаточен. А если для этого придётся идти по головам — он пойдёт. Если придётся солгать — соврёт. Если придётся предать — сделает это, стиснув зубы. Потому что он выбрал путь вверх. А путь вверх не про доброту. Он про выносливость. Иногда он думал, что всё это ему нравится, а именно быть первым. Но всё чаще в груди замирало что-то мерзкое и пустое, как червь, что-то, что напоминало: ты не знаешь, кто ты, когда перестаёшь быть идеальным. Но он гнал эту мысль прочь. Потому что на вершине нет времени для сомнений. На вершине ты должен только светиться. Чтобы тебя заметили. Чтобы тобой восхищались. Чтобы… полюбили. Навсегда. тем самым он и вправду стал лучшим — в каждом виде спорта, за что бы ни брался. Будь то бег, плавание, баскетбол или даже фехтование, он был впереди. Жажда доказать или — тень родительского взгляда, не терпящего вторых мест. И этим вызывал восхищение. И зависть. Сначала всё казалось простым. Одноклассники хлопали его по плечу, говорили, что он крутой. Друзья с гордостью называли его своим. Ему аплодировали на соревнованиях, его имя писали на доске почёта. Но со временем всё стало иначе. Он начал замечать, как взгляды становятся злее. Как улыбки — натянутыми. Как дружба медленно трескается по швам. Даже те, с кем он когда-то смеялся в раздевалке, теперь смотрели на него, как на соперника. Или, хуже того — как на врага. Сонхун долго не понимал, что сделал не так. Он ведь просто старался. Просто выкладывался до предела. Просто хотел быть лучше — в этом ведь нет преступления, правда? Он не просил ненавидеть и не унижал. Парень просто делал всё, на что был способен. И выигрывал. Потому что не мог иначе. Он думал: неужели так тяжело — взять себя в руки и стать сильнее? Неужели никто не хочет стараться так, как он? Почему легче обидеться, чем превзойти? Но люди не прощают тех, кто слишком хорош. Кто напоминает им об их слабостях. Кто каждый раз оказывается впереди. Так он начал терять друзей. Один за другим. Кто-то просто отходил в сторону. Кто-то молча злился. Кто-то говорил в лицо: «с тобой невозможно рядом стоять». Он пытался не придавать значения, говорил себе, что так даже проще. Что одиночество цена за результат. Что, в конце концов, он и сам справится. Он сильный. Ему никто не нужен. Ему хватит себя. Верно? Но почему тогда по ночам в груди — это глухое, стягивающее чувство, будто чего-то не хватает? Почему пустота тише, чем он ожидал? Почему, когда он выигрывает, его сердце не радуется? Он смотрит в зеркало — идеальное лицо, собранный взгляд, победитель. Но иногда, в мимолётном отражении, замечает что-то другое — странную усталость. Тонкую трещину. Сомнение. Сонхун не привык сдаваться. Он будет стоять один. Но с победой. и разве это не самое главное? и однажды. Он проснулся в тот день чуть позже, чем обычно. На какие-то двадцать минут, но уже этого хватило, чтобы мир пошёл криво. Голова была тяжёлая, не из-за сна, а как будто мысли за ночь переполнились и застряли где-то под черепом. Пак сидел на краю кровати, упершись локтями в колени, и просто смотрел в пол. В комнате было тихо, только часы на стене тиканьем напоминали, что время уходит. Сонхун поднялся, на автомате прошёлся по утреннему распорядку: умыться, форма, разминка. Но всё было не так. Даже вода, стекая по лицу, казалась прохладнее, чем обычно. Даже футболка липла не к телу, а к сердцу мешая дышать. Он не мог это объяснить. Просто чувствовал: внутри не то. Словно двигатель работает, но в нём нет топлива. На стадионе было людно. Воздух был полон запаха травы, солнца и чужого напряжения. Трибуны заполнялись знакомыми лицами. Кто-то кричал его имя — с восторгом, с верой. Все ждали от него одного и того же: что он, как всегда, покажет игру. Сонхун, как всегда, победит. Он, как всегда, будет лучшим. Пак вышел на поле первым. Спина прямая, шаг уверенный. Он знал, как нужно выглядеть. Как нужно держать лицо, был профи в том, чтобы не показывать слабость. Даже если внутри всё дрожит, он будет идти так учили. Первый тайм прошёл в полусне. Он двигался быстро, точно, как от него требовалось. Но сердце — отставало. Парень слышал голос тренера, видел сигналы рукой, понимал, что команда смотрит на него. Но всё это — как будто сквозь стекло. Бессмысленно. А потом пришёл второй тайм. И с ним — та самая секунда. Он видел мяч. Видел, как игрок противоположной команды срывается с места. Он знал, как нужно двигаться, как просчитать угол, где перехватить, в какой момент прыгнуть. Он делал это сотни раз. Он был лучшим в этом. Он должен был… Но ноги не слушались. Тело среагировало на долю секунды позже. Мяч прошёл мимо. Он не успел. Он даже не понял, как. Просто стоял, с распахнутыми глазами, когда стадион взорвался. Не то от радости ,не то от удивления. Он стоял посреди поля, и будто всё вокруг исчезло. Сильный гул крови в ушах и дрожь в пальцах. Только одна мысль: «Я не успел». Команда проиграла. Не полностью — но в тот решающий момент — да. И этот момент был на нём, и Господи, он себя та квинил за это, что представить не мог. Он не пошёл на ужин с остальными. Не подошёл к тренеру. Не снял форму. Не сменил обувь. Просто шёл домой, не слыша ничего. Прохожие говорили что-то — не разобрать. Кто-то смотрел на него с жалостью, кто-то — с облегчением. Сонхун не смотрел в ответ. Он просто шёл, пока не оказался перед дверью своего дома. Словно на автомате, повернул ключ. Прошёл в коридор. Сбросил кроссовки. Не разуваясь как следует — пусть валяются. После такого, как он мог думать вообще о чем-то? Молча поднялся к себе. Дверь в его комнату захлопнулась мягко, будто не хотела мешать. Он сел на пол, спиной к стене, вытянув ноги вперёд. Ладони лежали на бёдрах — тяжёлые, будто чужие. Он смотрел в никуда. А потом из-за стены — родительские голоса. — Я не понимаю, как он мог допустить это. — Он устал. Это нормально. Все устают. — Он не все. Он наш сын. Сонхун не имеет права уставать. Он слушал. С каждой фразой дышать становилось труднее. Они не ругались, они судили. Как будто бы судьи, а не как мама с папой. И это было даже больнее, чем если бы они кричали. Сонхун не хотел поддержки и даже если бы хотел, не нашел. Но где-то глубоко внутри жил крошечный огонёк, что, может быть, хотя бы сегодня…но нет. Сегодня он тоже подвёл. Сонхун сел плотнее, обняв себя руками. Голова — на коленях. Будто бы хотя заплакать, но выдавить ничего не смог. Он просто сидел. Он проиграл в первый раз. Не команде. Не зрителям. Себе. *** Школьное утро начиналось всегда одинаково — настолько чётко, что казалось, само здание пансиона дышит по графику. Сначала звон будильника на пятом этаже, потом — глухой топот по коридору, и вскоре всё заполняется звуками чужих голосов, бегущей воды, запахом мятного геля для душа и кофе, доносящегося из столовой. Всё было вымерено: тайминг, повороты, паузы в разговорах — как будто все здесь были частью хрупкого механизма, а не живыми. Сонхун проснулся без будильника. Он почти всегда так делал. Лежал на спине, смотрел в потолок, куда ложились тонкие светлые полосы от жалюзи, и дышал ровно, тихо. Он не любил просыпаться. Пак поднялся с кровати, не зевая, не потягиваясь. Всё чётко. Шаг в сторону, рука тянется к серой спортивной кофте, зубная щётка — в идеальном порядке рядом с раковиной, полотенце, сложено в два сгиба, не три, не один. Всё должно быть правильным. Если день начнётся с хаоса — он может рухнуть. А он не имеет права рушиться. В коридоре было полутемно. Из окон просачивался холодный свет утра, разбиваясь о пол, будто расплесканное молоко, шум открывающиеся двери, лязг замков шкафчиков — привычная музыка школы. И всё шло как обычно, пока где-то за спиной не раздалось: — ХЁН!!! — почти оглушающе. — Смотри, я взял тебе кукурузную булочку! Ну ту, с мёдом, ты в прошлый раз сказал, что она "терпимая", а это уже комплимент, так что держи! Шим Джеюн возник с такой энергией, будто ночь он не спал, а бегал марафон радости. В руке у него был поднос с двумя порциями еды и неуклюже воткнутой в рис ложкой. Сонхун остановился. И не то чтобы улыбнулся, скорее — позволил уголку губ чуть дрогнуть. Он взял булочку. — Я не говорил, что она терпимая. Я сказал, что «жевать можно». — Это ты так любовь признаёшь? — рассмеялся Джейк, хлопая его по спине. — Блин, ну ладно, в следующий раз принесу тебе тост с маслом. А если тоже скажешь, что можно жевать — это уже отношения. Сонхун сел напротив. В столовой было почти пусто. Один старшеклассник ел, глядя в окно, двое младшеклассников жевали под парты. — Ты не обязан таскать мне еду, — пробормотал он, ковыряя рис. — Это не обязанность, это дружеский подвиг, — радостно отозвался Джейк, закинув в рот целый омлет. — Я проснулся и подумал: «А чего бы мне не сделать чьё-то утро чуточку лучше?». Потом понял, что ты не умеешь завтракать нормально, и вот, принёс. Джеюн всегда был таким. Тёплым. Бесстыдно светлым. Как золотой пёс, которого невозможно не любить, но которому ты всё равно не доверяешь до конца. Не потому что он что-то сделал. А потому что… такие, как он, обычно уходят. Или предают. Без злого умысла. Просто потому что они слишком живые, слишком наивные, слишком открытые. Таких ломают, или они уходят первыми. Иногда Сонхун думал: а вдруг однажды Джейк тоже отвернётся? Скажет что-то не в попад. Или засмеётся с другими. Или просто поймёт, что Сонхун — слишком тяжёлый для него. Но вскоре Они расстались у лестницы, как всегда. Джейк крикнул что-то невнятное — вроде бы «не забудь про репетицию» — и нырнул на третий этаж, перескакивая через ступени, как беззаботный подросток, каким он и был. Сонхун смотрел ему вслед молча. Ни кивка. Ни «пока». Только глаза, цепляющиеся за силуэт, исчезающий за поворотом. Когда за Джейком закрылась дверь, коридор внезапно стал слишком тихим. Словно кто-то выключил звук. Воздух показался вязким, как будто затянулся киселем. Сонхун стоял посреди пространства и вдруг понял — как много шума создаёт один человек. Как много в нём жизни. Как он наполняет собой комнату, разговор, даже молчание. А теперь — пусто. Он не сразу пошёл в свой кабинет. Постоял, прислонившись к перилам, глядя в пустоту между этажами. Под ним — сплетение голосов, движение, чужие разговоры. Но все же, вернувшись в кабинет обнаружил — никого. Тишина. Стены, как всегда, идеально ровные. Папки на парте — цвет к цвету. Тетради разложены по номерам. Кровать натянута как в армейской казарме. Он не любил беспорядок. Беспорядок мешал дышать. Мешал быть собранным. Но сейчас... он смотрел на свою карту, и всё казалось мертвым. Даже запах — чистый, безупречный был мёртвым. Он опустился на стул, уткнувшись локтями в колени, сжав пальцы в замок. Смотрел на окно. Там было так ярко, что ослепнуть можно. В отражении — его лицо. Такое ужасное и хмурое. Без Джейка оно всегда было таким. Сонхун ненавидел это чувство. Слабое, подлое, и противное чувство зависимости. Он должен был быть выше этого, самодостаточным. Он никогда не позволял себе нуждаться. Нуждаться — значит быть уязвимым. А быть уязвимым — значит однажды остаться с пустыми руками. Но именно сейчас он понимал: Он нуждается. *** Кабинет после урока была такой тихой. Тишиной не спокойной, а той, что гудит в ушах, когда слишком долго никто не говорит. Слишком долго не смеётся. Слишком долго не зовёт по имени. Сонхун сидел на стуле, спиной к стене, Пак читал книгу, Где-то там, под окнами, смеялись. Кто-то крикнул — резко, весело. Джейк? Юноша не стал проверять. Даже не пошевелился. Ему было трудно дышать, но не от обиды, не от усталости, а от какой-то странной пустоты в груди, как будто весь воздух ушёл куда-то, где ему не положено быть. Он слишком привык быть один. Но с тех пор, как появился Джейк, эта одиночность стала ощущаться иначе. Сначала был до ужаса раздражающим присутствием. Потом шумным светом. А теперь, когда его не было рядом стало холодно. И это злило тем же одновременно пугало. Потому что Сонхун не должен был привыкать. Джейк был как солнечный пёс, весь из доброты, глупых шуток и громких обнимашек. Он приходил всегда, когда не надо, болтал, когда хотелось тишины, тащил с собой шоколад или тёплый кофе, даже если никто его не просил. И как бы Сонхун ни ворчал, ни отворачивался, ни хмурился — Джейк оставался. Оставался. Как золотой ретривер, верный и нелепый. Тот, кто улыбается даже после крика. Кто виляющим хвостом может разогнать самую страшную бурю. Кто не умеет злиться. Кто не знает, что его могут не любить в ответ. Но Сонхун знал — он может уйти. И каждый день с ним был как по лезвию: «а вдруг сегодня он заметит, что я слишком тяжёлый? Слишком холодный? Слишком... я?» Джейк дружил легко, искренне, всем сердцем. А Сонхун — умел быть только правильным. И он не знал, как сохранить кого-то, кто дарит себя полностью, а взамен хочет — просто быть рядом. Он опустил голову на колени. Лоб касался ткани брюк. В классе было чуть темнее чем утром, но он хотел бы выключить свет. Хотелось, чтобы ночь спрятала его. Всю его слабость. Всю его немощность, о которой никто не знал. И это, наверное, даже хуже. Если бы Джейк ушёл — он бы не остановил его. Просто молча смотрел бы, как уходит единственный тёплый человек в его жизни. Потому что он не умел держать. Не умел просить. Не умел сказать «останься». А ведь очень хотел. Сонхун сжал пальцы. Ладони вспотели. Горло сжалось от глухого, почти физического напряжения. Никто не учил его быть нужным. Его учили быть лучшим и выигрывать. Но выиграть друга… он не знал, как. Вдруг — тихий стук в дверь. Раз, два. И знакомый голос: — Эй, ты там живой? Я принёс тебе печенье. Оно мерзкое, но ты же не ешь сладкое, так что я подумал: идеально. Сонхун не двинулся. — Ладно, молчание — знак согласия. Я всё равно войду. Если не с печеньем, то с драмой. Открылась дверь. И вот он — Джейк, весь в вечернем свете, с взъерошенными волосами, с какой-то нелепой футболкой, где был нарисован кактус в очках. Он замер, увидев, как Сонхун сидит на стуле, спиной к стене, в темноте. — …Хён? Всё в порядке? Сонхун поднял глаза. Медленно. И вдруг — в горле встал ком. Потому что именно такой Джейк, тёплый, живой, пришедший просто потому что почувствовал — и был ему нужен. — …Просто…эм…останься. — Тихо. Почти шёпотом и сдавлено. Джейк не ответил. Просто сел рядом, не спрашивая. Поставил коробку с печеньем на пол. Положил ладонь на плечо. Молча.И в этой тишине вдруг стало легче. Потому что кто-то пришёл. И впервые он попросил. И, может быть… не уйдёт. *** Поначалу никто не обратил на него особого внимания. Новый ученик, вроде бы ничем не примечательный: прямая осанка, аккуратная форма, вежливые, но отстранённые ответы, и гордый лисьи взгляд, словно он всегда смотрит чуть выше остальных. Слишком собранный. Слишком уверенный для того, кто только что переступил порог старшей школы, где авторитеты годами выстраиваются, а репутация зарабатывается потом и ошибками. Но имя Ким Сону всё чаще всплывало в разговорах. Сначала шёпотом — в коридорах, в раздевалке после физры, в столовой, где над пластиковыми подносами кружили взгляды. Потом громче. Упоминания стали регулярными: он выиграл конкурс дебатов, занял первое место в математической олимпиаде, прошёл отбор в школьную сборную по стрельбе. А потом как контрольный выстрел выяснилось, что он сын самой госпожи Ким, строгой и безупречной директорши школы. Некоторые стали бояться его, другие — льстить. Сону это не интересовало. Он держался особняком, как будто знал себе цену и не собирался её разменивать на пустые разговоры и показное внимание. Его лицо редко выражало что-то больше лёгкой усталости или сосредоточенности. Сам по себе он слишком добр ко всем тем же хитрым, получал все чего хотел. Это происходило тогда, когда в поле его зрения оказывался один определённый человек. Пак Сонхун. Идеал для многих. Легенда старших классов. В нём было что-то большее, чем просто харизма или спортивные достижения. Его имя носило вес. Не только из-за побед на соревнованиях, не только из-за уверенной походки или колких фраз, от которых у некоторых буквально перехватывало дыхание. В нём было настоящее неподдельное сияние. Сону заметил это сразу. Он не хотел подружиться с ним из-за статуса. Он не завидовал. Напротив — восхищался. Сонхун стал для него ориентиром, кем-то, кто уже стоит там, где Сону только мечтал оказаться. В его взгляде не было ревности , а только уважение, интерес, и, быть может, лёгкая тревога: достоин ли он вообще оказаться рядом? Но Сону был упрям. Он не из тех, кто стоит в стороне. Как только он понял, кто такой Пак Сонхун, только не по слухам, а по личному наблюдению, — в нём что-то щёлкнуло. Ким не потому что хотел превзойти. Не как очередной поклонник, а как кто-то, кто тоже достоин внимания. Сону долго выжидал момент. Присматривался. Подмечал, как тот появляется в классе за пять минут до звонка, как сидит, откинувшись на спинку стула, глядя в потолок, будто слушает мысли, не сказанные вслух. Как его черные, выразительные глаза скользят по строкам учебника так, будто он выучил это ещё в прошлой жизни. Как в спортивном зале он бросает мяч точно в кольцо и даже не смотрит на результат — потому что знает, что попадёт. Потому что всегда попадает. Сону не был из тех, кто робеет или мнётся. Он привык быть уверенным — и в словах, и в действиях. Но когда речь шла о Сонхуне, внутри будто включался какой-то странный механизм: каждое движение становилось отточеннее, каждое слово — вывереннее. Он не боялся , никак нет. Он просто не хотел выглядеть…банальным. Не хотел стать ещё одним, кто просто подошёл и спросил: «Привет, ты ведь тот самый Пак Сонхун?» Он хотел быть другим. Тем, кого он сам бы запомнил. И вот момент выдался случайно между уроками, когда звонок уже прозвенел, но никто ещё не спешил по своим кабинетам. Сону, как всегда, шёл неторопливо, в идеально застёгнутой форме, с прямой спиной и лёгкой лисьей улыбкой, за которой пряталась настоящая концентрация. Он заранее заметил: Сонхун стоял у окна, прищурившись от света, что лился внутрь, и лениво крутил в пальцах чёрную ручку. Рядом — Джейк. Или, как про него шутили за глаза, «его золотистый ретривер». Всегда весёлый, вечно говорящий, всегда рядом. «Даже сейчас болтает», — с ноткой завистливого раздражения отметил Сону. Джейк что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, и даже пытался развернуть Сонхуна к себе, но тот, казалось, слушал и глядел куда-то вдаль, сквозь стекло. Сону подошёл. — Привет, — коротко. Сонхун повернулся. Медленно. Его взгляд скользнул по лицу Сону, как холодная вода ни удивления, ни эмоций, ни даже раздражения. Просто… пустота. Он посмотрел на него. Словно прокалывал насквозь. И в следующую секунду отвернулся и ушёл. Просто так… Не сказал ни слова. Не окинул даже мимолётного выражения интереса. Не кивнул. Не остановился. Даже Джейка не позвал, словно знал, что тот пойдёт сам, без команды. Хотя так и есть. И Джейк действительно остановился, замер на секунду, а потом повернулся к Сону и, почесав затылок, быстро пробормотал: — Э… прости, он… он просто иногда такой. Ну… не всегда. Не обижайся, ладно? Я сейчас, — и, не дождавшись ответа, поспешил за Сонхуном, легко перепрыгивая через чьи-то ноги и крича: — Эй! Сонхун! Ты чё, глухой? Подожди! Сону остался стоять в коридоре, полный голосов, шагов и гудящего звона дневного света. Только теперь он чувствовал его по-другому — будто всё выцвело. Будто кто-то выдернул шнур из розетки. Что это было? Он не узнал его? Не знает, кто он такой? Сын директорши? Победитель олимпиад? Тот, кого хвалят учителя, с кем хотят дружить даже старшеклассники? Сону это просто так не оставит.