shards of superiority.

and goodness you're bleeding what a wonderful feeling, you're down and you're pleading, my head is just reeling. . .

. . .

Новый школьный день не заставлял себя ждать. Как и всегда, он начинался одинаково: унылый звон будильников, ленивое шуршание одеял, плеск воды в умывальниках и равнодушный голос дежурного, доносящийся из коридора. Но среди всех этих будничных звуков было кое-что, что нарушало привычный порядок Пак Сонхуна. Не что-то,а правильнее кто-то. Ким Сону. Этот недоимок, как Сонхун его про себя называл — с завидным упорством пытался каждый день "пообщаться", "подружиться", "поговорить наедине", да хоть просто услышать ответ, пусть даже самый холодный. Сону будто бы искренне верил, что если повторить одну и ту же попытку сто раз, она вдруг станет успешной. Сонхун же отвечал отказом. Или, точнее, совершенством игнора. Его искусство игнорирования было доведено до такой степени, что им, наверное, можно было бы преподавать в академиях, просто не замечал,будто Сону не человек, а какая-то абстрактная вибрация воздуха рядом. Он мог пройти мимо него, слегка повернув голову, будто слушает музыку внутри себя. Он мог посмотреть в глаза — и пройти, как сквозь призрака. Некоторые говорили, что у Сонхуна стальной характер. Но это не совсем так, он был просто терпеливым. Возможно, даже если бы ему выстрелили в ногу, он бы сжал зубы, побелел от боли, задыхался, но всё равно продолжил бы идти, только сдержанно вскрикнув и украдкой вытирая слёзы. Он был именно таким. Выносил всё,даже самого Ким Сону. А ведь Сону, это не просто «одноклассник». Он был идеальным. Настолько идеальным, что от него тошнило. Умный, популярный, ухоженный, с улыбкой на все случаи жизни, и взглядом, как у лисички, который точно знает, чего хочет. А хочет он, почему-то, был именно Сонхуна. День за днём — снова и снова — он приходил в его жизнь с тем же наивным блеском в глазах, будто их не разделяла стена из ледяного молчания. — Эй, у тебя молния на рюкзаке, кажется, расстёгнута, — с лёгким наклоном головы сказал Сону в проходе. Сонхун даже не дёрнулся. Он просто поправил лямку рюкзака и пошёл дальше. Не ускоряя шагов, не поворачивая головы. Как будто его позвал ветер, а не живой человек. Сону чуть прищурился, усмехнулся — не злорадно, скорее с любопытством. Он давно понял, что с Сонхуном просто не будет. Но и отступать не собирался. Сону не мог объяснить, зачем он это делает. Зачем оставляет шоколадку на парте Сонхуна после уроков без подписи. Почему приносит запасную ручку, зная, что Сонхун не попросит. Почему, несмотря на все игноры и колкие фразы, он всё равно подходит. А Сонхун… Сонхун каждый раз говорил себе: «это не важно». Он убеждал себя, что может это перетерпеть, как всё остальное. Как давление родителей, как бессонные ночи, как необходимость быть первым. Но Сону не был как всё остальное, тем же и раздражал ещё сильнее.Когда Ким Сону подходил к нему, снова — как и каждый чёртов день — с этой своей невозмутимой улыбкой, с этой бесполезной болтовнёй, будто бы между ними вообще не существует пропасти, — Сонхун чувствовал, как внутри всё сжимается, от зависти. Да, именно она прожигала его изнутри, как медленно тлеющий уголёк, оставляющий след где-то под рёбрами. Он ненавидел себя за это чувство, потому что зависть — это слабость. Это признание, что ты не лучший. А он всю жизнь строил себя именно таким — первым, собранным, идеальным. А тут появляется Сону, как будто из другой реальности, и рушит весь этот выстроенный фасад без единого усилия. Ким Сону был…блестящим, не в плане "ослепительно хорошим", а в плане сияющим везде, где появлялся. Он мог войти в класс, и его замечали все. Он мог заговорить — и даже учителя внимали, пусть и неохотно. И дело даже не в словах, которые он говорил чаще всего они были глупыми, нелепыми, почти бессмысленными, особенно когда он обращался к Сонхуну. Словно нарочно пытался сбить его с концентрации, как будто хотел поймать реакцию, выбить из колеи. Он завидовал. Господи, как он его ненавидел именно за это, за то, что Сону был первым. Во всём. Даже когда делал вид, что ничего не делает. Ему всё удавалось с дурацкой лёгкостью, как будто жизнь игрушка, и он нажал секретную комбинацию: «улыбка + уверенность + харизма = безоговорочная победа». А Сонхун? Сонхун был тем, кто карабкался. Кто с детства учил, добивался, перешагивал через срыв, перфекционизм, холодные взгляды родителей. Он был лучшим… или должен был быть. Всегда. ??? И тут этот Сону. С его сиянием. С его жизнью без усилий. С его невозможной, совершенно бесстыдной привычкой приближаться. Нарушать личное пространство. Говорить с ним так, будто они друзья. Или больше. Или будто у него вообще есть право говорить с ним.

***

Вечер, натянуто тихий. Сонхун сидел на своей кровати, полусогнувшись, как будто даже телу было неудобно находиться в этом дне. Комната была тёплой, но внутри будто сквозило. Он был в футболке, которую не менял со вчерашнего вечера, с мокрой после душа головой и телефонной трубкой, прижатой к уху плечом. Экран тускло светился — на нём имя: Джейк 🐕. С другой стороны провода слышалось чавканье,видимо Джейк ел что-то, стоит попросить это делать. — Слушай, этот Ким Сону… от тебя никак не отстанет, — сказал он наконец, лениво, но с ноткой беспокойства. — Хочешь, я с ним поговорю? Без шуток. Судя по тебе, ты уже на грани. Он за тобой ходит, как собачонка, а ты выглядишь так, будто хочешь убежать в лес и стать монахом. Это ненормально. Сонхун выдохнул, глядя в потолок. Белый, пустой потолок, который не давал ответов. Он прищурился, как будто тот мог бы заговорить, если долго смотреть. — Хотя… — продолжал Джейк, — он и правда выглядит так, будто хочет подружиться. Честно. У него этот... взгляд. Как у щенка, который только тебя и признал хозяином. Противно, но трогательно. Сонхун прикрыл глаза. Противно, да. Потому что щенок уже всех обаял, даже Джейка. Хотя не удивительно, все рано или поздно сдавались,даже те, кто говорили, что он навязчивый, странный, слишком болтливый. В итоге обаяние делало своё. Но не с ним. — Не надо, — тихо сказал он. — Я сам справлюсь. Не хочу тебя в это впутывать. — Сонхун… — Завтра. Я сам разберусь. Окей? Голос был ровный, спокойный, почти ледяной. Он и сам себя удивил. Внутри всё металось — как рой пчёл под кожей, как несказанное, которое вот-вот прорвётся. Но голос спокойный. Хотя это давно было не так. — Ну ладно, как знаешь, — вздохнул Джейк и хрустнул ещё раз этим своим яблоком. — Просто ты как будто сейчас взорвёшься. Я тебя знаю. Снаружи ты спокойный, а внутри у тебя там Чёрная Пятница. Сонхун усмехнулся, беззвучно. — Я не взорвусь. Я просто… устал. Понимаешь? Он лезет, и лезет, и лезет. А я не знаю уже, как держать лицо. Он смотрит, и у меня внутри всё сжимается.Не потому что я зол. Потому что, кажется, я сам начинаю... Он оборвался. Замолчал. — Начинаешь — что? — Всё, Джейк. Завтра. Спокойной ночи. — Ага, конечно, — пробурчал тот. — Только постарайся не убить его, ладно? Клик. Связь прервалась. Сон настиг его внезапно, как будто кто-то выдернул выключатель реальности. Он оказался в спортивном зале, до боли знакомом, но потемневшем, будто вымершем. Свет был тусклым и зыбким, проникающим сквозь пыльные окна пятнами, похожими на следы прожекторов. Воздух был пропитан запахом пота, крови и чего-то старого, прогнившего. Сквозняк слабо раскачивал сетку на баскетбольной корзине, и всё вокруг будто дышало — гулко и гнило. Сонхун стоял в центре площадки, в той самой форме, которую носил когда-то — давно, до того дня. Он был босиком. Пол под ногами был холодным, и с каждым шагом казалось, будто древесина прогибается, стонет под его весом. Тишина вдавливала в уши, и лишь где-то далеко раздавался звук мяча, гулкий и прерывистый, как сердце, сбившееся с ритма. — Хён...— донеслось откуда-то из-за спины. Он обернулся. Там, на границе света и тени, стоял его младший брат — измождённый, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, и глазами, которые не моргали. Он держал мяч, но руки его дрожали, как у куклы на сломанных нитях. На его форме расплывалось бурое пятно, растущее прямо у груди. — Ты же сказал, что будешь рядом... — голос был тонким, почти детским, и в нём звенела обида, разъедающая до костей. — Нет... — прохрипел Сонхун. Он не помнил, как оказался у стены, не помнил, когда начал пятиться. — Это был несчастный случай...ты упал...я звал врачей... — Ты не остановил меня. — Брат сделал шаг вперёд, и его колено, искривлённое под неестественным углом, хрустнуло. — Ты смотрел, как я падаю. Как мне ломают позвоночник, как все кричат, а ты... стоишь. Стоишь и молчишь. Пол стал липким. Сонхун опустил взгляд, он стоял в луже крови, густой, почти чёрной. От неё исходил гнилостный запах, как от чего-то мёртвого и оставленного под солнцем. А брат всё приближался. Лицо его искажалось с каждым шагом,кожа трескалась, обнажая под собой белёсую ткань, как у манекена, рот кривился в улыбке, полной пустоты. — Зачем ты жив, а я нет? — хриплый, надтреснутый шёпот вонзался в уши, как игла. В следующую секунду он рухнул на пол, и брат оказался над ним, навис, словно тень. Он не моргал, не дышал. Только смотрел, вжимая в грудь тот самый мяч — весь в крови, липкий, будто сердце. — Проснись... если можешь, — голос больше не принадлежал брату. Он звучал отовсюду: из-под пола, из стен, изнутри самого Сонхуна. Он чувствовал, как что-то холодное и липкое ползёт по его позвоночнику, словно тысячи крошечных рук, пронзающих плоть. Брат всё ещё стоял рядом. Теперь он смотрел на него сверху вниз, но глаза его были пустыми, выжженные дыры, из которых струился чёрный дым. С каждой секундой черты лица искажались всё сильнее: скулы острые, как лезвия, рот разошёлся до ушей, губы растрескались. Он ухмылялся — так, как никто никогда не ухмылялся при жизни. Улыбка не была человеческой. — Ты должен был быть на моём месте, недоумок.— с этими словами брат поднял руку, и в ней оказался не мяч, а что-то иное — белая бейсбольная каска, треснувшая посередине. Она капала кровью, словно была живой. — Ты был сильнее. Быстрее. Но побоялся... Сонхун попытался вскочить, оттолкнуться, но тело не слушалось. Он был прибит к полу — невидимыми руками или, может быть, самим чувством вины. Сердце билось в горле. Крик застревал между рёбрами. Из-под досок зала начинал пробиваться мокрый чернозём, и стены дрожали, будто вот-вот рухнут. — Я звал тебя...кричал…но ты не пришёл, — голос брата стал отчётливее. И громче. Вдруг Сонхун оказался на трибуне — один. Ни игроков, ни зрителей, ни даже света. В центре зала — его брат, лежащий, будто сломанная кукла. Всё повторялось. Опять. Опять. Он слышал гудок, вспышку света — и падение. Глухой удар тела о пол. Он хотел выбежать, остановить это. Хотел закричать. Но голос исчез. Слова исчезли. Он просто смотрел — и не мог иначе. В его ушах звенел тот момент, как плёнка, заевшая на одном кадре: падение. Хруст. Молчание. — Почему ты не остановил? Почему ты жив? Весь зал начал размываться, как мокрый рисунок, потёкший под дождём. Из теней за спиной слышались шаги — чужие, тяжёлые, как будто кто-то огромный приближался. Сонхун обернулся — и увидел себя. Точнее, что-то похожее на него: такая же фигура, только с пустыми глазницами, рот зашит нитками, руки перепачканы в крови. — Это ты позволил. Это ты хотел. — двойник шагнул ближе, и стены за его спиной начали рушиться. Оттуда выползали другие тени — без лиц, без имён, но с голосами, в которых звучал укор. «Сонхун...» «Ты подвёл его...» «Ты мог всё изменить...» Он закрыл уши, но это не помогло. Звук был внутри. Голоса — в груди, в горле, в самом сердце. И брат, мёртвый, всё лежал на полу, а его глаза вдруг открылись. Он смотрел прямо на него. И вдруг прошептал: — Я замёрз. Холодно. Почему ты не пришёл? Всё потемнело. Пол ушёл из-под ног. Сонхун падал, долго, мучительно, как будто сам стал этим кошмаром, собственной виной, своим неотпущенным прошлым. Рядом с ним падал и брат, безжизненно, как манекен. И в последнюю секунду, прежде чем всё исчезло, Сонхун успел услышать собственный голос — слабый, искалеченный: — Прости меня... Пак проснулся так, будто вынырнул из-под толщи воды — с рывком, с судорожным вдохом, словно легкие вдруг снова научились дышать. Простыня прилипла к телу, пропитанная потом, как мокрое покрывало. В груди щемило, будто сердце всё ещё билось в ритме кошмара, отскакивая от рёбер, как теннисный мяч в слишком тесной коробке. Комната была тёмной. Занавеси едва шевелились от сквозняка, который не должен был быть, окно было закрыто. Воздух казался неподвижным, как в камере, и пах почему-то железом, чем-то резким и тревожным. Сонхун поднялся на локтях и осмотрелся — сразу же вцепился взглядом в угол, где в темноте, на миг, ему показалось... будто кто-то сидит. Фигура. Сложенные руки. Опущенная голова. Но когда он моргнул — тень исчезла. Или, может быть, она и не была настоящей. Он провёл ладонью по лицу — пальцы дрожали. Висок пульсировал. Шея болела, будто он часами спал в скрюченном положении. И всё ещё в ушах звучал голос. Этот детский, обиженный, полный льда и упрёка: «Почему ты не пришёл?..» Сонхун судорожно сглотнул и скинул одеяло. Ноги были будто ватные. Он поставил стопы на пол — тот оказался ледяным, как будто под ним не дерево, а мраморная плита. Казалось, стоит ему встать, и всё повторится. Он снова окажется в зале. Снова услышит этот гулкий, гробовой удар тела о пол. Снова увидит эти глаза, не мёртвые, нет, хуже, ждущие. Он сжал простыню в кулаке. И понял — ногти врезались в ладони, как будто в сражении. Он не закричал во сне. Ни звука. Всё утонуло в его собственном горле, где до сих пор стоял привкус пепла и крови. Казалось, что он там пробыл дольше, чем ночь длится. Как будто сон был не просто сном, а местом, которое действительно существует, где-то между прошлым и виной, между несказанным и невозвратимым.Сонхун встал. Пол был холодным, чужим. Комната своей, но не родной. Он пошёл к раковине — почти на ощупь. Ноги будто налились свинцом, движения были резкими, без координации. Он споткнулся о край кресла и чуть не выругался, но сдержался. Не хотел говорить. Ни звука. Ни одного. Он включил кран. Вода, ледяная, больно ударила в ладони. Он плеснул себе в лицо — не один раз, как будто пытался стереть с себя остатки кошмара. С каждым всплеском перед глазами вспыхивали образы — разбитый мяч, голос брата, сетка, раскачивающаяся в мёртвом зале. Он цеплялся пальцами за умывальник, смотрел в зеркало. Оттуда смотрел он сам. Но какой-то другой. Бледный, как мел. С мешками под глазами. С этим застывшим выражением… будто поймал в себе нечто такое, что никогда не отпустит. И на долю секунды показалось, что зеркало отражает не выражение страха, нет. Вины. Он не выдержал взгляда. Отвёл глаза, сел обратно на кровать, не утруждая себя выключением воды. Раковина булькала где-то в фоне, как отголоски дождя. Он сел, сгорбившись, вцепился пальцами в край коленей и долго сидел, смотря в пол. Комната снова была пуста. Всё казалось настоящим, но в то же время не таким. Время не двигалось. Только сердце билось. И с каждой секундой — не слабее, а больнее. Потому что проснулся он… …а брат всё равно был мёртв. Глубокой, тоскливой, вцепившейся в грудную клетку, как ржавый крюк. Он не плакал. Глаза были сухими, как выжженная земля после пожара. Но в горле стоял ком. И в тишине комнаты, пронзённой лунным светом, казалось, что где-то за спиной — вновь дыхание. Вновь шаги. Он не обернулся. Просто сел на край кровати и уставился в пустоту. Сквозь шторы пробивался серебристый свет, отбрасывая на пол длинные тени. И в этой тишине, такой глухой, будто весь мир затаил дыхание, он прошептал: — прости меня. Ответа не было. Только тишина, ставшая немного тяжелее.