Я не тот, кто их похоронил

«…Если я попробую убежать в густые заросли,

синеющие в сгущающейся тьме,

ты напомнишь мне:

Некуда бежать, если ты уже здесь.

Ты похлопаешь по колену,

освещённому лунным светом —

янтарным, мягким, как топаз,

и скажешь:

Сюда, любимый. Сядь сюда.

Я сяду.

И скажу:

Вот я. Всё ещё здесь.

А до того —

Где ты? Какой у тебя адрес?

Мне больно.

Я качусь в темноту,

с полным баком,

и мои фары

тянутся вперёд —

ищут хоть что-то.»*

Дину хочется спрятаться за стойкой бара навсегда. Эти толстые стены не просто преграда, они дают ему иллюзию покоя. Здесь, протирая бесконечные капли пролитого алкоголя, он чувствует себя почти живым. Всё предсказуемо: знакомые лица, годы одних и тех же разговоров, и если повезёт — клиенты оставят его в покое по ту сторону стойки. Именно поэтому он вздрагивает, когда в бар входит мужчина, с которого капает вода, а плащ насквозь промок от дождя. Он не местный. Дин сразу это понимает, что он бы запомнил такое лицо. И даже не в этом дело. Просто незнакомец идёт прямо к нему, не садится в стороне, не кричит заказ через весь зал. Смотрит на Дина так, будто видит в нём человека, а не просто автомат с алкоголем. Он садится на высокий табурет и, морщась, вытирает воду с волос и шеи несколькими салфетками. Дин стоит, заворожённый каждым его движением. — Джек с колой можно? — наконец говорит незнакомец, голос хриплый, низкий. Дин тут же достаёт стакан, наливает немного больше, чем положено, и доливает колу прямо при нём. В ответ получает едва заметную, но искреннюю улыбку. Мужчина берёт стакан, делает глоток, не отрывая взгляда от Дина и довольно выдыхает. — Отличный подход, — замечает он, облизывая сладкую газировку с губ, и у Дина будто что-то сжимается в груди. Это ощущается иначе. Дину хочется пошутить, спросить, как прошёл день. Просто поговорить — не по долгу службы, не из вежливости, а по-настоящему. Он бормочет «спасибо», а тот уже просит ещё один — на этот раз без колы. Дин невольно смеётся, удивляясь, как усталость делает его таким восприимчивым. Мужчина улыбается в ответ, будто это лучший звук за вечер. — Прости, я даже не запомнил твоё имя. — А я и не говорил. Дин. — Кастиэль, — отвечает он мягко. — Но ты можешь звать меня Кас, если хочешь. — Ну что ж, Кас, — Дин чувствует себя увереннее, раз разговор уже начался. — Что тебя сюда привело? — Недавно переехал. Решил осмотреться. Это было единственное открытое место. Дин снова смеётся, и Кастиэль явно доволен. — Ну да, так тут бывает. Особенно в десять вечера в воскресенье. Они уже находят общий ритм, когда один из завсегдатаев выкрикивает заказ через весь зал. Дин морщится. Он и забыл, что тут ещё кто-то есть. Он наливает пиво, относит его к столику, где группа мужчин обсуждает повтор матча, и возвращается к Касу. На лице у Кастиэля — недоумение. Взгляд внимательный, брови сведены. — Это у вас тут нормально — вот так заказывать? — спрашивает он. Дин пожимает плечами. Не ожидал, что почувствует неловкость. С местными — ладно, они всё про него знают. Но объясняться перед чужаком, перед тем, кто пока не видит в тебе тень… это тяжело. И обидно, что это портит редкое, настоящее общение. Он наливает Касу ещё пару порций — тот сам просит. Но видно: начинает качаться, глаза блестят, смех становится звонким. Любой уважающий себя бармен уже бы остановил. Дину хочется забрать его к себе, но он знает — нельзя. Он не связывается с мужчинами поблизости. Когда становится совсем невыносимо, он уезжает в соседние города, туда, где никто не спрашивает имён, когда берёт тебя сзади. Но не в этот раз. Кас сам встаёт, благодарит за тёплый приём. Дин волнуется — неужели тот собирается за руль? Нет, Кас говорит, что пришёл пешком. Оставляет на стойке сложенную купюру — сотня. Гораздо больше, чем Дин когда-либо получал. И уходит, растворяясь в дождливой темноте. Дин долго смотрит ему вслед. Потом запускает кассу и берётся за закрытие. Слава богу, по воскресеньям бар работает до одиннадцати. Лишь поднявшись в свою крошечную квартирку над баром, он осознаёт как же там тихо. Хоть бы один свет в окне, хоть кто-нибудь, кто ждал бы, когда он вернётся. Но, по крайней мере, у него есть куда вернуться. Это немного, но всё же не пустота. Хозяин бара сжалился и сдаёт ему это убогое жильё, когда весь остальной город только воротит нос. Дин достаёт жестяную банку с верхней полки, извлекает конверты и все чаевые за неделю. Немного откладывает на еду, остальное делит пополам — Сэму и Джону. Хоть и хочется оставить всю сотню себе, как личный подарок, но Сэму в колледже нужны деньги. А Джону… тоже. Дин подписывает суммы на конвертах и напоминает себе сходить в банк, если вообще найдётся время. На ужин — ложка арахисового масла. Он валится на продавленный матрас, скидывает ботинки, стягивает джинсы и зарывается в одеяло, слушая, как гудит холодильник.

***

Конечно, Дин забыл, что его последняя чистая жилетка до сих пор скомкана в грязном белье. Он уже опаздывает, и это может быть каплей, переполнившей чашу. На «Гэс-н-Сип» он появляется на десять минут позже, чем должен. Смена недовольна. Он извиняется, торопится встать за прилавок. Только через час приходит ощущение порядка: всё на местах, клиентов почти нет, как обычно, и вместе с этим накатывает скука. Это не то место, где Дин мечтал быть. В школе он хотел работать с машинами. Особенно с машинами. В них всё можно было починить — пусть даже методом проб и ошибок. Зачастую он даже справлялся на свалке у Бобби. Но всё это… было до. Вместо того чтобы жить мечтами, он — 27-летний парень без диплома, с трудом получивший аттестат об общем среднем образовании и работающий на двух подработках в захолустном городке, где родился. В хорошие дни его просто не замечают. В плохие… ну. Вчера был сбой в системе. С ним никто не разговаривает, если не нужно. Парень в баре, Кастиэль, казался слишком хорош, чтобы быть реальным. Если бы он просто проезжал мимо — другое дело. Но он, похоже, остался. Рано или поздно узнает, что здесь думают о Дине и его семье. А Дину не хочется видеть, как то мягкое, доброе выражение, которое тот ему подарил, превращается в презрение. Он уже это представляет — хотя… нет, это не фантазия. Это реальность. Кастиэль стоит перед ним. На заправке. Смотрит с недоумением. — Я не знал, что ты и здесь работаешь, — говорит он. — Ага, — отвечает Дин, почесывая затылок, уже зная, что краснеет. — Счета сами себя не оплатят, знаешь ли. Кастиэль сочувственно улыбается. Но Дин помнит, как тот легко бросил на стойку стодолларовую купюру, будто она ничего не значила. А ведь для Дина — значила. Значила, поесть или нет. — Конечно, финансовая стабильность — это важно, — тепло говорит Кастиэль, будто не замечая всей неловкости момента. — Что тебе нужно? — спрашивает Дин, переключаясь на дежурный тон продавца. — Ах да! Пожалуйста, тридцать на четвёртую колонку. И большой чёрный кофе. — Конечно, — отвечает Дин, отбивая сумму и беря деньги. Их пальцы на мгновение соприкасаются — и этого достаточно. Кастиэль осматривается по сторонам. — Кофе там, — кивает Дин на левую стену. Он наблюдает, как тот высыпает в чашку неприличное количество сахара и заливает всё свежезаваренным кофе, сваренным самим Дином чуть раньше. — Есть сливки? — спрашивает Кастиэль, оглядываясь. Дин чертыхается, вспомнив, что не пополнил запасы. — Секунду, — бросает он и уходит к шкафчику, вставая на колено прямо перед Кастиэлем. Достаёт три коробки с разными вкусами и поднимает их. — Выбирай яд, — хмыкает он, стараясь удержать всё в руках. Глаза Кастиэля темнеют, когда он выбирает несколько капсул с фундуком. Дин осознаёт, насколько глупо он выглядит, стоя на коленях перед этим человеком. Быстро встаёт, ставит коробки на стойку и снова почесывает затылок, щеки пылают. — Фундук — хороший выбор, — говорит он неловко. — Спасибо, Дин. Господи, даже как он произносит его имя… Социальные нормы велят Дину вернуться за стойку, но он не может. Стоит, как вкопанный, наблюдая, как Кастиэль вливает сливки, закрывает крышку и… кладёт руку ему на плечо, мягко сжимая. — Надеюсь, ещё увидимся, — говорит он с той же тихой, тёплой улыбкой. Берёт кофе и уходит — к четвёртой колонке. Тупо. Тупо. Тупо. Только это и крутится у Дина в голове. Этот парень не вписывается в его жизнь. Он не должен быть частью плана. Дин вообще не разговаривает с людьми, а уж с мужчинами — тем более. Раз в несколько месяцев он уезжает в другой город, где его имя никому ничего не говорит, и получает одолжение за ночь. Здесь — опасно. Всё равно всё раскроется. Все узнают, кто он. А когда узнают — от него отворачиваются. Всегда. Если Кастиэль сам не поймёт, Дину придётся ему показать. Он лишь чуть-чуть разочарован, когда Кас не появляется в баре этим вечером. 10 лет назад После аварии в школе стоит гнетущая тишина. Люди перешли на шёпот. Но когда мимо проходит Дин — они замолкают и смотрят. Каждый раз он сжимается. Повезло ещё, что Сэму не приходится через это проходить — в средней школе никто из детей лично не знал погибших. Но Дину не забыть. Он каждый день видит их: украшенные шкафчики, фотографии в холле, цветы, мягкие игрушки, свечи и записки. И взгляды — полные отвращения. Будто за рулём тогда был он, а не его отец. Он садится в класс. Несколько дней занятий отменяли, пока все приходили в себя после смерти звезды футбольной команды, его девушки и их друзей — гордости этого городка. Но вот школа снова открылась, и для Дина каждый день, как год. А особенно эти двадцать минут в бездельной «группе». Ему прилетает в голову скомканная бумажка. Он старается не реагировать, но всё равно вздрагивает. Открывает тетрадь и продолжает рисовать Форд Тандерберд. Зевает. спит плохо. Служба по делам защиты детей проверяет, чтобы им с Сэмом нашли временное жильё, пока Джон в СИЗО. После пары дней в жутком приюте их приютил Бобби. Дин чувствует себя виноватым, что навязался. Одно дело — приезжать раз в месяц, другое — жить у него. Он старается не мешать и заботится о Сэме. Вторая бумажка ударяет в голову — в ней что-то тяжёлое. — Я же сказал, отстаньте, — громко произносит он, разворачиваясь. — Если бы я был тобой, я бы молчал, — бросает один из парней. — Ага. У тебя язык короткий должен быть. Твой папаша — убийца. А может, ты тоже участвовал, так что заткнись, — добавляет другой. Дин снова поворачивается к тетради. Пытается игнорировать. Но слышит, как они перешёптываются: — Лучше бы ты был в той машине. И самое страшное — он не может с этим поспорить.