Анатомические особенности мутантов

Логан всегда знал, что он невезучий. В частностях, в мелочах — и глобально, в целом. Будто жизнь только и делала, что била его по морде, прикрываясь эротическими шлепками. Но болело-то, сука, по-настоящему. Он с детства был не таким как все: сложно остаться обычным ребёнком, если в стрессовые моменты из рук у тебя вылезают костяные когти, способные кого-нибудь убить. А если в четырнадцать лет, на пике своего полового созревания, ты открываешь в себе альфу, на адекватном взаимодействии с людьми без суперспособностей смело можешь ставить жирный крест. Ни один омега — из нормальных, тонких, чувствительных и трепетных — не полезет к альфе-мутанту. И его анатомическим особенностям, среди прочих включающим в себя увеличенный узел. Впрочем, Логан быстро понял, что играет за другую команду. Что ему и его зверю, утробно мурлычущему внутри, больше импонирует сила, чем слабость; упругие мышцы под ладонями — чем гладкая кожа; возможность атаковать — чем необходимость защищать. Что он, Логан, отличился и здесь, хлебнул говна от стервы-судьбы. Что он предпочитает альф. Словом, печально известный Росомаха, из которого широкая общественность с радостью сделала козла отпущения, мог похвастаться целым ёбаным списком отклонений и несоответствий. И чёрт бы с ним, с этим перечнем — Логан его принял, Логан с ним смирился, Логан научился его игнорировать, потому как среди альф (даже не знающих его и того, что он сделал) желающих быть насаженными на член и, хуже того, адамантиевые когти как-то не наблюдалось. Хотел бы он сказать, что это не было проблемой. Но проблема была: солидная и, чего уж греха таить, предельно твёрдая. Настолько, что вылезший узел ощущался под ладонью как грёбаный камень, живой и пульсирующий, полный нетерпеливой жажды вязки. Чёртов гон. Тупая издёвка природы. Ежемесячное испытание на прочность, хоть на стену лезь, воя и скуля. Но Логан слишком уважал себя для того, чтобы драть обивку дивана, оглашая окрестности воплями, как хренов мартовский кот. В связи с чем им было принято роковое решение нажраться. То есть в тот момент он, конечно, не знал, что решение это окажется ошибочным и перевернёт вверх тормашками всю его жизнь, дерьмовую и унылую, как второсортный ситком. Сначала всё шло по плану. Он притащился в бар, взял бутылку виски, вылакал её в одну харю под перекрестьем мрачных взглядов. Наверняка посетители, каждому из которых было что ему сказать и в чём обвинить, не полезли к нему только из-за нестабильного, взволнованного, агрессивного запаха: гон придал бы сил и бешенства любому альфе, что уж говорить о мутанте? Логан давно с этим свыкся. С кислыми рожами, с пренебрежительными ухмылками, с шепотками. …а вот болван в чёрно-красном костюме, выросший вдруг перед ним, определённо был чем-то новеньким. Логан тогда подумал, что — допрыгался, допился, доигрался в прятки с природой. Что гон, в сочетании с алкоголем всегда приводивший к неожиданным результатам, дал-таки о себе знать белой горячкой. Но потом незнакомец открыл рот, и Логан понял, что его подсознание в жизни не изобрело бы такого пиздливого дебила. — Нашёл! — довольно сообщил тот. — Пришлось же мне за тобой побегать! — Ты кто такой? — недружелюбно осведомился Логан, встав на ноги. — Твоя судьба, сладенький! — красная маска с белыми провалами глазниц комично дрогнула, каким-то невероятным образом сумев передать ухмылку, хотя отделения для рта на ней не было. Жаль, что рот этот в целом — был. — Собственной персоной! — Судьба, значит, — повторил Логан. И выпустил когти. Кто-то в баре охнул, скрипнули ножки проехавшегося по полу стула. Местные придурки хорошо знали, что с ним лучше не связываться. А вот этот — пришлый — определённо в курсе не был. Поскольку вместо того, чтобы ретироваться и больше никогда не попадаться Логану на глаза, тот прижал обтянутые перчатками ладони к маске и воодушевлённо изрёк: — Какой злобный котик! Говорят, кастрация решает проблему чрезмерной агрес… И запнулся, захрипел, насаженный горлом на когти. — Росомахи относятся к семейству куньих, ты, кретин, — поведал ему Логан, подтягивая ублюдка к себе и с неудовольствием отмечая, что в росте они практически равны. — В последний раз спрашиваю: кто. ты. такой? Маска оскалилась, натянулась в районе губ. А потом… — Одно твоё слово, крошка, — с придыханием продекламировал загадочный ебанат, — и я буду кем угодно. Судя по экспрессии, цитировал, но Логан отсылку не выкупил и, забив на неё, бросился в бой. Точнее, попытался: потому как единственным, что он успел осознать, было то, что незнакомец являлся альфой — от него несло, тянуло, воняло гарью, извращённым альфа-феромоном, грубоватым и густым, — что силы в нём было не меньше, чем в самом Логане, и что, судя по всему, продырявленная глотка вовсе не мешала ему сражаться и пиздеть. А потом Логана приложили виском об стол. С такой пылкостью, что тот вырубился. В себя пришёл уже хер знает где. В компании всё того же идиота в красном трико. Идиот — даже через маску — выглядел довольным жизнью. А «хер знает где», если верить его безостановочному трёпу, из которого Логан смог вычленить лишь отдельные осмысленные куски, являлось Пустотой. Какой-то межвселенской свалкой, на которую ссылали неудачные, неудобные кому-то там варианты. Типа, людей из разных реальностей. Стало быть, этот болтливый еблан выцарапал Логана из его (не слишком-то) уютного мира, чтобы… Спасти мир посимпатичней? Никак не получалось въехать до конца. Соображал Логан, что и говорить, паршиво: ублюдский гон никуда не делся, не схлынул и не попустил даже на волне изумления от новых открытий. Остался туманом в его башке, пульсирующей тяжестью в паху. Волнующимся запахом, ластящимся к чужому. Вонял этот кретин — как его там, Дэдпул, что ли — не лучше подгорелой яичницы, а ведь тянуло же. Причём и за жопу схватить, и башку оторвать. Чтоб заткнулся наконец. Сплошное блядство. Если Логан верно осмыслил прерывистый, экспрессивный, скачущий с темы на тему монолог, Уэйд-сука-Уилсон был похож на него не только альфа-феромоном. Этому говнюку тоже прикрутили неубиваемость и регенерацию. Вполне заслуженно — если столько треплешься, провоцируя тех, кто с лёгкостью вспорет тебе брюхо, способность отрастить новый язык взамен отрезанному не повредит. Иисусе. Нет, он всё-таки предпочёл бы свою вонючую вселенную. Только… без этого вот. — Да хватит уже на меня ворчать, котёнок, — заявил Дэдпул, когда Логан потребовал вернуть его обратно. Этот широкоплечий выблядок в костюме-презике, обтянувшем крепкие ляжки и ладную жопу во всех их избыточных подробностях. — Воняешь, как жадная сучка, а всё скалишься. Может, передёрнешь себе по-быстренькому, выпустишь пар? Я подожду во-о-он за тем кустиком! Логан зарычал, бросился на него и воткнул когти ему в брюхо. — Ну… или хочешь… я тебе… подрочу… — прохрипел Уэйд-говнюк-Уилсон, прежде чем извернуться, отпихнуть его от себя ногой и вытащить катану. — Любишь… острые… ощущения? — Я эту зубочистку в жопу тебе засуну, — пообещал Логан. Дэдпул поиграл отсутствующими на маске бровями, похлопал себя по окровавленному пузу: — Сразу к хоум-рану, минуя третью базу? Мне нравится твоя инициативность! И, бросившись вперёд, попытался снести ему башку. — Ах ты сука, — рыкнул Логан, в последний момент успевший избежать неприятной, пусть и временной, смерти. — Ауч! Это было грубо! А я вообще-то кошатник! Дал же Господь — или кто там стоял на раздаче, когда этому дебилу отсыпали суперспособностей — умение драться и продолжать трепаться. И, если второе выводило Логана из себя на каком-то особенном, плохо поддающемся психоанализу уровне бессознательного, то в первом Дэдпул оказался очень и очень хорош. Он — и его сраные ляжки, способные свернуть кому-нибудь шею. Турне по Пустоте прошло мимо Логана, свелось к этим блядски длинным ногам и ещё более впечатляющему языку, который ему всё меньше хотелось завязать узлом и всё больше — применить по прямому назначению, пустить в дело, насовать придурку Уилсону за щеку, и пусть уже наконец-то захлопнется и сосёт, как хороший, блядь, мальчик. Неудивительно, что набирающий обороты гон всё-таки взял над ним верх в какой-то роковой момент. Из-за чего она вспыхнула-то, эта дебильная драка в салоне потрёпанной «хонды», столь же чужеродной на ебучей межпланетарной мусорке, как и они (по крайней мере, один из них, и речь шла не о Дэдпуле)? Что такого Уэйд сказал ему, что Логан закусился, взбесился, потерял самоконтроль? Он и под угрозой расстрела не смог бы ответить. Знал только, что хочет — убить, переломать, раздробить все косточки до одной, насадить на каждый из своих когтей и… — О-о-о, — глубокомысленно изрёк окровавленный Дэдпул, в процессе ожесточённой борьбы лишившийся маски и общей целостности своего непристойного костюмчика. На обожжённом лысом лице с самыми синими глазами, какие Логан только видел в своей жизни, застыла дрожащая ухмылка. — Котёнок на взводе. И Логан осознал, что прижимается к нему не только локтем, вдавленным в кадык, или когтями, продырявившими селезёнку. Но и бёдрами, бёдрами тоже. Твёрдым пульсирующим хером, влажной головкой, налитыми яйцами. …поиметь до кровавых, мать их, соплей. Чтоб заткнулся. Нет. Чтобы заорал. Да что ж это такое-то. Он попытался отпрянуть — и не сумел: Дэдпул обхватил его ногами, зафиксировал в одном положении своими грёбаными мускулистыми ляжками, гибкий и подвижный, сильный, как сам дьявол. Альфа, почти не уступающий ему в ширине плеч. Одни мышцы. Ёбнутый на всю тыкву Болтливый Наёмник, удерживающий его на себе в тесном для них обоих салоне «хонды», в ходе потасовки превращённом в чёртово побоище. Этот-то пережил бы всё, даже когти в бочинах. Даже торопливую, грязную, рваную случку по одной слюне. Логан ненавидел себя за то, как больно и как сладко эта сумасшедшая мысль отозвалась у него в паху. — Не дрейфь, малыш, — заявил Уилсон, поиграв бровями, и оскалился изувеченным ртом. — Тебе ж надо, а? Представь, что я пачка «принглс». Я, кстати, люблю пожёстче, так что не подведи! Твою ж мать. Тупорылый гондон в костюме секс-куклы. Ёбаный урод. Вывернутый наизнанку труп, которому нахрена-то вернули голос и жизнь. Возможно, Логан хрипел всё это в его обожжённые, потерявшие очертания губы — что должно было произойти с этим болваном, чтобы сделать его таким? — пока драл когтями его костюм, как ополоумевший хищник, дорвавшийся до добычи. Пока царапал, мял, полосовал, оставляя на обожжённой даже здесь, на боках и бёдрах, коже почти моментально затягивающиеся порезы. Уилсон везде был — как трахнутое авокадо, но от этого оказалось довольно легко отмахнуться. Положить болт, откреститься, забить хуй: когда этот выблядок умудрился перевернуться под ним, встать на четвереньки, прижаться изувеченной щекой к стеклу машины. И оглянуться — с кривой ухмылкой: — Эй, старпёр, мне долго ждать? Я ведь могу и передумать! Возможно, Логан лишь в этот момент осознал, насколько же Уэйд, сука, безумен. …но этот маленький факт тоже шёл в задницу. Вместе с Логаном. Гон всегда был чуточку сильнее рассудка; гон, подавляемый годами, коротаемый в одиночестве вопреки всему голодному и злому, что варилось в Логане в эти весёлые деньки, и вовсе… ты сам виноват сам виноват сам вино Логан не был уверен в том, кто именно закричал, когда он, избавившись от шмоток, навалился на Дэдпула сзади. Когда сплюнул на ладонь. Когда растёр слюну по пульсирующему, готовому взорваться члену с полупроявившимся узлом. Когда ткнулся налившейся кровью головкой в тугую, сухую, плотно сомкнутую дырку. Кому из них принадлежал этот глухой рычащий вопль, переросший в сдавленные ругательства? Он не поручился бы за то, что — не ему. Что это не его искусанные окровавленные губы разомкнулись, когда он вцепился Уилсону в бёдра; что это не в нём что-то сломалось, взорвалось, отказало, как внутренний тормоз, худо-бедно справлявшийся с ситуацией до сих пор, когда Дэдпул подался навстречу проникновению, насаживаясь на хер; что это не он взвыл, срывая голос, от смеси дискомфорта и удовольствия, обжигающе горячего нутра, тесной жопы, сопротивляющихся мышц и… и… Бля-а-а-адь, да — и от того, как Уилсон сжался на нём, тоже. Омеги у Логана были — тогда, давным-давно, когда он ещё не стал в своём мире всеобщим врагом. И с омегами было… пожалуй, легко: мокрые течные дырки в условиях тщательной подготовки неплохо принимали даже альфа-член, обнимали его, как шёлковая перчатка. Уэйд-сука-Уилсон тянул скорее на сомкнувшийся на его хозяйстве железный кулак. И это вдруг оказалось именно тем, чего Логан хотел и в чём нуждался. Эта узкая, не предназначенная для болта и узла жопа, стиснувшая его внутри с такой силой, что Логан сорвался в крик. И Дэдпул, Дэдпул кричал тоже, пока Логан драл его, толкаясь глубже и глубже, резче и резче, по слюне, но больше, вероятно, по крови: железистые нотки в густом послевкусии дыма и гари. Кричал — и смеялся. Ёбаный психопат, отбитый урод, издёвка природы. Вероятно, Логан хрипел всё это ему в ухо, скребя по изувеченной коже то пальцами, то когтями. А Дэдпул скалился, выворачивал шею, лез целоваться, мокро и грязно, жадно и глубоко. И хрипел, вздрагивая на особенно болезненных толчках: — Кис-кис-кис. Похоже, его не слишком-то ебало то, к какому там семейству в действительности относились росомахи. Зато Логан драл со всем усердием — эту тугую сухую жопу, стискивающую хер с такой силой, что это было даже больно. Когда его трясущаяся ладонь мазнула по чужому животу и спустилась ниже, Дэдпул издал неописуемо порочный звук. Ох, у него стояло. Чёрт возьми, должно же было именно Логану — и именно в гон — повезти на больного ублюдка-альфу, готового дать в жопу и, хуже того, ловящего какой-то исключительно извращённый кайф с того, что её ему рвали. …впрочем, больных ублюдков-альф здесь было двое. Потому что Дэдпул — трясущиеся губы, разъезжающиеся ноги, мощная изуродованная спина под грудью, череда поцелуев-укусов, толчков-ударов — вдруг выдохнул, уронив голову на скрещенные руки и вильнув жопой: — Детка… организуй… множественное… проникновение. В любой другой ситуации Логан решил бы, что имеет дело с пациентом дурки. Но это-то было ясно. Неясно оставалось то, почему его собственный член, его узел, его альфа-сущность отозвались на это исключительно ёбнутое требование с первобытным нетерпеливым восторгом. А, да и в жопу. Логан подвёл целую вселенную — ниже падать было некуда, верно? Когти вошли в крепкие бока, как в хреново масло, застряли там, увязли, пропарывая внутренние органы, и Уилсон забился под ним, затрясся, захрипел, заорал. Взвыл — как животное, как раненый зверь, как умирающий монстр. И Логан взвыл тоже, засадив ему снова. Кончив — прямо в эту растраханную жопу, влажную и аномально горячую, будто Уилсон был ебучей печкой. Пропихнул внутрь увеличившийся, раздавшийся в размерах узел, больше, чем у любого альфы-человека. И скулящий, хнычущий, вертящий задницей Дэдпул, весь перемазанный своей и его кровью, и спермой, и слюной, принял этот узел, как, блядь, родной. Лучше любого омеги. Рухнул, задыхаясь, дрожа, на сиденье. Логан навалился сверху, устраиваясь в нём поудобнее, вытащил когти, просунул ладонь под чужой каменно-твёрдый живот. С изумлением обнаружив, что обивка под ним была мокрой и липкой не только от крови. Ах ты сучёныш. — Знаешь… что… добавило бы… ситуации… красок? — прерывисто спросил Дэдпул, не сделавший ни единой попытки выбраться из-под него, хотя раздувающийся узел, судя по ощущениям самого Логана, растягивал узкую жопу до болезненного предела. — Ч-что? — выхрипел он сквозь спазм, хотя вовсе не собирался отвечать. — Чья-нибудь… внезапная… смерть, — жизнерадостно ответил отбитый, конченный, совершенно ненормальный Уэйд Уилсон. И сжался на нём — до его, Логана, сдавленного рыка. — Рекомендую… попробовать… в следующий… раз. Логан чертыхнулся и обречённо застонал, толкнувшись внутрь, туда, где снова было ошеломительно туго и горячо, будто повреждённые, разорванные им мышцы уже пришли в норму — за считанные мгновения. Треклятые анатомические особенности мутантов и рядом не валялись с тем пиздецом, который был способен твориться у них в башке, особенно если башка эта выглядела как кусок сырого мяса, но знаете что? Да и хуй с ним.