Имеете право (на счастье)

Ноги Ки Хуна с громким стуком ударяются о платформу. Его немолодые колени ноют, а раны, полученные в предыдуших играх — болят, но он, не останавливаясь, с боем и криками отталкивает другого мужчину с дороги и прорывается к треклятой кнопке. Мён Ги от неожиданности роняет шест с ребёнком, и малышка, соскользнув, падает. Не в пропасть – слава всему живому – а на каменный пол. Но падает она с достаточной высоты, чтобы Ки Хун где-то задней мыслью запереживал, как бы ребёнок не получил сотрясения или ещё более серьёзных травм. Самого Мён Ги трясёт, по его щекам текут злые слёзы. Солёные капли мешаются с пóтом, кровью и грязью, некрасиво стекая по его носу или собираясь на подбородке. Бедолага теряется и столбенеет на мгновение — с нервной дрожью в руках и ногах и в какой-то неестественной позе, с глазами, не выражающими ничего, что можно было бы вычленить и прочитать. "Надо же", – проносится в голове Ки Хуна, как будто так и надо – "Надо же. Он невменяем." На этой занимательной мысли бывший финалист со всей дури ударяет по кнопке ногой. Пришедший в себя Мён Ги, позабыв о младенце, подхватывает шест и во весь опор насётся на противника. Мир перед глазами Ки Хуна куда-то летит, и он ударяется лопатками о жёсткую поверхность, почти мгновенно придавленный чужим телом. Он покрепче сжимает рукоятку ножа. Завязывается финальная драка. * – Игрок 333 выбыл. * Ки Хун медленно оседает на пол, сжимая в руках окровавленный нож. В ушах звенит, а к горлу подкатывает тошнота. Всё кажется слишком громким, слишком ярким, слишком сюрреалистичным. Он зажмуривает глаза до цветных пятен и не может унять дрожь. Ему всё мерещится, как он вонзает нож в человека – по самую рукоятку – с потивным, чавкающим звуком. А потом делает это ещё раз, натыкаясь на кость. И ещё. Последние мгновения жизни Мён Ги провёл, вглядываясь в измождённое лицо своего убийцы. В глазах, минутами ранее затуманенных животными страхом и яростью, читалось что-то такое, что заставило Ки Хуна пожалеть о всех своих жизненных решениях, которые привели его сюда. В глазах умирающего застыло не раскаяние, не вина – нет, конечно, нет. Печаль. Глубокая, закоренелая печаль, которая, должно быть, копилась очень, очень долго. Ки Хуну этот взгляд будет сниться в кошмарах. В себя его приводит громкий плач с другого конца платформы, и, поверьте, этого достаточно, чтобы Ки Хун пулей метнулся в ту сторону. Достигнув противоположного края фигуры, он опускается на корточки и аккуратно подхватывает ребёнка на руки, осматривая на предмет механических повреждений. Внешне с ней всё в порядке, и это такая гора с плеч, что Ки Хун готов разрыдаться. Он нежно прижимает её к своей груди и укачивает, напевая себе под нос что-то вроде колыбельной, и позволяет своим мыслям унестись далеко-далеко, к крикам боли, хрусту костей и глазам, глядящим вникуда. Хоть он и испытывал какое-то извращённое любопытство, что-то всё равно удерживало его от того, чтобы поглазеть на безжизненное тело внизу. В смысле, он бы наврядли разглядел выражение лица умершего с такой высоты, но тугой ком в горле и болезнянная тяжесть в груди удерживали его получше наручников, защёлкнутых на койке. Виноват ли игрок 333 в своей смерти? Виноват ли игрок 333, что сломался под тяжестью данного ему выбора? Виноват ли он, что его психика не выдержала всех смертей, сопровождавших эту игру? Виноват ли, что ценность жизни, чужой жизни, так легко прерывавшейся налево и направо в течение всех этих игр, упала в его глазах? Да, он принял абсолютно неправильный выбор в последнем раунде, бессмысленно жестокий и глупый, с учётом того, что Ки Хун без колебаний пожертвовал бы собой ради победы молодой неполной семьи. Он облажался. Он чуть не сбросил вниз грудного младенца. Причём без особой на то необходимости. Но виноват ли он в том, что вообще оказался в положении, когда такое решение могло казаться верным? Что ему дали такой выбор? Стоило ли давать такую возможность оголодавшему, напуганному, растерянному и горюющему человеку? Какое право кто-либо вообще имеел ставить его в такое положение? Ставить их всех в такое положение? В такое отчаянное, унизительное положение. И ради чего? Ради того, чтобы какие-то богатые уроды с интересом смотрели на них, как на лошадей на скачках, делая ставки и забавляясь их смертям. Уроды, отличающиеся от обезумевших от страха игроков разве что тем, что никто не обещал вознаграждения за их жестокость. Игроки убивают, чтобы выжить. Они это финансируют, чтобы развлечься. Охваченный новой идеей, Ки Хун медленно поворачивается в сторону огромного чёрного экрана и неторопливо ковыляет к краю. Его поступь неровная, а выражение лица – нечитаемо. Мужчина останавливается и делает глубокий вдох, продолжая укачивать притихшего ребёнка на руках. Его скулы сводит, глаза режет, словно в них насыпали песок, и он буквально чувствует сквозь экран чужие пытливые взгляды. С минуту он молчит, немигая, а затем произносит – чётко, громко, с расстановкой: – Мы не лошади. Мы – люди. Люди – это... Он не может закончить предложение. Потому что люди – это очень, очень многое. Не всегда хорошее, и не всегда плохое. * В себя он приходит уже в каюте корабля патрульной службы. Ну, "приходит в себя" – громко сказано. На самом деле, он просто открывает глаза, в его ушах звенит, а в голове – блаженная пустота, и он едва ли понимает, где он, кто он и что вообще происходит. Обрывки чужих фраз долетают до него, как сквозь вату, и кажутся ему просто фоновым шумом, никак его не касающимся. Неизвестно, как долго он так пролежал – минут пятнадцать, двадцать, может, час – но по-настоящему в себя его приводит случайно промелькнувший в голове вопрос. А где, собственно, ребёнок? Он подрывается с кровати, но на грудь давит чья-то сильная рука, вынуждая лечь обратно. Раздаётся знакомый голос: — Поберегите свои силы, господин Сон. Вам нужно отдохнуть. — Где ребёнок!? — Он в надёжных руках, за ним присматривают. Вам нужно отдохнуть. Поспите, пожалуйста. Хван Джун Хо поправил подушку под головой Ки Хуна и продолжил бормотать какую-то успокаивающую билиберду. Видимо, ждал, что это поможет. — Кто присматривает!? — У Сок. У него самого есть дети, он знает, как за ними присматривать. Пожалуйста, не беспокойтесь. Ки Хун устало откинулся на подушку. Повисла напряжённая тишина. — Раз вы всё-таки не спите...Что этот ребёнок вообще делал на играх? Ки Хун невесело хмыкнул. — Как что? Играл, – и, поймав чужой удивлённый взгляд, пояснил. — Он игрок. Его мать родила его на этих играх, и он считался игроком. Под её номером. Ки Хун, до этого глядевший в потолок, медленно повернулся к собеседнику, оценивая его реакцию. Глаза Джун Хо по форме больше напоминали два блюдца, когда он, громко сглотнув, поражённо прохрипел: — Они сделали игроком новорожденного ребёнка? — Да. — И он родился на этих играх? — Да. Снова повисла тишина. На этот раз Ки Хун, словно только вспомнив что-то важное, нарушил молчание: — Детектив, а что с играми? Вы ведь нашли остров, да? Чжун Хо замялся. — Ну, скажем так...Теперь этот остров точно под пристальным вниманием властей. * Документы на ребёнка, на самом деле, не были проблемой. Не тогда, когда на счету несколько миллиардов вон. Всё просто, когда у тебя есть деньги. Ну, или не всё. С момента своего возвращения с игр Ки Хун замуровался в отеле и старался не контактировать ни с кем посторонним без необходимости. Единственной и самой главной его заботой стал ребёнок. Детектив, по тем или иным причинам, не требовал от него бóльших подробностей, так что он предпочитал не рыться лишний раз в воспоминаниях. Ему и без того на каждом шагу мерещились мёртвые тела дорогих людей. Хватит. Куда полезнее было отдать всего себя ребёнку. Он укачивал её, пеленал её, кормил её, менял ей подгузники, и так по кругу и под её истошный плач. Не считая ночных истерик в ванной, он не отлучался от малышки ни на минуту. Нормальному человеку на его месте, наверное, хотелось бы передышки на спокойный приём пищи, полноценный душ или хотя бы пол часа в тишине, без детских криков. Однако Ки Хун больше не был нормальным человеком, и он ощущал только благодарность судьбе. Ведь правда было чудом, что он мог так надолго отвлечься от навязчивых мыслей в голове. Это, тем не менее, не спасло его от идиотских ассоциаций. Ну кто, скажите ему на милость, шарахается при виде вилок? Или избегает выходить на улицу, впадая в ступор, когда кто-то играет в безобидные детские игры? Или кто, случайно оказавшись в толпе, мучается ощущением, что все люди вокруг него обречены на последовательные смерти в течение 6 дней? И это далеко не весь список. В смысле, даже не краткое содержание. Просто пара почти безобидных примеров. Как же его это достало. * К немалому удивлению Ки Хуна, к нему почти регулярно наведывался Джун Хо, а через полгода подключился и вышедший из тюрьмы У Сок. Первый со странным упорством постоянно спрашивал, ел ли он сегодня или когда он спал в последний раз, а второй по чуть-чуть тащил в отель старые вещи своих подросших детей(как будто Ки Хун не мог купить их сам): игрушки, одежду, кроватку, коляску и всё в таком духе. В начале Ки Хун думал, что это такая предпосылка к просьбе о финансовой помощи. Это не было бы неожиданностью, ведь оба мужчины лишились работы и находились в довольно сложном финансовом положении. И это при условии, что У Соку нужно было обеспечивать семью, а у Джун Хо – помогать матери. Ки Хун бы ни за что не отказал. Но время шло, и никто из них даже не заикался ни о каких деньгах. Джун Хо всё чаще беспардонно возился на его кухне, а У Сок во время своих визитов предпочитал развлекать Ки Хуна разговорами и иногда отбирать у него ребёнка, чтобы "господин Сон" спокойно поел или помылся. На самом деле, оба с завидным упорством пытались разговорить его. Не о играх, не выясняя какую-нибудь дополнительную информацию, а о каких-то сторонних вещах. И это было ну совсем странно. Создавалось ощущение, что они за ним присматривали, как за ребёнком. "Наверное, они просто не доверяют мне её воспитание", – подумал однажды Ки Хун. И это было бы логично, потому что он был уже немолод и точно не в том ментальном состоянии, чтобы заниматься воспитанием ребёнка. Это сейчас он её кормит по часам и отходит от неё в исключительных случаях, а если совсем крыша поедет? Малышка явно заслуживала кого-то более стабильного в роли родительской фигуры. То, что он окончательно развалится за считанные недели, если ребёнка у него заберут – дело третьестепенное. Однажды, за одним из совместных ужинов, когда двое других мужчин сидели с ним за столом и за обе щеки уплетали рамен, Ки Хун, тяжело вздохнув, обронил, без предисловий и контекста: –Если вы...Если кто-то из вас хочет забрать ребёнка себе, я не буду против. Так будет лучше. И надёжнее. У Сок подавился. Чжун Хо неторопливо потянулся похлопать его по спине, не отрывая нечитаемого взгляда от Ки Хуна. Тот, в свою очередь, невозмутимо смотрел в ответ. Бывший детектив медленно положил палочки на стол и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. По напряжению в его плечах и некой скованности в движениях было понятно, насколько он растерян и застигнут врасплох. Очевидно, не зная, в каком направлении двигать диалог, Джун Хо чуть склонил голову набок: — Это...интересное предложение, господин Сон. Могу узнать, чем оно вызвано? "Тебе ли не знать", — с горечью подумал Ки Хун, опустив глаза вниз, на тарелку, и поковырялся в лапше палочками. — Оставлять ребёнка мне — во многих отношениях неправильное решение, Джун Хо. — О чём вы говорите, господин Сон? — О том, что такой человек, как я — не лучший родитель. — Но, господин Сон, — подключился уже откашлявшийся и слегка растерянный У Сок. – У вас нормально получается за ней присматривать. Я бы сказал, очень хорошо получается, вам даже подсказки мои почти не понадобились! У меня сложилось ощущение, что у вас есть опыт, и... Мужчина резко запнулся, а его глаза очень комично расширились, став похожими на два блестящих билиардных шара. О чём бы он ни думал, та же мысль, судя по всему, посетила и резко подобравшегося Джун Хо. Тот разглядывал Ки Хуна со смесью удивления, растерянности и... Чего-то ещё. — У вас есть семья, — недоверчиво прошептал бывший детектив. Пару раз покивав своим мыслям, повторил уже более твёрдым голосом: — Конечно, она у вас есть. — Вам бы, наверное, очень хотелось навестить родню, господин, — почесал затылок У Сок. — Простите, мы и не подумали об этом. — И повесили на вас ребёнка, даже не предложив альтернативу, — невесело усмехнулся Джун Хо. – Мы ведь должны были это предвидеть. Нам просто показалось, что это как отдушина для вас, а получается... Бросили вас тут одного, с чужим ребёнком... — Я не считаю её чужим себе ребёнком , – перебил его Ки Хун. — Она правда мне как отдушина, Джун Хо. И она не мешает мне как-либо контактировать с моей семьёй. "В конце концов, она не может помешать тому, что и без неё бы не свершилось", — подумал он, и что-то в его груди болезненно ухнуло вниз. — Ну тогда в чём же дело, господин Сон?!—воскликнул У Сок, подаваясь вперёд. — Я имел ввиду, что после всего, что было на острове, меня едва ли можно считать пригодным для взаимодействия с детьми. На этом всё. Вы ведь, наверное, поэтому сюда заглядываете так часто? Его собеседники многозначительно переглянулись между собой. Они делали так время от времени. Хоть Ки Хун и не всегда знал, о чём именно они вдвоём думают, доверие и взаимопонимание между ними были очевидными. Ки Хуну они иногда напоминали его с Чон Бэ дружбу, и от этой мысли почему-то ощущался кислый привкус во рту. Придя к каким-то общим выводам, они почти одновременно повернулись обратно. Слово взял Джун Хо: — Мы не спорим, что с вами не совсем всё в порядке после произошедшего, — осторожно начал бывший дететкив, встречаясь взглядом с собеседником. — Мы видим, как вам тяжело, господин Сон. И нам очень, очень жаль. Но мы приходим к вам не потому, что не доверяем вам, как родителю. Мы приходим к вам потому, что воспитание ребёнка — это сложно, и мы хотим помочь. — Вот именно! Тем более, что воспитание ребёнка в одиночку – сложнее вдвойне! А ещё...– У Сок замялся, нервно перебирая пальцами, сцепленными в замок. – Вы казались очень одиноким, господин Сон. Ну, ещё с первой встречи. Не подумайте, я сюда не из-за жалости прихожу! Мне просто нравится ваша компания, господин. Но если вас напрягает, я, конечно, могу заглядывать пореже. — Да не в этом дело! — Ки Хун раздражённо взъерошил рукой свои волосы, устало глядя перед собой. –Не в этом! Вы просто приглядитесь: посмотрите ещё раз, кому доверили ребёнка. Неужели вы не понимаете!? Я убивал! Я видел смерть! Неужели... Его пламенная речь была прервана громким детским плачем из соседней комнаты. Ки Хун, только начинавший распаляться, почти сразу замолк. Повисло молчание. Мужчина тяжело вздохнул и поднял на собеседников потеплевший взгляд. – Договорим чуть позже, извините. Он со скрипом отодвинул стул и чуть не бегом бросился по коридору в другую комнату, споткнувшись и чуть не упав в начале на пороге кухни, потом – на входе в импровизированную детскую. Детская, кстати, действительно была "импровизированная": когда-то один из обычных номеров отеля, который Ки Хун облюбовал для ночлега, теперь – единственное помещение на множество этажей с детской кроваткой, игрушками и одеждой в шкафу. Ки Хун, конечно, всё ещё спал здесь, на кровати, но помещение между собой чаще называли "детской", чем "комнатой господина Сона". Кляня про себя высокие пороги и свои прокуренные мозги, он вмиг оказался рядом с ребёнком. Убедившись, что ребёнок цел и невредим (просто разбужен), он привычным движением подхватил её на руки и принялся укачивать. Ки Хуна не столько раздражал, сколько расстраивал детский плач. Глядя в маленькие заплаканные глаза, единственным, что он испытывал, было желание успокоить, и все посторонние мысли отходили на задний план. Не совсем мелодично напевая хнычущей девочке колыбельную, он так увлёкся, что не услышал звук шагов по коридору. – Ну знаете, господин Сон... Ки Хун крупно вздрогнул от неожиданности и обернулся через плечо. На пороге комнаты, скрестив руки на груди и подпирая локтем косяк, стоял Джун Хо. Из-за его плеча выглядывал любопытный У Сок. — Ну знаете, господин Сон... — повторил Джун Хо, устанавливая зрительный контакт с другим мужчиной. — Вы —последний человек, которому нужно беспокоиться, что ребёнку с вами будет плохо. В любой другой ситуации Ки Хун бы промолчал в ответ и, ведь разговор взрослых помешал бы малышке уснуть. Но это была не обычная ситуация, и он не мог оставить всё как есть. — Это сейчас так, — сказал Ки Хун. — А если я, например, сойду с ума? Проснусь одним утром — и перестану её признавать? Или стану агрессивным, буду кидаться на людей? Кто тогда о ней позаботится? — А что будет, если я умру? – просто спросил Джун Хо. — Никто ведь не застрахован. — Ну, а если меня снова посадят? Тоже ведь возможно, — заметил У Сок. — Что такого ты ещё собрался делать? — Да ничего, детектив, честно! — Я про то, — продолжил свою мысль Ки Хун, прижимая ребёнка чуть ближе к груди, — что я стар. И болен. И не совсем адекватен. И мало ли, что мне может однажды прийти в голову. И если вдруг день, когда я просто... Настанет...— и без того измождёное лицо приобрело болезненное выражение. Ки Хун побелел, как мел, морщины на его лице углубились, безбожно старя его, а пальцы нервно задрожали. У него, кажется, даже выступил холодный пот на висках. Джун Хо мельком подумал, что он выглядел бы сейчас совсем по-другому, не сунься он когда-то на эти треклятые игры. У Сок подумал, что у Ки Хуна, наверное, поднимается температура, вот его и лихорадит. Ки Хун думал о чём-то своём. –...И мы будем рядом с вами, господин Сон, – искренне ответил У Сок. – Если это действительно произойдёт, мы поможем вам обоим. И вам, и ребёнку. Ки Хун, по-совиному моргая, поднял на него ошалелый взгляд. Через мгновение послышалось тихое: — А мне-то зачем? Джун Хо очень захотелось устало провести ладонью по лицу. — Потому, — заговорил У Сок после небольшой паузы, — что в той ситуации, которую вы описали, помощь понадобилась бы и вам. Ки Хун, всё ещё поражённый до глубины души, продолжал во все глаза смотреть на собеседника. — С чего это? В такой ситуации жертва явно не я. — Ошибаетесь, господин Сон, — устало заметил бывший детектив, глядя в сторону. – Вы даже не представляете, насколько вы ошибаетесь. — Если это и случится когда-нибудь, господин Сон, – уверенно заговорил У Сок,— в этом не будет вашей вины. Нисколько. Я серьёзно. С вами же такое не по вашей воле произошло бы. Да ни с кем, по-моему, подобное не происходит по их воле. Никто не просит о проблемах с психическим здоровьем, господин Сон. Бывший детектив вновь подал голос: — Кроме того, если это действительно произойдёт, мы будем рядом. Мы не позволим ребёнку пострадать. Мы с У Соком бываем тут чуть ли не каждый день, и, если хотите, можем бывать чаще. Ну, я могу. У У Сока семья. — У тебя мать. — Я живу отдельно от неё, мы не так часто видимся. — И я всё равно не понимаю, — нахмурился Ки Хун. – Почему бы просто не забрать её у меня, без всех этих заморочек. Так было бы легче. И правильнее. Двое мужчин снова переглянулись. — Потому, — просто ответил У Сок. — Что она вам дорога. — И всё? — Нет, ещё вы хорошо о ней заботитесь. Ки Хун моргнул. — Как эгоистично. — Ну почему, господин Сон? — Потому, — тяжело вздохнул Ки Хун, — что вы оставили её мне, просто чтобы мне же было легче. Разве это справедливо — доверять младенца человеку, который в ином случае вздёрнулся бы на ближайшей балке? — Эгоистично или нет, — хмыкнул Джун Хо, — с ней всё будет в порядке. Мы только что вам объяснили, почему и каким образом. И, чуть тише: — Вы тоже имеете право на счастье, господин Сон. Что бы вы о себе ни думали. * С того довольно памятного диалога прошло где-то около месяца. И нет, Ки Хун не начал чувствовать себя лучше или оправданнее. Его с ребёнком ситуация казалась Ки Хуну верхом подлости и эгоизма. В его голове клубились мерзкие, тяжёлые мысли. Ночами, когда девочка — что удивительно для младенца — спала, он мог часами сидеть неподвижно, глядя в одну точку, и сжирать себя изнутри. Несколько раз он даже был в шаге от отправки девочки в приют. Не потому, что он не справлялся с заботой о ней, а потому, что очень боялся не справиться. Тем не менее, каждый раз, будь то на пороге детской или на водительском сиденье в уже заведённой машине, что-то заставляло его замереть и задуматься. Что-то, будь оно неладно, заставляло остановиться, сделать несколько глубоких вдохов и развернуться обратно. Это была очередная битва с самим собой, которую он, пока что, выигрывал. Джун Хо, верный своему слову, действительно почти поселился в отеле. Если раньше он просто приносил продукты и возился на кухне, то теперь, не слушая чужих возражений, помогал с остальной работой по дому. И в стирку вещи закинет, и сушиться их потом развесит, и полы помоет, и пыль вытерет. Одним словом, не друг, а домработница. Он даже попросил Ки Хуна научить его держать ребёнка на руках, хотя всего недели четыре назад старался к ней лишний раз не заходить. А всё для чего? Для того, чтобы и заботу о девочке у Ки Хуна частично отобрать. Вот подлец. Ки Хун как бы между прочим про себя задавался вопросом, когда же он успевает работать на своей новой работе. Да, кстати о работе: Джун Хо на пару с У Соком устроились в каком-то офисе на окраине Сеула. Ки Хун не спрашивал, но, скорее всего, эту конкретную работу можно было рассматривать как значитильный спуск вниз по карьерной лестнице. Особенно для бывшего детектива Джун Хо, который взял и устроился в месте, куда берут даже людей с судимостью. Но пока обоих мужчин всё устраивает, это явно не дело Ки Хуна. Возвращаясь к новому распорядку дня: Ки Хуну было неловко видеть Джун Хо в отеле первое время. Если до этого его навещали чтобы помочь, то сейчас за ним действительно присматривали, да ещё и по его инициативе. Осознавать это было очень странно и неловко. Неловкость, впрочем, быстро прошла, сменившись привычкой. Люди вообще могут привыкнуть почти ко всему, вот и Ки Хун смог. В какой-то момент нахождение Джун Хо настолько вписалось в повседневную рутину, что бывший детектив начал восприниматься почти как член семьи. Однако, несмотря на всё проведённое вместе время, Ки Хун так и не смог задать Джун Хо вопрос о его потерянном брате. Виноватые взгляды бывшего детектива, которые тот кидал на Ки Хуна, пока думал, что он не видит, наводили на мысль, что правда Ки Хуну вообще не понравится. А раз так, то, хотя бы ради своего психического здоровья, он пока не поднимал эту тему в разговорах. Куда же делось его природное любопытство? Да чёрт его знает. В целом, дни, как и раньше, проходили довольно однообразно. Он возился с ребёнком, иногда ел, иногда спал, а перед глазами постоянно маячили Джун Хо с У Соком. Казалось бы, относительно комфортная среда и устоявшаяся рутина должны были умиротворить и утешить Ки Хуна, дать ему время и силы хоть немного зализать старые раны. Как вы уже поняли, это было не так. И не только потому, что он ждал тёмной полосы после светлой. Со времён того разговора на кухне его совесть терзалась не только ситуацией с ребёнком. Вернее, не только ситуацией с этим конкретным ребёнком. Всё чаще ночами он беспокойно мечется по комнате из угла в угол, тревожно заламывая руки. Сигареты исчезают из пачек с удвоенной скоростью. Режим сна, только недавно пришедший в норму, вновь становится беспорядочным. Что-то не так, и он отчаянно не хочет признавать, что именно и из-за чего. * Свежесть ночного воздуха успокаивает расшатанные нервы, запах озона и мокрого асфальта заполняет лёгкие. Ки Хун делает глубокий вдох и ощущает, что впервые за долгое время может дышать. Он тяжело облокачивается на перила, мутными глазами всматриваясь в плохо освещённую ночную улицу. Пару лет назад, когда он находился в активных поисках места для тренировок, его привлёк отель именно в этом районе, и не просто так. Большинство туристических коттеджей, когда-то располагавшихся на этой улице, было снесено из-за их аварийного состояния. Человек, владевший и отелем, и коттеджами, сэкономил в строительстве последних, что в долгосрочной перспективе привело к падению потолка на несчастных туристов и громкому скандалу в СМИ. Бывшему бизнесмену пришлось бежать из страны и поспешно продавать оставшийся отель по дешёвке. Из-за сомнительной репутации района у следующего владельца не заладился здесь бизнес, и здание за почти символическую цену перешло в руки Ки Хуна. На тот момент это была удачная покупка. Вокруг не было ни души, и некому было вынюхивать что-либо о его планах или тренировках с незаконно купленным оружием. Сейчас же проживание здесь было невыгодно по ряду причин, таких как отсутствие продуктовых магазинов поблизости и частое отключение воды и света, но у Ки Хуна пока не было сил что-либо менять. Он задумчиво щурит воспалённые глаза и уже тянет руку в карман за сигаретой, когда видит вдалеке свет фар. "А вот и У Сок", — устало морщится Ки Хун, шарясь в карманах теперь уже в поисках зажигалки. Он, конечно, ничего против У Сока не имеет, просто конкретно сейчас ему не хочется видеть примерно никого. Когда машина подъезжает и паркуется, чужое появление не сопровождается громким "Здравствуйте, господин Сон!". Другой мужчина даже улыбается едва-едва, одними уголками губ. Видно, сильно устал сегодня. И всё равно ведь приехал. У Сок осторожно поднимается по ступенькам и тихо становится рядом. На ночную улицу смотрят уже вместе. Повисает довольно мирная тишина. Ки Хун, вначале напряжённый из-за присутствия другого человека, постепенно расслабляется. С каждой затяжкой тугой узел в груди ослабевает, а сердце перестаёт стучать в висках. Постепенно Ки Хун начинает чувствовать себя достаточно спокойным, чтобы краем глаза взглянуть на У Сока. Тот выглядит глубоко задумавшимся. Видеть его таким, с морщинкой между бровей и направленным вникуда взглядом, странно и непривычно. Ки Хуну даже страшно. У Сок поднимает обманчиво-весёлый взгляд на Ки Хуна и улыбается ему одними глазами. — Я вот сейчас от жены приехал, господин Сон. Она вам с ребёнком привет передавала. Ки Хун вскинул брови. — Ты рассказал ей обо мне? — Ну да, давно, — пожимает плечами У Сок. — Ей же нужно знать, где я так часто пропадаю. Мало ли, что подумает. — И что ты ей обо мне сказал? — Что у меня есть друг. У него, мол, умерла жена, и он остался отцом-одиночкой. Он проработал где-то на руководящей должности всю свою жизнь и заработал достаточно, чтобы спокойно уйти в декретный отпуск и не волноваться о деньгах. — Ну ты и насочинял. И как она к этому отнеслась? — Сочувствует вам, конечно! И иногда ворчит, что я тут слишком уж часто пропадаю, — пожал плечами У Сок. — Но вообще-то она не против. Была бы против — по ней сразу было бы видно. Не умеет она у меня искреннее недовольство скрывать... Вообще никаких искренних эмоций она у меня скрывать не умеет. Так что всё в порядке. Не совсем приятно было осознавать, что У Соку приходится так врать близким людям ради него. Во всяком случае, он не внёс раздора в семью У Сока. Это уже хорошо. — Если твоя жена вдруг захочет, чтобы вы больше времени проводили с ней, не принебрегай её желаниями. Благополучие твоей семьи должно быть у тебя на первом месте, У Сок. "Не наступи на мои грабли, У Сок". У Сок замялся, как бы вспомнив о чём-то. — Я вот давно хотел спросить, господин Сон... Ки Хун насторожился. — О чём? — У вас же есть семья, да? Ай, не зря насторожился. По больному. К чему он хочет подвести? — Да, есть. У Сок шаркает ногой по асфальту. Хмурится. — И вы с ней не связывались? Ну, с тех пор, как вернулись с последних игр? Ки Хун тяжело сглатывает ком в горле и едва не морщится. Какой бестактный вопрос. Что У Соку нужно? — Нет, не связывался. У Сок зачем-то кивает пару раз, глубоко вздыхает и заглядывает Ки Хуну в глаза: — Почему? Первым порывом Ки Хуна было послать У Сока и его любопытство куда подальше. Какое вообще его дело? Он что, близкий родственник? Давний друг? Нет? Ну и пошёл он! Однако секундой позже Ки Хун стыдится своих мыслей и всерьёз задумывается над вопросом. Почему не смеет прийти на могилу к матери? Почему не пишет, не звонит и даже не пробует как-нибудь обозначить, что он вовсе не забыл про них? Почему не находит в себе сил набрать знакомый номер? Чего он боиться? Упрёков? Обиды? Слёз? После минут пятнадцати усердных размышлений Ки Хун тяжело вздыхает. — Я не уверен, что она вообще хочет меня видеть, У Сок. — А она — это?... — Моя дочь. Раздаётся тихое "А-а", и других вопросов не следует, но что-то заставляет Ки Хуна продолжать: — Я знаю, что она не захочет меня видеть, потому что я непутёвый отец. Некудышный отец. Отец-бедняк. Я обещал ей приехать на её день рождения, но не приехал ни на следующий, ни на следующий за ним. Я не мог, понимаешь? Не мог. Я правда пытался себя заставить. Если не приехать, то хотя бы позвонить и объясниться. Репетировал речь перед зеркалом — слово в слово, с выражением — а потом, когда набирал номер, моё горло словно сжималось. Я помнил, что хотел сказать, я искренне хотел что-то сказать, но всё, что я мог сделать — это молча стоять с телефоном, приложенным к уху, слышать её голос и давить рыдания. Ки Хун глубоко затянулся и выдохнул дым через нос, щуря воспалённые слезящиеся глаза. — Как я ей позвоню? Даже если я смогу сказать хоть что-то, нужно ли ей это? Она уже выросла без меня, с любящими мамой, отчимом и иностранными друзьями. Сомневаюсь, что мне есть место в её жизни. Ещё затяжка. Выдох. — А вы позвоните, господин Сон, — ответил У Сок с такой сталью в голосе, что Ки Хун не может не обернуться на собеседника. Вид тот имел аномально серьёзный, и без намёка на свою привычную улыбку. — Позвоните и узнайте у неё. Скажите, что вы живы, что вы очень любите её и что вам очень жаль. — И что же, сработает? —А вы дайте ей шанс самой решить, сработает или нет. Если верить вашим словам, она достаточно взрослая, чтобы как раз самой решать, общаться ей с родителями или нет. — Я этому как-то препятствовал? — Вы приняли решение за неё, господин Сон. Сами решили, что вы ей не нужны. А если нужны? А если она хочет видеть вас в своей жизни? — И что же по-твоему, просто позвонить? — Ну да. — Как же у тебя всё просто, У Сок. — Зато у вас всё уже который месяц очень сложно,— тяжело вздыхает У Сок и кладёт голову на сложенные на перилах руки. — Вы, конечно, не обязаны следовать моим советам, господин Сон. Я знаю, что лезу не в своё дело, простите. Я даже заикаться на эту тему не должен был, — виновато морщится он. — Правда, простите. * Ки Хун не держал обиды на У Сока. Его понять можно, они там с Джун Хо, наверное, заколебались наблюдать за его молчаливой драмой. Но если бы он мог вернуться в прошлое на неделю назад, то пресёк бы тот разговор на корню. Потому что он породил такие противоречия в душе Ки Хуна, что хоть вешайся. Под рукой очень часто лежит телефон. Новый, хороший. Джун Хо вынудил купить недели две назад. Если только... Нет. Если только она не... Нет. Нет, нет, нет. Нет. Ни за что. Ни в жизнь. Нет. * В конечном счёте он проигрывает этот спор с собой. * Калифорния, три часа дня. Удивлённая Сон Ка Ён отвечает на звонок с незнакомого корейского номера.