Stepfire

      Новый Орлеан пах приправами, дождём и жизнью, которую он не чувствовал.       Клаус шёл по Френчмен-стрит, с руками в карманах и расстёгнутой рубашкой, чуть растрёпанный после долгого дня. Город звучал джазом из окон баров, светился огнями витрин и знал, как прятать боль за красивыми фасадами. Он научился у него.       Он не возвращался в Мистик Фоллс. Ни разу за десять лет. Говорил с отцом по видеосвязи. Отвечал братьям коротко. С Лиз Форбс не пересекался вовсе первые лет пять, потом они уже пересекались на вечерах компании отца в других городах. Ни разу не задал ни одному из них вопросы о ней. Как выпустился — отписался от аккаунта школы. Удалил всех общих друзей кроме Деймона, но он сразу уловил одно единственное правило.       Имя Кэролайн он научился обходить стороной. Как ожог, который больше не болит, но кожа там всё ещё не такая, как раньше.       Он свернул за угол, где уличные музыканты играли легкий блюз. Замедлил шаг. В их музыке было что-то правдивое, — почти болезненно откровенное. Он вытащил сигарету, хотя не курил вот уже два года, и просто держал её между пальцами, как оправдание тишине.       — Ты сегодня мрачный.       Камилла подошла сзади и легко сжала его локоть. Она была в платье цвета мёда, её улыбка была мягкой, усталой. Красивой. Настоящей. Она всегда была настоящей.       — Я просто устал, — он ответил тихо, не оборачиваясь. Камилла молча кивнула, поняв.       Она не задавала вопросов, когда он молчал. Не пыталась вытащить из него то, что лежало глубоко. Это и делало её удобной. Надёжной. И… абсолютно чужой.       Они шли рядом, как пара, которая знает друг друга давно. Уже слишком давно, чтобы по-настоящему удивлять или волновать.       — Мама хочет начать подготовку к свадьбе, — сказала она легко, словно говорила о походе в магазин.       — Конечно, — он кивнул, а внутри у него не дрогнуло ни одной струны.       Он не думал о свадьбе. Не думал ни о каком будущем. Всё, что он строил, теперь было из кирпичей компромиссов и равнодушия. Он принимал то, что имеет, как человек, который давно выбрал не чувствовать.       Любить Камиллу? Он не мог.       Но с ней было легко. А после Кэролайн, он искал именно это — тишину внутри.       Они остановились у уличного художника, который выставил рисунки на мостовой. Один из них, - девушка в белом, стоящая под дождём, врезался Клаусу в грудную клетку. Он не мог объяснить почему.       — Красивая, — Камилла сказала о картине.       — Да, — Клаус согласился. Слишком быстро.       Он отвёл взгляд и снова пошёл вперёд. Камилла осталась выбирать открытки. Он же стремился к единению с мыслями.       В его жизни всё шло правильно. Он сделал всё, как нужно: получил степень, открыл галерею, был на пороге выгодного брака. Всё правильно. Всё — кроме сердца.       Потому что каждую ночь, ложась спать, он всё ещё вспоминал светлые волосы, взгляд, в котором он видел себя настоящего, и губы, от которых когда-то отрёкся.       Её имя всё ещё жило в нём, как тайный код, запускающий вены.       Он шагнул в тень арки, зажёг всё-таки сигарету. Сделал затяжку. В голове тихо прозвучала мысль: «А если бы тогда всё пошло иначе?».       Он остался стоять под аркой, сигарета догорала между пальцев, а асфальт под ногами блестел от недавнего дождя. Солнце уже давно село, и город начал жить своей ночной, немного пьяной жизнью. Смех, музыка, шаги… всё казалось таким далёким от него.       Клаус провёл рукой по щетине. В висках стучала мысль, которая приходила к нему всё чаще: «Я поступил как трус.»       Он мог бы бороться. Он мог бы тогда всё рассказать про Лиз, про угрозу Майкла, про то, что это была не его воля, а капкан, ловушка, в которую его загнали ради будущего, ради тишины, ради её безопасности.       Но он не сказал.       Он испугался. Не за себя. За неё.       Он знал, что Майкл мог сделать. Знал, что у её матери хватит влияния, чтобы разрушить всё, что Кэролайн тогда строила. И он выбрал молчание. Выбрал холод и жестокость, чтобы оттолкнуть её.       Сыграл подонка. Потому что так было проще не для него, а для неё.       — Ты никогда не узнаешь, если просто отпустишь… — выдохнул он сам себе.       Пять лет назад он был уверен, что делает правильно. Сейчас он чувствовал только горечь и чёткое понимание: он потерял её не потому, что не любил, а потому что не смог выстоять.       Он вспомнил, как она смотрела на него в тот последний раз. В утро перед его выпуском. Она стояла у школьных шкафчиков и, кажется, совсем не слушала, что ей говорил Тайлер. Это было растерянно. Но с надеждой. С обидой. И болью. Чистой, открытой. Она тогда не поняла, почему всё рушится, почему он так резко отрезал их связь. И он ей не объяснил. Потому что если бы объяснил — она бы осталась. А он не имел права позволить ей остаться, зная, что её мать и его отец никогда не дадут им шанса.       Но теперь?       Теперь всё, что у него было, это сигарета, город, который его не знал, и тень, которую отбрасывало её имя в его душе.       Он вгляделся в дорогу, по которой к нему уже направлялась Камилла, и впервые за долгое время в груди шевельнулось желание вернуться назад. Исправить. Понять, есть ли ещё шанс.       И небо над улицами Нового Орлеана словно дрогнуло в ответ.       Майклсон жил в просторной квартире в историческом районе. Красный кирпич, французские балконы, старинные лампы. Здесь царил порядок. Холодный, функциональный уют — ничего, что напоминало бы о той юности, о спальне, где она пряталась под простынёй, смеясь, когда кто-то стучал в дверь.       Теперь рядом с ним была Камилла. Умная. Добрая. Спокойная. Она не задавала слишком много вопросов и не ждала от него великой любви. Её семья ценила статус Клауса, а он стабильность, которую давала эта связь.       Они обручились весной. Без страсти, но с вином, кольцом и фотографией в Instagram. Камилла часто смеялась:       — Ник, ты слишком серьёзен. Словно влюбиться это преступление.       Он улыбался. Но не отвечал.       Иногда они вместе ужинали в ресторане на углу, с живой музыкой и видом на реку. Камилла рассказывала о новых выставках, волонтёрских проектах, книгах, которые читала. Он слушал, но мысленно часто уносился назад. В те пропитанные уютом вечера, когда она — Кэролайн — садилась к нему на колени и дразнила его за неловкие признания.       И каждый понедельник он встречался с Деймоном Сальваторе. Старый друг. Хронический ироник. Тот, кто знал слишком много.       Сегодня они сидели в баре, где играл блюз, и Деймон, откинувшись в кресле, лениво посмотрел на него:       — Ты выглядишь так, будто хочешь кого-нибудь ударить. Или уехать в Тибет, — Деймон щелкнул пальцами и указал на свой пустой бокал.       Клаус отпил виски.       — Я женюсь, — с усталостью выдохнул он.       — Вот и повод. — Деймон усмехнулся. — И спрошу в сотый раз, ты ее любишь, друг мой?       — Это не имеет значения.       — И всё же ты всё ещё её вспоминаешь.       Клаус замер. Пульсация в теле напомнила ему, что он живой.       — Кого?       Деймон насмешливо посмотрел на друга и отпил свой напиток. Все в его взгляде говорило, что вопрос Клауса полная бутафория и все это понимают.       — Ты знаешь кого. Маленькую блондинку с глазами, которые врываются в голову и живут там годами, — проговорил Деймон, а после улыбнулся. — Достаточно поэтично описал?       — Не заводи.       Деймон посмотрел на него долгим взглядом. А потом легко, как бы мимоходом, бросил:       — Так и не хочешь о ней ничего знать?       Тишина между ними уплотнилась.       — Ты же знаешь, стоит только меня попросить и я расскажу.       Клаус поднял взгляд.       Тусклый свет бара отражался в его глазах, и в них впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. Боль. Интерес. Надежда.       Но он не спросил. Только выдохнул:       — Значит, она жива.       Деймон хохотнул.       — О, да. Более чем. Но… не всё так просто, друг.       И что это значит? Как это расценивать? Сердце так и норовит дать команду своему ротовому аппарату задать интересующиеся вопросы, но мозг включается в работу быстрее, отрезвляя его. Теперь уже поздно. Много воды утекло. У нее, очевидно, своя жизнь.       — Это в прошлом, Сальваторе, — хрипит Клауса, отворачиваясь.       На телефон приходит сообщение от Камиллы. Она присылает свое фото в одном белье, что выглядит и правда горячо и спрашивает, не соскучился ли он.       Вот какая у него теперь жизнь.

***

      Квартира наполнялась мягким светом настольных ламп. Камилла стояла у кухни, в шёлковом халате цвета слоновой кости, наливая в бокалы красное вино. От неё пахло жасмином, дорогим уходом и спокойствием. Тепло и правильно. Как в красивой открытке.       Клаус сел на диван, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Его плечи были напряжены, мысли — рассеяны.       Камилла подошла ближе, передала бокал, села рядом, скользнув рукой по его колену.       — Ты сегодня другой.       — Не знаю, вроде такой же, — ему страшно не хотелось ее обманывать, она слишком хорошая для него, но…       Она чуть склонилась к нему, коснулась его шеи губами.       — Может, я помогу тебе расслабиться?       Он не отстранился. Но и не ответил. Целовал её, как будто по инерции. Ее губы со вкусом вишни и горькостью вина казались слишком напористыми. И когда её пальцы начали расстёгивать его рубашку, он внезапно замер. Странное ощущение скользнуло по его спине, уходя к затылку. Деймон сегодня посеял зерно раздумий, маленькое желание приоткрыть завесу. И теперь вся его голова была словно из ваты.       — Я… скоро приду. Мне нужно ответить на одно письмо. Это по работе и срочно.       Камилла удивлённо моргнула, но кивнула и с лёгкой улыбкой направилась в спальню.       — У тебя ровно десять минут. Потом я иду за тобой.       Он остался один. Совершенно не знал зачем соврал. Но ему словно действительно страшно необходимо выветрить из головы чужой образ. В их с Камиллой комнате и так слишком мало места. Там всегда есть третий лишний. Надо с этим заканчивать. Уже десять лет прошло, о чем он думает?       Чтобы отвлечься, Майклсон разблокировал телефон. Привычно листал новостную ленту, глядя в пустоту.       По пальцам пробежался холодок. Что-то кольнуло в ребрах.

      «Один из самых ожидаемых ароматов сезона — Revenant, от Кэролайн Сальваторе, молодой звезды мира парфюмерии. История о боли, возрождении и силе женственности…»

      Сердце Клауса сжалось. Он перечитал ещё раз. Потом ещё. Фотография.       Она. Взрослая. Уверенная. Роскошная. Но всё та же.       Блондинистые волны. Стали короче, чуть ниже плеч. Чёткие скулы. Тот самый взгляд — упрямый и ранимый одновременно.       Сальваторе.       Он прищурился. Что это значит? Вышла замуж? Ну, конечно, вышла, почему не должна была? Она же не Клаус, который готов страдать годами и еле-еле решился на брак с Камиллой. Или же просто изменила фамилию? Но тогда выбор странный. Сальваторе… Много вопросов появилось к Деймону. Слишком много.       Пальцы дрожали, когда он открыл контакты.              Деймон взял не сразу, заставив понервничать.       — То, что ты хотел рассказать мне, — голос у него был глухим, почти срывающимся. — Ты знал всё это время.       На том конце линии тишина, потом ленивый смешок:       — Наконец-то. Привет, Ник. Сколько лет, сколько драм.       — Говори.       — Ты уверен?       Клаус закрыл глаза.       — Да.       С той стороны послышались странные звуки, будто Деймон пытался выбраться откуда-то.       — Точно?       Клаус закрыл глаза от злости и его кулаж сжался.       — Тогда слушай внимательно… — начал Деймон.       Но едва он вымолвил эти слова, в коридоре послышались лёгкие шаги, и спустя мгновение Камилла выглянула из-за угла, приподняв бровь:       — Клаус? Ты идёшь?       Он встретился с ней взглядом. На секунду замер.       — Извини, Кам. Дай мне ещё пару минут.       Она слабо улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень:       — Никаких минут, Клаус, я итак тебя долго жду. Мой будущий муж, что за дела, а? — она сказала это слегка игриво.       Когда она скрылась, он вернулся к трубке.       — Я перезвоню. Позже. И ты выложишь мне все, что знаешь.       — Как всегда — на своём месте, приятель. Только не тяни ещё лет пять. Но, если честно, все, что я тебе расскажу во вред мне же самому и я надеюсь, что ты будешь джентльменом.       Клаус отключил звонок и опустил телефон. В груди что-то медленно пульсировало. Не боль, не страх, не радость. Просто давление. Как будто кто-то сжимал его изнутри.       Он встал, прошёлся к окну. За стеклом — влажные улицы Нового Орлеана, огни витрин, прохожие, смех. Всё, что давно стало привычным фоном его жизни. Но в эту секунду — казалось ненастоящим. Как декорации.       Сальваторе.       Почему это имя? Почему не Форбс?       Он даже не знал, с кем она сейчас. Или счастлива ли. Или вообще…       Он сжал зубы. Что ему вообще до этого?       Ты десять лет не появлялся. Сам её оставил. Сам закрыл дверь. Теперь какое ты имеешь право?       Но разум не справлялся с тем, что начинало просыпаться внутри. Слишком живо. Слишком резко.       Ты просто хочешь убедиться, что с ней всё хорошо. Вот и всё. Просто — узнать. Услышать её голос. Одно сообщение. Один звонок. И — точка.       Но он знал себя. Это никогда не было бы точкой.       Её образ — с фотографии, с той самой чёртовой новости — въелся под кожу. Её глаза. Её поза. Её сила.       Как ты вообще допустил, что она стала такой без тебя?       Он облокотился о стену, медленно опуская голову.       Ты был трусом тогда. Ты выбрал самый лёгкий путь: разрушить всё — сам. Прежде чем это сделают другие. Но она… она заслуживала другого.       Шорох ткани — Камилла, снова проходящая мимо.       Он повернулся, встретился с ней глазами. Она была нежной, заботливой, терпеливой. И — совершенно не той.       Он хотел быть с кем-то, кто не трогает его глубоко. Кто не срывает кожу до живого. С Камиллой всё было понятно. Без неожиданностей. Без боли. И это было почти комфортно.       Но сегодня он впервые понял: комфорт — это не жизнь.       Кэролайн Форбс… Или уже не Форбс? Ты ещё в её истории, Клаус? Или давно — пыль на полке?       Он не знал.       Но впервые за годы — хотел узнать.