Монолог госпожи А-Дуо

      Всю жизнь меня называют ласково, будто пытаясь уберечь от грубости этого мира. Ха, они не знали какой вырастет их дочь! Мать учила меня прилежности — всегда убирай грязное белье в корзину. Всегда ставь палочки на подставку, а не оставляй, злым духам на смех, в чашке с рисом. Не разбрасывай грязные башмаки с прогулки…       Но разве меня это чему-то учило? Нравоучения…       Отец умер когда мне было три года, его я не помню, а мать так и не стала авторитетом, скорее нянькой. Да, она меня любила и любит, и я люблю её так же трепетно, но слушаться? Кого я слушалась? Кто был для меня главой? Даже Сына Неба я таскаю за бороду, а если бы знали, что я делаю с ним в постели, забили бы палками. Как же громко он выкрикивает моё имя… А я всё пью, пью и думаю, как хорошо было бы, будь я мужчиной. Но я и так на половину мужчина — разве можно назвать женщиной, ту, которая уже не может рожать детей.       Благородный человек знает только долг, низкий человек знает только выгоду — пусть я и являлась племянницей прежнего императора, и двоюродной сестрой тогда ещё наследника, я была никем, девочкой, дочерью чиновника внешнего двора ответственного за канцелярию, хорошо хоть не евнуха. Если бы евнухи могли иметь детей, как говорят в легендах — когда раз в столетие при восходе Луны над рисовыми полями Поднебесной пролетает дракон…       Высшее человеколюбие не принимает во внимание родственных связей — наверное, по благородству мерзкой души жены бывшего императора, я и была брошена на растерзание юному наследнику. Я должна была его развлекать, для чего меня обучили всем премудростям постели и как правильно сесть на янский корень чтобы выглядеть более значимой. Такова судьба всех девочек попавших в гарем и желающих стать кем-то, нежели остаться простой служащей.       Кто знал, что наследник, такой абсолютный дурак, влюбится в меня? Я ведь была и сама невинна, чему я могла там его научить? Как правильно трепыхаться на моём как обрубок (наполовину от мужского, наполовину от женского) теле? Главное не как выброшенная на берег рыба, мой дорогой. И даже «обучая» наследника, я не упускала возможности поиграть. Однажды я поспорила с наследником, что разделю с ним постель если промолчу весь день, и тогда он велел нарядить меня мужчиной и мы отправились с ним на охоту.       Он знал мою страсть к скачкам и надеялся разговорить в минуту азарта… И я скакала так быстро, будто упитанная кобыла подо мной способна была взлететь в небо и унести меня прочь от моей судьбы простой игрушки этого ненасытного наследника. Земля несущаяся снизу, топот копыт и два бегущих кролика впереди. Как понять кто из этих кроликов самка, а кто самец, когда они так бегут, борясь за свою жизнь?       И я боролась… И я закричала: «Больше так не могу, лучше просто выгони меня, сделай нищенкой, я буду побираться, но не буду игрушкой».       И в тот день я проиграла. И в небо взметнулась не я, а мой испуганный вскрик.       Большие и средние реки не брезгуют принимать ручейки и горные потоки, чтобы наполнить себя и тем самым быть великими — так и мужчина не побрезгует никакой женщиной, даже той которая его ненавидит, но покажет свою хватку, покажет, что он может возжелать любую, и надругаться над ней, вывернуть саму её суть, прожевать и выплюнуть. В ту ночь наследник брал меня будто в последний раз! Его руки метались по моему телу, сжимали маленькие груди (разве не любил он большие, зачем ему я?), а его крепкое тело покрывало линии моего тела, стирая их. Расписные ленты и шали путались у нас в ногах, ханьфу были сброшены на пол…       «Если в тебе недостаток веры, то бытие не верит в тебя», — так писал Лао-Цзы. Так разве мало во мне было веры? Я возносила почести небожителям, я молилась Небесам в храме, читала сутры, но бытие всё равно решило меня проклясть, я запала в душу принца своей неприхотливостью ни в чём: как от темы для беседы про гарды ятаганов, неуклюжие стихи или подарков в виде нефритовых подвесок на мою тонкую как у цапли шею.       Бросить девушку к нелюбимому, чужому и чуждому человеку— убить в её душе веру в любовь. Не было больше для меня страха небесной кары! И что ещё можно сделать со мной, убить? — так пусть убивают. Не было и милости небожителей — глухи они и слепы, сидят там в своих золотых дворцах, а копошение людей для них — не более чем для нас копошение жуков под ногами.        Я металась по огромной кровати, искала что-то тяжёлое чтобы огреть моего мучителя по голове и прекратить это всё, но не находила ничего кроме чашки с лимонной водой, для ополаскивания рта после сна… И зорких глаз внимательного евнуха, что в углу комнаты наблюдал за моими страданиями и всё записывал! На каждый мой стон — запись, на каждый стон наследника — запись, под его кривыми пальцами расцветали иероглифы для описания моей боли.       Каждый мой вскрик — занятый форпост противника, бумага евнуха — карта завоеваний его господина. Какое унижение — мои задранные ввысь и раскинутые врозь ноги, разметавшиеся слипшиеся от пота волосы, масленая лампа тускло освещавшая наши с наследником голые тела и наблюдатель евнух. Позже наследник, став Императором, отменил эту мерзкую практику евнухов что должны были записывать каждое соитие императоров и наследников.       Наверное он сделал это из-за меня, возможно моё израненное сердце хотело так думать, в своих отчаянных мечтах. Опрометчиво… Но тогда, когда всё кончилось, я лежала на его груди и, плача, просила: «Выгони его», — и громогласное: «Пошёл вон, не мучай её!» — кажется сделано было для меня, но наследник не мог понять, что единственный мучитель в комнате только один. Он сам!       После той ночи я уже вскоре не могла скакать на лошади, лазать по крышам и пить крепкое вино. И причиной этому стал мой округлившийся живот. Первое время я скрывала беременность, я ненавидела растущий во мне цветок. Цветы — все мы были цветами, потомками императрицы-матери. Я знала, что рождение ребёнка от наследника навсегда запрёт меня в четырёх стенах дворца — лучше бы сразу, погребли заживо.       «Потеря есть начало размножения, множество — начало потери». Этот ребёнок был моей личной потерей, потерей всего. Сначала, при его зачатии — веры, а теперь даже слабой надежды на то, что буду хоть однажды свободна. Отныне я мать. Возможно мать избранника Небес. Если и быть матерью императорского отпрыска, то тогда и матерью нации.       «Вот и доигрались…» — оповестила я наследника о беременности.       «Вот до чего доводят проделки!» — обрадовался он.       Обрадовался! И ещё сильнее возлюбил меня… Теперь я всегда должна была быть рядом — много съедать тёплой пищи, не смотреть на уродливые вещи, (куда убрать красивое, но не для меня, лицо наследника?), читать философские трактаты и слушать приятную музыку. Но наследнику быстро наскучило читать мне философию мудрых старикашек. Он больше веселил меня, в клубах благоприятных благовоний, мы разучивали с ним хождения на руках.       Как-то не смотря на мой, уже весьма мешающий в беге и лазании по стенам живот, забрались на крышу беседки, откуда я под наш совместный смех, наблюдала, как наследник падает раз за разом, пытаясь пройти всю покатую крышу на руках. Я было, забылась, попробовала повторить, как же он подлетел ко мне, как сокол налетает на кролика… схватил на руки, и строго велел не пытаться, беречься.        «Ты уже не уберёг, что уж теперь…» — хотелось ответить, но я не могла.       Ребёнок в чреве рос, и казалось что живот мой сделался таким большим, будто я проглотила Луну. Наследник подарил мне нефритовый браслет, ещё один я получила от матери, но вот от свекрови так и не дождалась, даже став главной наложницей и готовясь стать супругой.       «Без браслета не выйти замуж».       В день, когда должна была состоятся церемония, я упала. Какая нелепость, подвернулась нога, из-за живота не увидела полы ханьфу Императрицы и наступила на него — будто мало было поводов для неё меня не любить — всегда считала неотёсанной, взбалмошной, говорливой, похабной девчонкой. Императрице было двадцать шесть, мне семнадцать, всего девять лет разницы, я даже старше на год её сына!       Изначально она даже пыталась делать вид, что относится ко мне по дружески, но потом… Наверное её смутило, то как я засматриваюсь на евнухов, которые часто проводят время друг с другом? Ах, мужская любовь — самая крепкая и верная. Или может тот случай, когда она не вовремя зашла в покои наследника, именно в тот момент когда я, задрав ханьфу, показывала ему задницу, кажется мы тогда играли в зверей и я была обезьянкой… Так что такого?       Не понимаю я эту суровую женщину высеченную как из камня статую, ходит всегда молчаливо в окружении своих служанок и только озирается по сторонам, будто от всех ожидая подвох, даже от мимо пролетающей птицы. Невзлюбила императрица меня после тех случаев, как и не любила сейчас, когда я вот-вот должна была произвести на свет их драгоценный цветок, и продолжить династию.       Хоть бы это был мальчик! Ведь будь это девочка она повторит мою несчастную судьбу. Я была почему-то в этом уверена и не желала ей такой участи. Но как завелось в роду Хуа, первым всегда на свет появляется сын. Если будет сын, то Небеса и Боги на них: «В последний раз я обращаюсь к вам! — прошептали тогда мои губы — Пусть хотя бы сын будет свободным!"       Пусть никогда не угаснет в нём этот огонь, что пылал и во мне, огонь желания воли, пусть живёт по своему, и пусть эти стены не сгубят его, не выдернут как сорняк, бросив в общую компостную яму всех бывших императоров, чьи имена уже не помнит история. Пусть запомнится он всем, как помнят нашу мать прародительницу. Или, Небеса! — пошлите ему кого-то кто на этот путь свободы собственной воли, сможет его направить!       Но в тот день я упала, сломала нефритовые браслеты: и подаренный матерью, и подаренный наследником. Ударилась животом, и у меня отошли воды, церемония была отменена. Императрица не приказала своим служанкам помочь мне подняться, лишь выпрямила свою и без того прямую как жердь спину, подняла высоко голову и горделиво спросила меня не ушиблась ли я, и не помешает ли мой хромой вид церемонии. Но потом, заметив на подоле моего ханьфу следы, уже велела слугам готовить меня к родам.       Схватки сначала слабые, всё нарастали. За годы заточения во дворце, будучи любимой игрушкой наследника, я давно разучилась плакать, какое проклятое место этот дворец, где и плакать нельзя, а только быть приятной, быть красивой, а разве приятны и красивы для кого-то чужие слёзы? Особенно если этот кто-то избалованный наследник. Лишь раз позволила себе разрыдаться, когда у меня болела голова весь день, а наследник не унимался, просил станцевать ему, загадать загадку или высмеять его жидкие усики.       Тогда жалела я, что нет у наследника бородки, пусть даже самой маленькой, как дёрнула бы за неё! И почему ему так нравилось, когда я смеялась над ним, над походкой, над слабо проявляющейся мужественностью, и даже над святыней всех мужчин — над его очень крупным янским корнем… Извращенец! Тогда, когда разболелась моя голова, я заплакала впервые при наследнике, а он, на удивление, не рассердился, а пожалел. Какой же он был красный, как цветок мака, обнял меня, после выбежал куда-то, и быстро вернулся с лекарем, который дал мне лекарство.       Так, вспоминая это в схватках, я вновь впервые за долгие годы заплакала… Этот ребёнок хотел меня убить. Такова значит судьба, я родилась чтобы и не пожить вовсе, побыть развлечением наследника Небес, потомка великого Дракона, потомка тех, кто объединил семь земель, а потом сгинуть как тысячи и тысячи несчастных девушек до меня. Такова судьба тех, кто попал в гарем, и не смог добиться высот.       Не отравила вовремя более красивую наложницу, не изуродовала её, не испортила ей ночь с наследником или императором, подговорив евнухов, не родила благополучно сына. Как много этих девушек, этих несчастных душ, и скоро стану я одной из них — думалось мне тогда, — похоронят меня где-то за стенами внутреннего дворца, поставят камень с иероглифом имени и забудут навсегда. Может наследник принесёт цветы, постоит на моей могиле немного, но однажды тоже забудет.       Моя смерть будет, наконец, значить освобождение от униженности, из угнетённости и никчёмности. Проходили часы мучительных схваток, я корчилась, кричала, звала маму, императрицу, всех служанок поименно, даже покойного отца и того звала. Не звала только одного, того кто был виноват в моих мучениях — наследника. Ненавидела его больше всего на свете тогда. Хотела унизить его, растоптать как жука.       Безмерно было моё горе. Рожать от ненавистного человека, несчастное дитя, которое будто чувствуя в каком месте и у кого рождается не хотел появляться в этом мире. Представлялось мне уже в бреду от боли, что упирается он своими маленькими ручками и ножками, а я такая злодейка хочу его исторгнуть из себя. Я рвалась к жизни, не смотря на мысли о смерти, сжимала своё угловатое тело, грубыми, большими, будто мужскими руками цеплялась за подвешенные узелки тканей, держалась за них, и тужилась… Тужилась…       Но ребёнок не шёл. Тогда забегали вокруг лекари, служанки сменяли одна другую, придерживая меня, но норовя сами вот-вот упасть в обморок. А я всё кричала… Кричала… Уже не звала никого, а просто вопила бессвязно, единым потоком. И в крике моём было всё отчаяние моей загубленной жизни. Какая же не справедливость — я получаю во владение жизнь, а затем меня лишают её… Ради появления новой жизни…       Так пишут мудрые мужи. Как же они боятся смерти, и как они любят жизнь, как противятся на поле битвы что бы её у них отняли, но ни один из них не умер, давая жизнь другому.       А мой путь тогда был предрешён — мне и не начавшейся ещё жизни внутри меня. Никто жизнь не успел подарить моему неудачливому ребёнку. Сгинет и будет похоронен вместе с матерью, и забыт, не получив даже имени.       Но потом за пеленой из слёз и пота, что струился со лба на мои пышные ресницы, я видела его. Доброе лицо, мягкий утешающий голос. Он заставил меня выпить что-то с ложки, как потом я поняла, это был опиум. Выпить ещё и ещё… Я глотала белёсую жидкость, и боль уходила, вытекала из меня — пока втекал спасительный нектар.       — Благослови вас небеса… — прошептала я одними губами.       Тот лекарь улыбнулся, самой мягкой улыбкой из когда-либо виденных мной, кажется даже мама так не улыбалась над моей колыбелькой. Голова стала тяжёлая, боль уже не разрывала меня изнутри, она была, но где-то будто далеко, словно как в детстве ныли резавшиеся зубы сквозь сон, мешая ярким, и тёплым сновидениям, но не пробуждая. Тогда мне тоже сильно-сильно захотелось спать — вот и смерть?       «Такая она — как сон? — подумалось мне. — Что же, тогда она и не так уж страшна».       Но вдруг! Боль вновь вернулась, но гораздо острее и больнее чем прежде! Боль, словно удар молнии, резанувшая низ моего живота…       — Это смерть? Тогда понятно, почему её все страшатся, она по настоящему кошмарная, — вновь подумалось мне.       Мое тело исчезло, превратившись в одно единое средоточие боли.       Живот снова обожгло чем-то — я попала в Диюй? Я закричала не по-человечески совсем, а словно по звериному, за этим криком не слышала, что мне говорят, не понимала, что со мной делают. Я лежала не в силах пошевелится, будто сто цзиней упало на меня разом… Пытка продолжалась так долго, и одновременно будто прошло лишь мгновение. Из меня вытягивали что-то, вытаскивали, выедали, меня обгладывали до костей, чтобы вновь наполнить внутренностями.       Потом была темнота, не такая какая бывает ночью, а гораздо темнее, острее, злее. Но почему-то я знала, что моё сердце бьётся, как и маленькое сердце другой, новой жизни, которая сегодня всё-таки появилась на свет. Появилась потому, что, теперь я уверена, желало воли, независимости и жизни. Все мои муки были не напрасны, и как же намучалось моё дитя ради того, чтобы дышать под небом которое простирается без всяких границ и оков, и зовёт нас всех под свои своды, словно говоря, свобода не то что даруется, а то, за что стоит бороться, ведь и птица не взлетит, если не взмахнёт крылом.       Тяжёлые глаза не хотели открываться. Но я открыла их. И первое, что начала искать — ребёнка. И сильна всё же материнская любовь. Не понимала я раньше своей мамы, когда она волновалась за каждый мой шаг. Теперь я боялась не за свою жизнь, не обращала даже большого внимания на боль в животе, которая продолжала рвать меня как кинжал невидимого убийцы.       Не могла подняться, беззвучно звала кого-то. Хотелось пить, было холодно. Меня растёрли чем-то, я пахла травами — приятный запах, навсегда запомнила как приятно пахнут целебные травы. Укутали в несколько одеял, замотали ноги, я чувствовала, как туго перевязан мой живот.       — Что случилось, где мой ребёнок? — только этот вопрос волновал меня. — Он ведь жив? Скажите…       Нашлись у меня тогда силы крикнуть, кому кричала сама не знаю, наверное, вопрошала саму судьбу.        — Он жив! — ответил мне знакомый ненавистный голос, это был наследник.       Он сидел возле моей кровати на стульчике. Сгорбленный, тихий, совсем не тот балагур, к которому я успела привыкнуть.       Неужели наследник бывает и таким, с застывшими жемчужинами слёз в глазах, с дрожащим голосом, с несмелыми движениями, а ведь всегда такой бойкий в проказах, когда сбегали в город, через тайный лаз, который мы вместе нашли, переодевшись простолюдинами. И особенно бойкий в постели… А порой даже дерзкий, когда пытался защитить пусть и одну девочку, приглянувшуюся его отцу, от горькой участи.       А сейчас сидит, и весь трясётся. Ему в руки служанка отдаёт большой ворох одеял. «Зачем это?» — я даже попыталась засмеяться. — «Мне и так уже тепло, даже жарко…» Но в одеяле кто-то был, копошился, резво так как змейки, когда мы их с наследником заставали врасплох и ловили.       — Мальчик, у нас родился сын, какой чудесный, посмотри!       Я запомнила эти слова наследника, будто их отпечатали у меня на глазах крупными иероглифами. Увидев своего маленького сына, розовощёкого, с пушистыми как и у меня ресницами, и такого лохматого, я всё же позволила себе засмеяться, и даже боль в животе не могла остановить меня. Наследник тоже улыбнулся.       — А-Юэ! — крикнула я.       — Имя или прозвище? — спросил наследник.       — Как пожелаешь… — ответила я.       Луна! Почему-то вспомнилась мне Луна, и ведь ещё вчера ходила, будто Луну проглотив, и вот она передо мной, возьми на руки и ослепнешь от её блеска, такой сияющий, пусть он сияет очень ярко, и радует глаз любого, кто на него посмотрит, как радует своей красотой и сама Луна. Мы долго сидели с наследником — он на стульчике, а я на подушках и смотрели на наше дитя…       Потом наследник заговорил:       — Не могу без тебя жить А-Дуо, давно проникла ты в меня в каждой точке тела, своими речами, своими забавами, своим смехом! — я слушала и не перебивала. — Моя истома… Нет для меня никого краше, хоть и многих девушек я приглашал в свои покои. Ты наверное обижалась?       «Нисколько», — хотелось ответить, но я не перебивала.       — Но понял я отныне, что только ты желанная, мила моему сердцу. Мысли мои о тебе, сны мои о тебе, и когда ты едва не умерла рождая на свет нашего сына, я понял, что на веки тобой пленён, и ничто никогда не изменит моего решения, ты моя единственная возлюбленная, — Наследник передал А-Юэ служанке, а сам упал на мои ноги горько заплакав.       А я впервые назвала его по имени, а не «Ваше Высочество» — Хуа Цзяо Ян. Гладила и гладила его по голове, прощая за всё. Любя.