Картинки на створках ширмы

Йонои не помнил, чтобы свадьба старшей сестры была настолько суетным делом. Может, потому что ему тогда было девятнадцать, и все заботы легли на плечи отца и матери, а теперь он был старшим мужчиной в семье. К счастью, большую часть организации взяла на себя семья жениха. Йонои оставалось лишь подготовить их дом к нидзикаю, второму дню. Раньше многие зажиточные семьи гуляли по целых пять дней кряду, но после войны всё стало скромнее. И к лучшему. В любом случае, он был рад увидеть маму, дядю, племянников и сестёр. А они остались в восторге от заморских подарков и заморского гостя, которого Йонои привёз с собой. Видя, как дети окружили Джека, одетого в кимоно из его гардероба, Йонои ощущал нечто вроде облегчения. Хакама оказались коротковаты из-за разницы в росте, но этого никто не замечал. Рукава хаори открывали загорелые сильные запястья Джека. Он сидел в тени каштана и лихо играл колодой карт, показывая племянникам фокусы. Кажется, внимание ему нравилось. – Нии-сан! – голос младшей сестры пронзил знойный воздух. Йонои оглянулся. Саю спешила к нему в стареньких сандалиях по песчаной дорожке. Для неё приготовили белоснежное кимоно, затканное цветами, но сегодня она ещё была младшей дочерью большой семьи, и бегала по двору в разношенной привычной одежде. – Нии-сан, поможешь? Тётя говорит, стол с подарками надо украсить журавликами, и просит сложить семьдесят штук! – Семьдесят? – Йонои внутренне содрогнулся. – Да! Пожалуйста, нии-сан, – она сложила ладони с наманикюренными ноготками. Йонои посмотрел на неё, потом на тётю, что стояла в нескольких ярдах и строго взирала на них. Потом – на Джека, который от карточных фокусов перешёл к фокусам с монеткой. – Хорошо, – он кивнул, – скажи, что вечером я займусь этим. – Вот спасибо! – Саю улыбнулась, – я так хочу, чтобы всё получилось… Кавасэ говорит, все эти традиции сейчас уже лишние, что надо смотреть в будущее, но мне они нравятся. – Кавасэ-сан просто деловой человек. – Ужасно деловой! – Саю цокнула языком, заработав от Йонои укоризненный взгляд, – мне иногда кажется, что я – его любовница, а женат он на работе. Зато, может быть, его компания откроет офис в Киото, и тогда не придётся уезжать. Йонои улыбнулся. – Ниигата крупный город, тебе не будет там скучно. – Да, но там сплошные верфи и заводы, никаких парков, никаких гор! – Море рядом…. – Ветрено! – Саю скривила губы. Йонои покачал головой. Сестра его дразнила. – Это замужество даст тебе статус, – сказал он наконец, – положение, которого не добиться никому из нашей семьи. Саю опустила голову и поводила сандалей по песку, вырисовывая полукруг. – Я не жалуюсь, нии-сан, не думай. Кавасэ хороший. К тому же всё поровну, кому-то из нас везёт в статусе, а кому-то – в любви, – она улыбнулась и бросила взгляд в сторону Джека, так изящно, как умеют только женщины. Жар смущения волной облил Йонои. Он знал, что сестра о чём-то догадывается, но не думал, что она решится высказать это вот так, напрямую. Впрочем, Саю долгое время оставалась единственным человеком, кому он мог доверить сокровенные мысли и страхи. Ничего удивительного, что она мгновенно распознала суть их связи с Джеком. – Я… – начал он, но запнулся. Нужно было что-то сказать, но слова не шли. Не оправдываться же ему, в конце концов? – Всё в порядке, нии-сан. О вашем секрете никто не узнает. Матушка, правда, будет весь вечер подбирать тебе невест из знакомых, но ты уж потерпи. Саю подмигнула, совершенно по-детски, и Йонои не сдержал улыбки. Они ещё немного поговорили, вернее, говорила Саю, а Йонои слушал. Он почти не знал, что происходит в жизни дальних родственников и общих знакомых, за исключением того, что писала сестра в письмах, но письма шли долго, и у неё накопилось множество новостей и сплетен. Она пересказывала их с жаром, достойным актрисы на сцене, и Йонои подумал, что ничего не изменилось со времен юности. Что ж. Ему очень приятно было знать, что её отношение к нему ничуть не охладело. / – Нии-сан! Матушка просит тебя зайти к ней в кабинет. Звонкий голос сестры разнесся из комнаты по всему дому. Йонои отложил бумажную фигурку журавля. Джек вскинул голову, словно чуя недоброе, но Йонои покачал головой. – Я скоро вернусь. Практикуйся, у тебя уже не так плохо получается. – Сколько этих чертовых птиц тебе ещё надо? – Около пятидесяти. Джек фыркнул. – Я сойду с ума. Они будут сниться мне. – Это хороший знак, – Йонои улыбнулся, прикрывая за собой сёдзи. Но стоило комнате исчезнуть за створками, как улыбка сошла на нет. Мама редко пользовалась кабинетом, и по общему мнению в семье это означало, что она в плохом настроении. Йонои смутно догадывался о сути беседы. И оттого медлил. В кабинете практически не было мебели, кроме столика, за которым домашние писали письма. Три свитка висели в токономе – Йонои знал каждый из них наизусть, мог вспомнить до черточки, закрыв глаза. Сейчас его мать с веером в руках сидела на татами у одной из стен. Рядом стояла лампа. Столик, обычно занимавший центр комнаты, был сдвинут в сторону, и от этого она казалась более пустой и неуютной, чем была. Йонои присел у входа в комнату и почтительно склонился. – Ока-сан. – Йонои-кун. Как давно ни от кого он не слышал такого обращения. Мама, происходившая из обедневшего аристократического рода, безукоризненно чтила традиции, словно всё её существо, вся суть держалась исключительно на них, и любое изменение нанесло бы непоправимый урон не только её душе, но и организму. – Проходи. Лампа отбрасывала мягкий желтый свет на небольшое пространство вокруг себя, выхватывая из темноты не всю комнату, а лишь часть ее, и оставляя углы в синеватой тени. Йонои сел. – Хорошо ли вы добрались? Стало быть, от традиций не будут отступать и здесь. Йонои ступил в привычную колею светской беседы, и поразился, как легко разговор поехал по ней. Словно и не было долгих лет вдали от дома. – Да, мама, благодарю. Путь долгий, но оттого ещё приятнее ступить на родную землю. – Виделся ли ты со всеми? – Да, мама. Жаль было узнать об отце Масаки-сана. Кивок. Что ж, первую проверку он прошёл. – Как твое здоровье? – Нога иногда болит, но я не смею жаловаться. – А! Это неудивительно при том климате, где ты теперь живёшь, – мать повела плечами, и Йонои напрягся, увидев это, – в этакой сырости только и будут кости болеть. Йонои всегда поражался умению матери сочетать идеально выверенный этикет с некоторой грубостью. Словно родовой аристократизм покрылся налётом сельской пыли, в которой она росла. – Как ваше здоровье, мама? – спросил он, стараясь звучать искренне. Он и в самом деле хотел знать, переживал, и всегда по многу раз перечитывал в письмах те строчки, которые касались матери. Но сейчас казалось, что он это только разыгрывает. Может быть, потому, что он подспудно ждал совсем другого. Ведь его позвали сюда не ради обмена любезностями. – Будда милостив! Справляюсь. Разумеется, сердце моё болит за всех детей, особенно тех, что далеко от дома. Вот оно. Йонои наклонил голову, выражая сожаление. – Печально это слышать, мама. Но Саю будет в хорошей семье. – Я говорю не о ней. Что держит тебя у англосаксов уже семь лет? – Я работаю. – Работаешь, – хмыкнула мать. – Перевожу книги и документы. Мне хорошо платят, и к тому же у меня там друзья… – Этот англичанин, которого ты привёз? У него глаза демона. Она даже не представляла, насколько была права. Йонои сдержал усмешку – чтобы не давать лишнего повода для вопросов. – Джек хороший человек. Мы знакомы, – он с усилием сглотнул слюну, – ещё с войны. Он помог мне освоиться в первый год. – Вы работаете вместе? – Нет, он юрист. Мать смерила его взглядом. – И где ты живешь? Йонои сглотнул. – У Джека. Мы... Мы делим дом. – Как университетские товарищи? Ох, и посмеялся бы Джек над этим предположением! Но Йонои сейчас было не до смеха. Он молчал, не зная, что ответить. Солгать не мог, сказать правду не решался. – Примерный сын, каким я тебя раньше считала, не стал бы молчать перед матерью. Раньше считала. Фраза больно ударила куда-то в самое нутро. А Йонои даже не знал, что там ещё есть что-то, способное чувствовать боль от таких слов. – К чему говорить, если вы и сами всё поняли, мама, – ответил он и тут же прикусил язык. Какая дерзость! И самое странное – в собственных словах ему чудилась интонация Джека. Мама права, он давно уже не примерный сын. – Как ты смеешь! – воскликнула она. Сложенный веер с треском обрушился на татами – в одном дюйме от сложенных в почтительном жесте рук Йонои, но он почти ощутил эту боль. Учителя военной академии были куда менее милостивы. – Простите, мама, – он склонился до самого пола. В комнате повисла тишина. Йонои слышал, как звенит под потолком комар. – Не думаю, что тебе нужно моё прощение, – наконец сказала мать. Сердце у Йонои сжалось до боли. – Ты послужил к славе семьи, воюя в великой императорской армии, – продолжила она, – но видно правду говорят, общение с европейцами портит даже самые стойкие души. Теперь ты бросаешь мать и сестру ради этого британца, и хочешь жить в их сырой грязной стране. Пускай. Она помолчала. – Раз единственный сын мне не опора, я найду другого. Жених Саю, слава богам, достойный человек. Может быть, я перееду к ним. Йонои выпрямился. Мать сидел с идеально прямой спиной, но смотрела в сторону. Её профиль, некогда точёный, а теперь огрубившийся, чернотой прорисовывался на сёдзи, как в театре теней. Она ждала ответа. – Вы правы, мама, – наконец произнёс он, – жених Саю достойнейший человек. Я уверен, как бы ни обернулось дело, он поведёт себя подобающим образом и не оставит вас. Кроме того, Саю не допустит этого. – Это всё, что ты скажешь мне? – Да, мама. Мне жаль, что я не оправдал ваших надежд. Я хотел бы.... – Довольно! Веер в материной руке со щелчком раскрылся. Йонои вздрогнул. Какое счастье, что Саю не пользовалась ими, предпочитая китайские на ручках, иначе он бы дергался от этих звуков, как припадочный. – Я не хочу более слушать тебя. Я тебе не указ, поступай как знаешь. Но знай, что хоть я и люблю тебя, твоего выбора я не одобряю, и не одобрю никогда. Ни эту страну, – она наклонила голову, глядя исподлобья, – ни эти отношения. Сказав так, она снова отвернулась в сторону и стала обмахиваться веером. Движения были резкие, но от Йонои не укрылась дрожь в её руке. Ему вдруг стало до ужаса печально. Он понял, что не ему одному этот разговор дался тяжело. И всё же слова уже были сказаны. Он молча встал и поклонился. – Позвольте мне остаться до конца торжеств. – Разумеется, иначе это будет неприлично. К тому же Саю меня не простит. Последняя фраза была произнесена совсем тихо, но Йонои услышал. И почти через силу улыбнулся. / Когда он вышел от матери, его все еще немного потряхивало. Он присел на скамью перед прудиком и закурил. Сад в бумажных гирляндах и фонариках смотрелся нарядно, ярко – но излишне пёстро, на взгляд Йонои. Глаз, поначалу цепляясь за каждую мелочь, быстро уставал от обилия красок. Нет, ему больше всего нравилась ранняя весна, когда зелень только-только пробивалась, а цветов не было вовсе. И тем не менее, даже так природа успокаивала. Йонои следил за мелкими рыбками в пруду и чувствовал, как дрожь из груди уходит. Неужели он не знал, что так будет? Знал, конечно. Выбрал игнорировать. Или даже не придал значения, как многому не придавал значения после войны. Годы жестокости, смертей, крови и боли сделали его невосприимчивым к мелочам обычной жизни. Душа покрылась мозолью, как кожа. Оставалось одно, что по-прежнему вызывало эмоции – Джек. Джек заставлял его чувствовать вину, нежность, любовь, обиду – чувствовать, как живого. Не как мертвеца с куском железной руды вместо сердца. И когда Джек появился и протянул руку – Йонои принял её, не задумываясь. И ни о чём не жалел. Так или иначе, выбор сделан. Йонои не был склонен рассматривать их отношения как везение или невезение, ему скорее виделась насмешка богов. Столкнуть их в ужасный момент в худшем месте на земле, дать ощутить голодающим вкус сладости, и тут же отобрать, оставив в пустоте, в неведении, а потом столкнуть вновь, вернув троекратно нерастраченные чувства. Если боги умеют шутить, то это вполне в их духе. Но Саю оказалась права в другом. Им повезло жить в согласии. Легенды, книги, кино изобиловали историями о страстной любви, погубившей одного или обоих, разрушающей семьи, города и страны. Любви возвышенной и необыкновенной, но неспособной выдержать реальность, где изо дня в день приходится искать компромиссы и биться об острые углы чужого характера. Они – выдержали. И, может, это и было самым прочным подтверждением его выбора. / Нидзикай был в разгаре, когда Йонои заметил, что Саю куда-то утащила Джека. Больше заинтересованный, чем обеспокоенный, он тем не менее отправился в сад, и застал их на скамеечке под старым клёном. – Скажите же, Джек-сан, он хорошо спит? У моего брата есть привычка не сомкнуть глаз до рассвета и потом жаловаться всем окружающим, как несправедлив мир. Прямо некуда деться! – Что вы, Саю-тян, он жалуется на мир даже если спит по двенадцать часов. Думаю, он просто ворчун. – И то верно! С этим характером ничего не поделаешь, – Саю рассмеялась. Конечно же, сестра улизнула с банкета, чтобы поболтать и посплетничать. Джек был идеальной мишенью, чтобы выведать подробности их жизни в Англии. Йонои, ощущая смесь неловкости и досады, приблизился к ним так, чтобы как можно дольше оставаться в тени. Саю обмануть было нетрудно – увлечённая разговором, она не смотрела по сторонам. А вот Джек... Уже приближаясь, Йонои заметил, как напряглась вся его фигура. Дрожь прошла по развороту плеч. Йонои оставалось каких-то три шага, прежде чем он мог бы эффектно появиться из темноты и напугать болтунов, и!... Хоп! В один длинный, нечеловеческий пружинистый прыжок Джек оттолкнулся от скамьи и налетел на Йонои. Йонои, не ожидавший этого, повалился на землю, и они покатились по траве прямо к ногам взвизгнувшей Саю. – Джек-сан! Нии-сан! Хохоча, Джек отпустил его из захвата и откатился в сторону. Йонои вскочил. Этот дьявол почувствовал его спиной! У него горело лицо, но благо в темноте заметить румянец было трудно. Приняв сердитый вид, Йонои скрестил руки на груди и встал над Джеком, все еще валяющимся на траве. Саю звонко рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Джек продолжал хохотать, да так заразительно, что Йонои пришлось приложить усилия, чтобы не улыбнуться. Он злился, но уже только по инерции. Лицо Джека светилось задором, и любая досада испарялась, как дымок в свежей летней ночи. Ещё больше Йонои оторопел, когда Джек поднялся, отряхнул одежду и согнулся перед ним в почтительном поклоне. – Прости меня, Йонои, – сказал он по-японски, – я перегнул палку. Саю отвернулась и сделала вид, что любуется мотыльками в сумерках. Йонои не мог вымолвить ни слова. Он принял это за шутку, почти хотел обидеться, но Джек был серьёзен как никогда. Йонои знал – это почтительный поклон перед высшим по положению. Он сам рассказывал Джеку о тонкостях этикета, когда они готовились к поездке, сам показывал, какой угол наклона приличиствует той или иной ситуации, а ещё он знал, что у Джека отличная память. – Я не сержусь, – Йонои быстро склонился в ответ, – рад видеть, что вам весело. Джек примирительно улыбнулся. Йонои вдруг подумалось, что он очень хорошо смотрится в кимоно. Обычно европейцы в традиционной одежде выглядели смешно, а то и глупо, но не он. Более того, ему явно нравилась свобода, которую давали традиционные фасоны. А ещё Джеку нравилась сама Японии, несмотря на обилие правил. Которые он, впрочем, нарушил уже четырежды за два дня. – Да, – подала голос Саю, – я просила твоего друга внимательно следить за твоим сном, чтобы ты не угробил себя раньше времени. – Ты же знаешь, Саю, мне не требуется много времени для сна. – Поэтому ты и вырос таким угрюмым, – возразила она, – что даже в детстве не спал. Мама говорила... – Довольно! Саю ошарашенно замолкла. Йонои смягчил тон. – Возвращайся к гостям. Нехорошо, что молодая жена пропадает надолго с праздника. Тебя искал дядя, и лучше тебе узнать, что он хочет, пока он не напился до поросячьего визга, – Йонои улыбнулся, – и побудь со всеми. А то уедешь с мужем и пропадешь совсем. – Что ты! Он пообещал, что будет отпускать меня к матушке так часто, как я захочу. Я только так согласилась за него выйти. Саю встала, раскланялась, сверкая озорной улыбкой, и убежала по тропе к дому, ловко подобрав полы наряда. От вина и жаркой погоды она была румяная, и казалась совсем юной, как на старых фотографиях. Может, подумал Йонои, её секрет в этом. Может, никогда не терять детской очарованности миром – путь к счастью. Но для него эта дорога давно была закрыта. Джек присел на скамью и закурил. – Если она узнает, что это я не даю тебе спать по ночам, она меня, наверное, убьёт. – Убьёт, – согласился Йонои. – Не могу отделаться от мысли, что для твоей семьи я просто странный иностранец, который увязался за их сыном и испортил его. – Саю так не думает. – А другие? На это ему нечего было ответить. Даже если Джек не понял, о чём мать говорила с Йонои, он наверняка слышал тон её голоса. Прочие вели себя безукоризненно вежливо, ни разу не отступив от этикета при встрече гостя из Британии, но Джек отлично умел смотреть сквозь ширму. Недаром семь лет прожил бок о бок с японцем. Йонои оторвался от созерцания пионов, уже ронявших лепестки. Джек сидел, непривычно молчаливый, и окурок тлел в его руке красным угольком. Редко, очень редко его можно было видеть таким – разве что на утро после кошмаров, но и они, слава богам, в последний год приходили всё реже. Йонои нащупал его запястье, спрятанное под темной тканью, и обнял ладонью. Аккуратно, как если бы оно было фарфоровым. Джек фарфоровым не был, но иногда делался очень хрупким. Как и Йонои. Как и все люди. – Разве важно, что скажут другие? Джек качнул головой, но не решился посмотреть на Йонои. – Для меня, может, и нет. Я всего лишь гость. Но для тебя? – Я сделал выбор, – сказал Йонои, – давно. И не отступлю от избранного пути. Джек поднял взгляд. В сумерках его зрачки походили на старинные серебрянные монеты разного достоинства. Йонои перешёл на английский: – И я выбрал тебя. Следующие мгновения Йонои вспоминал ещё очень, очень много раз. Потому что впервые на его памяти Джек Селльерс, Бесшабашный Джек, его злой дух, британский дьявол – покраснел. И внезапно Йонои понял. Все закаты, все цветы, которые он когда-либо видел, все листья клёнов, сливовый сироп, свежий тунец, яшма и мякоть арбуза – все они были цвета его румянца. Будто вся жизнь готовила Йонои к тому, чтобы увидеть это. Не сдержавшись, он сжал запястье Джека крепче, оглянулся, убеждаясь что тропинка пуста, и быстро поцеловал его в щёку. – Теперь идём. Нельзя исчезать надолго, это неприлично. Джек молчал. Молчал, пока Йонои торопил его встать со скамейки, молчал на дорожке, молчал, когда троюродный дед Йонои встретил их и утащил играть в тосэнкё. Заговорил только глубокой ночью, в тишине, прерываемой шумом ветра в кронах. Йонои последний раз обошёл сад – друзья и родственники, оставшиеся на ночь, разбрелись по комнатам. Светало. Джек сидел на краю веранды, свесив босые ноги. – Не спишь? – спросил Йонои. – Слишком много всего. Йонои отлично понимал. Ему и самому не хотелось в постель, напротив – он чувствовал себя бодро. Но его волновало другое. – Ты ни слова не сказал за вечер, Джек. Всё в порядке? – А? Да, – Джек кивнул, подобрал ноги и скрестил их, – я всё думаю о твоих словах. Йонои приблизился и сел рядом. – И что же? – Я бы себя не выбрал, будь я на твоем месте. Додумался. – Но ты не на моём месте, – строго сказал Йонои, – к счастью. Джек помолчал, глядя в сад. В предрассветном мареве пейзаж был черно-белым, как кинолента, и в самом деле завораживал. Йонои не признавался сестре, но несколько раз он сидел без сна целую ночь, чтобы поймать именно такой момент, потому что он особенно хорошо получался тушью и углём. – Ты мог бы завести семью, – тихо. Йонои глубоко вздохнул. Потом встал, ушёл в темноту комнаты и принялся разбирать одеяло. – Не решай за других, Джек. Я сделал свой выбор и не намерен его менять. Он помолчал, слушая цикад. Фигура Джека, всё такая же неподвижная, темнела одинокой горой на фоне неба. Красивый вид. Именно такой, какой он хотел бы видеть по утрам, прежде чем сесть рядом, чтобы гордая гора не тосковала в одиночестве. Йонои незаметно улыбнулся своим мыслям. – Давай спать, Джек. Уже пора.