Гарри Поттер и Тайна слепого дара

Тяжелые дубовые двери зала снова распахнулись, впуская не просто холодок коридора, а саму тьму, сгустившуюся в человеческих формах. Гарри сидел на своем месте справа от Волдеморта, его пальцы бессознательно сжимали край стола под роскошной тканью камзола. Он чувствовал знакомую руку Темного Лорда, лежащую на его бедре поверх бархата — не просто жест обладания, а якорь, заявка на защиту. Но сегодня якорь казался хрупким перед тем, что вошло. Первой ворвалась она. Не просто вошла — заполнила пространство, как взрывная волна. Ее аура ударила Гарри в лицо — дикая, неуправляемая, пропитанная фанатичной преданностью и… яростной, неутоленной ненавистью, направленной прямо на него. Беллатрикс Лестрейндж. Гарри услышал ее шаги — быстрые, резкие, как удары кинжала по камню. Он почувствовал, как воздух вокруг нее вибрирует от неистовой, едва сдерживаемой энергии. Ее коленопреклонение было стремительным, почти яростным, а клятва верности вылетела из ее глотки хриплым, страстным шепотом, который резал слух. — Жизнь, кровь, душу — все к стопам вашим, Мой Лорд! Навеки! — В ее голосе горело безумие, и Гарри отчетливо ощутил, как ее взгляд, жгучий и ненавидящий, скользнул по нему, словно физический ожог. Он невольно съежился, чувствуя ледяную руку Волдеморта, чуть сильнее сжимающую его бедро — предупреждение и успокоение. Следом за ней, словно тени самой Беллатрикс, вошли Родольфус и Рабастан Лестрейнджи. Их ауры были холоднее, жестче, как полированная сталь. Расчетливые. Безжалостные. Их шаги были синхронными, тяжелыми. Коленопреклонение — безупречным, военным. Клятвы — рублеными, лишенными эмоций Беллатрикс, но от этого не менее страшными. — Верность до гроба, Мой Лорд. — Меч и щит воле вашей. Их коллективное внимание, холодное и оценивающее, тоже коснулось Гарри. Он чувствовал его как давление, исследующее его слабость, его место рядом с их божеством. Его ладони вспотели под столом. Затем вошел Тиберий Нотт. Его поступь была медленной, вдумчивой. Аура — густой, как болотный туман, пронизанный холодным интеллектом и амбициями. Его коленопреклонение было церемонным, клятва — выверенной, как параграф закона. — Моя преданность — фундамент вашей империи, Мой Лорд. Нерушима и вечна. — Его взгляд, когда он поднимался, скользнул по Гарри с ледяной аналитичностью, словно он взвешивал стоимость недвижимости. Гарри почувствовал себя экспонатом под микроскопом. И последним… Барти Крауч Младший. Его шаги были не такими, как у других. Легче? Нервнее? Гарри уловил едва слышное покачивание, как у ребенка, едва сдерживающего возбуждение. Его аура… она была странной. Темной, да, пронизанной той же преданностью, но… менее сфокусированной? Более… открытой? Лишенной взрослой расчетливости Лестрейнджей или холодного ума Нотта. Его коленопреклонение было быстрым, почти небрежным, а клятва выпалилась на одном дыхании: — Всё ваше, Мой Лорд! Всё-всё! Жизнь, магия, всё! — И когда он поднялся, его взгляд… Гарри почувствовал его. Не ненависть Беллатрикс, не холодный расчет Нотта. Интерес. Чистый, почти детский интерес. Как будто он увидел новую, очень важную игрушку своего кумира. И этот взгляд был направлен прямо на Гарри. Не оценивающий угрозу, а… любопытствующий. И в нем не было презрения Снейпа. Было что-то иное. Они заняли места. Беллатрикс — напротив Гарри, ее ненависть была почти осязаемым жаром. Лестрейнджи — по бокам, их холод давил. Нотт — чуть поодаль, его туманная аура висела тяжелым покрывалом. Барти сел ближе к концу стола, но его взгляд, полный этого странного, немого вопроса и одобрения, не отрывался от Гарри. Начались доклады. Сухие, кровавые, пропитанные страхом и смертью. Беллатрикс, задыхаясь от восторга, докладывала о очередной чистке в Отделе Тайн — Гарри сжал кулаки под столом, вспоминая Сириуса. Родольфус монотонно перечислял устраненных чиновников Министерства, сопротивлявшихся новому порядку. Рабастан говорил о подавлении волнений в гоблинских кланах — цифры, звучавшие как приговоры. Нотт докладывал о манипуляциях с наследствами неблагонадежных, его голос был бесстрастен, как стук метронома. Гарри сидел, стараясь дышать ровно. Он чувствовал их коллективную тьму — жажду власти, крови, разрушения. Она давила на него, как физическая тяжесть, вызывая тошноту. Он невольно прижимался к Волдеморту, ища опоры в его прохладной, непоколебимой силе. Рука Темного Лорда никогда не покидала его бедро, а иногда его пальцы слегка сжимались — молчаливое напоминание. Барти Крауч почти не говорил. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел. На Волдеморта — с обожанием щенка. На Гарри — с тем самым заинтересованным, изучающим взглядом. Когда Волдеморт отдал ему краткий приказ о координации действий с гоблинами-коллаборационистами, Барти выпалил: — Сделаю, Мой Лорд! Лучше всех! — И затем, его голос, внезапно обращенный через стол, прозвучал ясно, с неподдельной, почти простодушной радостью: — И… и поздравляю, Мой Лорд. С новым милордом! — Он кивнул в сторону Гарри. — Теперь у вас точно всё будет хорошо. Он… он как надо! Тишина повисла густой паутиной. Беллатрикс издала едва слышное шипение, как разъяренная кошка. Лестрейнджи и Нотт замерли. Гарри почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Милорд. Как Нарцисса тогда. Но от Барти это прозвучало не как вежливость или вынужденное признание статуса, а как искренняя, почти восторженная констатация факта. Как будто Гарри был новой блестящей игрушкой его кумира, и Барти искренне радовался за Волдеморта. Волдеморт не изменился в лице. Лишь его пальцы на бедре Гарри сжались чуть сильнее на долю секунды. — Достаточно, Барти, — его голос был ровным, но в нем прозвучал стальной оттенок, обрывающий любые дальнейшие комментарии. — К делу. Барти тут же замолчал, но его взгляд на Гарри оставался все таким же заинтересованным и одобрительным. Гарри, сквозь смущение и страх, почувствовал неловкую, робкую искру… чего-то похожего на благодарность? За эту странную, безумную поддержку. Он не видел, но ощутил направленность того взгляда и, преодолевая ком в горле, едва заметно кивнул в сторону Барти, уголки его губ дрогнули в попытке ответной, смущенной улыбки. Прием казался вечностью. Когда Пожиратели, наконец, получили отставку и скрылись за дубовыми дверями, унося с собой сгусток своей темной энергии, Гарри почти обмяк на стуле. Тишина зала, теперь лишь нарушаемая потрескиванием огня в камине, казалась оглушительной после их присутствия. Он все еще чувствовал жгучий след взгляда Беллатрикс, холод Лестрейнджей, тяжелый анализ Нотта… и этот странный, детский интерес Барти. — Пойдем, Гарри, — голос Волдеморта прозвучал рядом, тихо, но властно. Его рука легла не на бедро, а на плечо Гарри, помогая ему подняться. Гарри встал, чувствуя, как дрожат его ноги. Они шли по длинным, тихим коридорам обратно в крыло Волдеморта. Гарри молчал, погруженный в хаос мыслей и ощущений. Волдеморт не торопил его, его шаги были размеренными, рука на плече Гарри — твердой и направляющей. Только когда дверь в их — их теперь, без сомнения — спальню закрылась за ними, отгородив их от мира, Гарри выдохнул. Он стоял посреди комнаты, лицом к камину, ощущая его тепло, но не видя пламени. — Я… я не знаю, как это чувствовать, — начал он, голос тихий, сбивчивый. — Они… все они… Беллатрикс… она хочет меня растерзать. Лестрейнджи… они как ледянные машины. Нотт… он смотрел на меня как на вещь. Они все… — Он сглотнул, пытаясь найти слова. — Они все сумасшедшие. В каком-то смысле. Злые. Жестокие. Но… Он замолчал, поворачиваясь туда, где чувствовал присутствие Волдеморта. — …но Барти. Он… он другой. Немного. Он тоже сумасшедший, да. Но в нем… в нем что-то человеческое? Детское? Он… он обрадовался. За тебя. Когда назвал меня милордом. И… и они все… они же тоже люди? — В его голосе звучало искреннее, мучительное недоумение. Столкновение с абсолютным злом в человеческом обличье, с его разными, ужасающими гранями, оказалось сложнее, чем он ожидал. Даже Барти с его странной простодушной жестокостью. Волдеморт подошел к нему. Его руки легли на плечи Гарри, разворачивая его к себе. Пальцы поднялись, коснулись его лица, смахнули воображаемую пыль со лба, провели по линии бровей. Жест был неожиданно нежным. — Они инструменты, Гарри, — произнес он, его голос был низким, лишенным осуждения или оправдания, просто констатирующим. — Мощные. Преданные. Опасные. Их души… деформированы верой, страхом, жаждой силы. Барти… его разум сломан давно, пытками отца и собственными демонами. В нем остались лишь обломки человека, замешанные на фанатичной преданности мне. Да, в этом есть жалкое подобие… человечности. Но не обольщайся. — Его пальцы остановились на виске Гарри. — Ты видишь — чувствуешь — их суть. Верную, но темную. Это знание — твоя защита. Ты не обязан любить их или понимать. Ты обязан знать, с кем имеешь дело. И помнить, что их верность — мне. А моя защита — тебе. Он не стал говорить банальностей о человечности злодеев. Он дал Гарри правду, холодную и четкую, как его собственные глаза. И в этой правде была своя жесткая опора. Гарри кивнул, прикрыв веки. Он чувствовал усталость, опустошение после встречи, но и странное облегчение. Он выдержал. Он увидел — почувствовал — врагов. И выжил. Под защитой самого страшного из них. — Пойдем, — снова сказал Волдеморт, уже мягче. Его рука скользнула с плеча Гарри вниз, обхватив его талию. Он повел его не к дивану, а к огромной кровати. — Ты устал. Отдохни. Он помог Гарри снять формальный камзол, потом шелковую рубашку. Движения были практичными, но лишенными прежней отстраненности. Когда Гарри остался в мягких брюках и футболке, Волдеморт уложил его на прохладные шелковые простыни. Сам прилег рядом, не раздеваясь, опершись на локоть. Его пальцы снова нашли волосы Гарри, начали медленно, ритмично расчесывать спутанные пряди. — Ты справился, мой мальчик, — прошептал он, и в его голосе, обычно таком бесстрастном, прозвучали нотки того самого, редкого одобрения. — Хорошо справился. Гарри вздохнул, уткнувшись лицом в подушку, ощущая прохладные пальцы в своих волосах. Страхи, образы Пожирателей, ледяные взгляды и странный, безумный восторг Барти — все это начинало тонуть в теплой волне усталости и этого невероятного, пугающего успокоения, что исходило от человека рядом. Здесь, в этой комнате, за толстыми стенами, под его рукой, мир снова сузился до точки безопасности. И пока пальцы Волдеморта продолжали свой гипнотический танец в его волосах, Гарри позволил себе погрузиться в темноту не сна, а забвения, зная, что за этой темнотой его ждет только одна, неизменная реальность — он. Его Темный Лорд. Его защитник. Его непостижимая, пугающая и единственная опора. Кабинет, куда привел Гарри Волдеморт перед очередным собранием, был иным. Совсем иным. Не личные покои с камином, книгами и призраком уюта, а место власти. Огромное, холодное, высеченное, казалось, из единой глыбы темно-серого мрамора. Высокие, узкие окна, больше похожие на бойницы, пропускали скупой, рассеянный свет, не согревая. Воздух пахнет пылью веков, холодным камнем и едва уловимым озоном древних защитных чар. Пол — полированный до зеркального блеска мрамор, отражающий тусклые блики с потолка, где вместо привычного балдахина или росписи — голые каменные своды, пересеченные ребрами жесткости, как скелет гигантского зверя. В центре — не стол для совещаний, а огромный, тяжелый топографический стол. Не деревянный, а вылитый из черного, матового металла, похожего на обсидиан. На его поверхности мерцали и переливались не карты, а сложные, трехмерные проекции — схема Министерства Магии с подсвеченными коридорами и кабинетами, карта Британии с помеченными точками волнений, даже динамичная схема движения патрулей в Хогсмиде. Магия висела в воздухе над столом плотным туманом, управляемая невидимыми рунами по краям. Стены были пусты. Ни портретов, ни гобеленов, ни оружия для украшения. Только гладкий, холодный камень. Лишь у дальней стены, напротив входа, возвышалось кресло. Не трон, но нечто близкое к нему — высокое, с прямой спинкой, высеченное из того же черного камня, что и стол. Ни бархата, ни позолоты. Абсолютная функциональность и подавляющая мощь. Перед креслом — небольшой столик из черного дерева с единственным предметом: идеально отполированным черным шаром, в котором, как в темном льду, застыли мерцающие звездочки — вероятно, магический коммуникатор или детектор лжи. Волдеморт занял кресло, его темная фигура сливалась с камнем. Гарри стоял чуть позади и справа, на специально обозначенном небольшом возвышении — не часть собрания, но присутствующий. Ему было не по себе. Этот кабинет высасывал тепло, давил пустотой и холодом камня. Даже рука Волдеморта, не лежавшая на нем сейчас, не могла полностью рассеять гнетущую атмосферу. Вошли те же пятеро: Беллатрикс, чья дикая энергия казалась особенно неуместной в этой гробнице; Родольфус и Рабастан, чья холодная расчетливость лишь усиливала мраморный холод; Нотт, чей аналитический взгляд скользнул по проекциям на столе с профессиональным интересом; и Барти Крауч, который, войдя, замер на секунду, оглядев кабинет широко раскрытыми глазами, как ребенок в огромном музее, но тут же сосредоточился на Волдеморте, загоревшись фанатичным восторгом. Коленопреклонения здесь, в этом пространстве, казались еще более церемонными и жуткими. Клятвы звучали гулко, отдаваясь эхом от голых стен. Начались доклады. Сухие, лаконичные, как пули. Беллатрикс, сдерживая дрожь возбуждения, докладывала о подавлении инакомыслящих в Отделе Магических Игр и Спорта. Рабастан — о новых налогах на магических существ, вызвавших ропот в Косом переулке. Нотт — о юридических тонкостях захвата очередного поместья. Волдеморт слушал, его алые глаза скользили по мерцающим проекциям, пальцы сведены шпилем. Гарри стоял, стараясь быть невидимым, впитывая ледяную жестокость их слов. И тогда, как гром среди ясного неба, в кабинете материализовался Люциус Малфой. Он был бледен, как мрамор стен, его обычно безупречный вид слегка растрепан, на лбу — испарина. Он даже не стал преклонять колено, лишь резко склонил голову в глубочайшем поклоне, его голос, обычно бархатный, сорвался на хриплый шепот. — Мой Лорд! Срочные вести! Восстание в Отделе Магического Правопорядка! Группа авроров, предположительно связанных с орденом, захватила сектор А! Они освободили заключенных, в том числе Грозного Грюма! И… — Люциус сглотнул, — …и есть данные, что гоблины с клана Веролапы Теней готовят диверсию в Гринготтсе в поддержку! Они угрожают золотому резерву! Тишина в кабинете стала ледяной и звенящей. Даже Беллатрикс замерла. Проекция Министерства на столе вспыхнула алым в секторе А. Волдеморт не двинулся, но воздух вокруг него загустел, наполнившись невысказанной яростью. Алые глаза сузились до щелочек, устремленные на багровую точку на карте. — Восстание… и гоблины… вместе? — его голос был тише шепота, но каждый слог резал, как лезвие. — Смело. Глупо. Но… эффективно, чтобы потребовать моего личного присутствия. — Он медленно поднялся. Его фигура, казалось, заполнила все пространство перед черным креслом. — Беллатрикс. Родольфус. Рабастан. Нотт. Со мной. Немедленно. — Его взгляд, холодный и быстрый, метнулся к Гарри, затем — к Барти, который замер, затаив дыхание, но весь светясь от предвкушения действия. — Крауч. Остаешься с милордом. — Он подчеркнул титул. — Не утомляй его. Обеспечь безопасность. Барти аж подпрыгнул на месте, его лицо озарилось восторгом и гордостью. Ему доверили милорда! Самого щенка Лорда! — Конечно, Мой Лорд! Лучше всех! Не отойду ни на шаг! Волдеморт бросил последний, пронизывающий взгляд на Гарри — взгляд, полный приказа держаться и обещания скорого возвращения. Затем он резко махнул рукой. Четверо названных Пожирателей шагнули к нему. Раздался громкий хлопок аппарации, и они исчезли, оставив в холодном, гулком кабинете лишь Гарри и Барти. Тишина обрушилась, теперь уже не властная, а… неловкая. Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он остался с самым непредсказуемым из них. Барти первым нарушил молчание. Он не просто заговорил — он затараторил, подпрыгивая на месте от переполнявшей его энергии, как заводная игрушка. — Ох, милорд! Ну надо же. Нас оставили. Доверили. — Он подбежал к Гарри, не нарушая дистанцию, но его глаза горели. — Это же замечательно! Я всегда знал, что Лорд мудр. Очень мудр. Оставить вас с мной. Я же… я же не как они! — Он кивнул в сторону двери, где только что были Лестрейнджи. — Не люблю просто рубить и жечь, как Белла. Хотя… иногда это весело! — Он засмеялся, звук был резковатым, но искренним. — Нет, я люблю умное! Зелья... Защиту. Шпионаж. Как тогда. В газете. Помните? Я же все устроил! Все! Он говорил без остановки, перескакивая с темы на тему. О новых идеях ловушек для авроров, о зелье, которое он варит, чтобы сделать невидимые чернила еще невидимее, о том, как здорово, что Гарри теперь здесь, с Лордом. — А вы знаете, милорд, какой вы? — Барти вдруг остановился, пристально глядя на Гарри. — Вы… вы как надо! Совсем. Лорд теперь… он другой. Спокойный. Почти… довольный? Раньше так не было. Никогда. Раньше он был… — Лицо Барти вдруг потемнело, детский восторг сменился глубокой, внезапной тоской. — …холодный. Как этот камень. — Он стукнул кулаком по мраморной стене. — Красивый. Сильный. Но… ледяной внутри. А теперь… теперь у него есть вы! Его щенок! Слово щенок прозвучало не уничижительно, а с нежностью и восторгом. Как о самом дорогом сокровище своего хозяина. Гарри, несмотря на напряжение, почувствовал странное облегчение. Этот человек… он был сломан. Глубоко. — Барти… — осторожно начал Гарри. — Я... Я слышал о твоем отце. Что он сделал? Лицо Барти исказилось гримасой чистой, детской ненависти. — Отец? — Он фыркнул. — Тиран! Трус! Он… он посадил меня в Азкабан. За то, что я служил истинному Лорду. — Голос его сорвался. — А потом… потом он вытащил меня. Не из жалости. Нет! Чтобы спрятать. Держал в доме… под Империо. Годами, милорд! Я был… как кукла. Как мебель. Он заставлял меня молчать, сидеть, есть, спать… — Барти затрясся, его глаза стали безумными. — А моя мама… моя мама умерла, чтобы спасти меня! Она… она приняла оборотное, приняла мой вид и умерла в Азкабане вместо меня. Пока отец держал меня в клетке! Гарри почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Такая жестокость… от отца к сыну. Держать под заклятием, украсть жизнь, позволить матери пойти на смерть… Это было чудовищно. Внезапно детскость Барти обрела страшный, трагический смысл. Его развитие было насильственно прервано, заморожено в том возрасте, когда его схватили. Его восторг, его болтливость, его фанатичная преданность Волдеморту — это была компенсация, побег из кошмара, единственный свет в кромешной тьме отцовской жестокости и материнской жертвы. — Барти… я… я не знал, — тихо сказал Гарри, искренний шок прорываясь сквозь осторожность. — Это… ужасно. Барти махнул рукой, словно смахивая паутину прошлого, но тень осталась в его глазах. — Неважно. Теперь я свободен.Служу Лорду. И… и у него есть вы! — Его настроение снова переключилось с поразительной скоростью. Он вдруг схватил Гарри за руку. Его пальцы были крепкими, шершавыми от работы с зельями, но в этом прикосновении не было угрозы, только импульсивное желание поделиться чем-то хорошим. — Пойдемте! Здесь холодно и скучно. Покажу сад. Лорд разрешил мне гулять тут с вами. Я выучил все цветы ради этого! Гарри не успел возразить. Барти, крепко держа его за руку, почти потащил его из мрачного кабинета. Он болтал без умолку, ведя Гарри по знакомым, но теперь наполненным его энергией коридорам к выходу в сады. Он не осознавал, насколько его внезапные рывки, его неконтролируемая сила могут быть опасны для слепого, но в его намерениях не было зла. Только восторг и желание показать щенку Лорда что-то прекрасное. В саду, под рассеянным светом, Барти стал похож на гида в ботаническом саду, только гида-энтузиаста. — Вот это — лунные лилии, милорд! Чувствуете запах? Сладкий, холодный. Они цветут только ночью, но днем пахнут. А вон там — огненные гвоздики. Не подходите близко, они могут плеваться искрами, если разозлить. Ха-ха! А это… о, это драконья мята. Сильная, терпкая. Я использую ее в зелье бодрости. Гарри шел рядом, его рука все еще в руке Барти, но теперь он меньше напрягался. Он слушал этот поток информации, удивляясь глубине знаний Барти о растениях, их свойствах. Этот человек, сломанный и нестабильный, был невероятно умен в своей сфере. Он чувствовал его искреннюю радость от возможности поделиться. — Барти, — спросил Гарри, когда тот на секунду замолчал, восхищаясь каким-то особенно ярким кустом, — каким… каким был Темный Лорд? Раньше? Ты сказал… холодным. Барти замолчал. Его веселье схлынуло, как вода. Он отпустил руку Гарри и присел на корточки рядом с клумбой, трогая пальцем бархатистый лепесток. — Холодным… — повторил он задумчиво. — Да. Как лезвие. Очень красивый. Очень сильный. Но… пустой внутри? Или… заполненный только целью. Властью. Бессмертием. Он вздохнул. — Он смеялся редко. По-настоящему. Чаще… злился. Или был сосредоточен. Всегда настороже. Как змея. — Барти поднял голову, его глаза снова встретились с невидящим взглядом Гарри. — А теперь… теперь он смотрит на вас. Не так, как на нас. На нас он смотрит… как на оружие. Полезное. Или нет. А на вас… — Барти искал слова. — …как на что-то свое. Настоящее. Он… расслабляется. Иногда. Когда вы рядом. Я видел! Гарри почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он никогда не задумывался, что его присутствие может так влиять на Волдеморта. Для него Волдеморт всегда был скалой — незыблемой, пугающей, но его скалой. — Поэтому я рад! — Барти вскочил, снова полный энергии, но теперь в ней была глубокая, трогательная искренность. — У Лорда есть вы! Его щенок. Его… его частичка тепла. Теперь он не просто сильный. Теперь он… цельный? — Он не был уверен в слове, но чувствовал идею. — И вы… вы тоже теперь милорд! Как он. Потому что вы его. — Он сказал это с абсолютной убежденностью. Для Барти Гарри не был пленником, фаворитом или учеником. Он был продолжением Темного Лорда. Равным ему по статусу в этой странной иерархии преданности. Поэтому он обращался к Гарри то на «вы», как к высшему существу, то срывался на «ты», как к своему ровеснику-ребенку в душе, но неизменно — милорд. Гарри не смог сдержать тихий смешок. От абсурдности ситуации? От этой безумной, но искренней логики Барти? От слова «щенок», сказанного без тени злобы? Этот смех вырвался неожиданно, снимая часть напряжения. Барти засиял в ответ, восприняв смех как одобрение. — Видите? Я же говорил! Все хорошо! Теперь у Лорда есть вы, а у меня… есть честь с вами гулять. — Он снова схватил Гарри за руку, на этот раз более осторожно. — Пойдемте, милорд! Покажу, где прячутся солнечные лягушки! Их кваканье — как маленькие колокольчики! Он потянул Гарри за собой по тропинке. Гарри шел, слушая его оживленный рассказ, чувствуя шершавую руку в своей, вдыхая смесь цветочных ароматов. Страх почти ушел. Осталось странное сочувствие к этому сломанному человеку, удивление перед его умом, сокрытым под слоем безумия, и смутное понимание того, как его, Гарри Поттера, видят такие, как Барти Крауч-младший. Не как жертву или предателя, а как неотъемлемую часть новой реальности Темного Лорда. Его щенка. Его источник странного тепла. Его равного в глазах самых фанатичных последователей. Они не нашли солнечных лягушек, но набрели на фонтан. Барти уселся на краешек, болтая ногами, и снова завел свою шарманку — на этот раз о сложностях подделки документов Гринготтса. Гарри стоял рядом, лицом к прохладным брызгам, слушая этот поток сознания, и думал о жестокости Крауча-старшего, о жертве матери Барти, о ледяном прошлом Волдеморта и о том тепле, которое Барти, этот странный, сломанный пророк, узрел в их нынешних отношениях. Тишину сада нарушил резкий хлопок. Гарри вздрогнул. Барти мгновенно вскочил, приняв защитную позу перед Гарри, его рука уже на палочке. Волдеморт стоял в нескольких шагах. Один. Его темный костюм был безупречен, но в алых глазах еще плясали отблески недавней ярости и действия. Он окинул взглядом сцену: Барти, защищающего Гарри у фонтана, расслабленную позу Гарри, отсутствие следов хаоса или испуга на его лице. — Мой Лорд! — Барти выпалил, сияя и немедленно опускаясь в поклон. — Все в порядке. Мы гуляли. Милорд слушал про цветы и лягушек. Никто не беспокоил. Волдеморт медленно подошел. Его взгляд скользнул с Барти на Гарри, задержавшись на его лице, как бы считывая состояние. Он не спрашивал отчетов. Он просто знал. — Хорошо, Барти, — произнес он, и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения. Только усталость после битвы и… удовлетворение? — Ты выполнил задание. Затем он протянул руку — не к Барти, а к Гарри. Прохладные пальцы обхватили его локоть выше того места, где только что была шершавая рука Барти. Знакомый, властный, успокаивающий жест обладания и возвращения. — Пойдем, Гарри, — сказал Волдеморт, уже поворачиваясь к дому. — Ты замерз. Он повел Гарри, не оглядываясь. Барти остался стоять у фонтана, все еще сияя от похвалы, счастливый, как ребенок, получивший высшую награду. Он помахал им вслед, крикнув. — До свидания, милорд Поттер! Было чудесно! Гарри, ведомый Волдемортом, шел молча. Он чувствовал прохладу вечера, знакомую руку на своем локте и странное эхо тепла от той шершавой руки, что так крепко и беззаботно держала его в саду. Он думал о Барти, о его сломанной душе, о его детской вере и о том, как этот безумец увидел в нем, Гарри, нечто равное самому Темному Лорду. Это было страшно, нелепо и… по-своему утешительно. В этом новом мире, где он был слепым щенком могущественного хозяина, находились и те, кто видел в этом щенке не слабость, а силу. Источник тепла для самого источника тьмы. Волдеморт, войдя в их крыло, остановился. Он повернул Гарри к себе, его пальцы поднялись, коснулись щеки мальчика, смахнув несуществующую пылинку. Алые глаза изучали его лицо с пристальностью, которая раньше пугала, а теперь казалась… привычной. — Барти не утомил тебя? — спросил он наконец, голос низкий, без осуждения. Гарри покачал головой. Он искал слова. — Нет. Он… он странный. Но… не злой. Не со мной. Он рассказал… об отце. Волдеморт кивнул, как будто знал или догадывался. — Его история — предостережение о том, до чего может довести страх и лицемерие. — Он помолчал. — Он прав в одном. Ты… ты вносишь изменения. Гарри не спросил, хорошие ли это изменения. Он просто прижался лбом к плечу Волдеморта, уставший от событий дня, от встречи с Пожирателями, от откровений Барти, но чувствуя себя… дома. Под защитой. Своим в этом безумном мире. Его хозяин провел рукой по его спине, короткий, властный жест, и повел дальше — в их комнату, к камину, к книгам, к тому месту, где даже слепой мальчик мог чувствовать себя в безопасности, пока его Темный Лорд был рядом. Тепло от камина плясало оранжевыми бликами на стенах их спальни, но главным источником тепла было ложе. Широкое, утопающее в темных шелках, оно давно перестало быть только местом Волдеморта. Теперь это была их территория. Их крепость. И сейчас они лежали на нем, как два изваяния из слоновой кости и оникса – Гарри на спине, Волдеморт на боку рядом, опершись на локоть. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Гарри почти не помнил, когда они в последний раз спали в пижамах. Его тело, казалось, впитывало прохладу Волдеморта, а его собственная кожа… он клялся, что она стала тоньше. Нежнее. Как будто тысячи невидимых нервных окончаний вышли на поверхность, жаждая каждого прикосновения длинных, прохладных пальцев, что медленно скользили по его телу. По ребрам, к талии, вверх по руке к плечу, затем обратно вниз по бедру. Касание было исследовательским, созерцательным, как будто Волдеморт заново открывал для себя карту знакомых земель, находя в них новые оттенки. — Ммм… — Гарри выдохнул, когда пальцы задержались на внутренней стороне его предплечья, чуть выше локтя. — Это… это приятно. — Твоя кожа меняется, — констатировал Волдеморт, его голос был низким, бархатистым, лишенным привычной резонансной власти. Здесь он говорил только для одного слушателя. — Становится восприимчивее. Готовится. — Его большой палец провел по нежной коже, вызывая мурашки. Гарри повернул голову в его сторону, слепые глаза блуждали где-то над его плечом. — А что было в Министерстве? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на то, что пальцы Волдеморта начали медленное движение по его животу, едва касаясь линии от пупка вниз. — И с гоблинами? Барти упомянул что-то про золотой резерв… Волдеморт не прекратил ласки. Его алые глаза были прикованы к лицу Гарри, к игре теней от камина на его бледной коже, к едва заметному подрагиванию век. — Мятеж, — начал он, и в его голосе не было ни злости, ни триумфа, лишь холодная аналитическая ясность. — Группа авроров, верных памяти… твоей прежней иконы… и Дамблдору. Они освободили Грозного Грюма. Опасного безумца. И попытались спровоцировать хаос в Отделе Правопорядка. — Его пальцы скользнули вниз, к линии таза Гарри, едва касаясь верхнего края шелковых шортиков. Гарри вздрогнул, но не отодвинулся. — Вождь мятежного клана гоблинов, Рэгрок, давно точил зуб на Гринготтс. Видел шанс. Пообещал мятежникам поддержку в обмен на атаку на главное хранилище золота. — Пальцы Волдеморта задержались на бедре Гарри, чуть выше шортиков. — Они недооценили скорость реакции. И мою готовность… к решительным мерам. — Что… что ты сделал? — Гарри сглотнул. Пальцы на его бедре были как электроды, посылающие слабые токи прямо в живот. — Лестрейнджи и Нотт блокировали Отдел Правопорядка. Беллатрикс… нашла особое удовольствие в усмирении Грюма. Лично. — В его голосе мелькнула тень чего-то – не одобрения, но признания эффективности. — Я же направился в Гринготтс. Рэгрок уже собрал штурмовую группу. Они прорвались через внешние заслоны. — Его рука сдвинулась выше, большой палец начал медленно водить по нижней части живота Гарри, чуть выше лобка. Гарри задержал дыхание. — Встретил их в Зале Семи Сокровищ. Они были… самонадеянны. Думали, гоблинское оружие и магия дадут им преимущество в узких коридорах банка. — Волдеморт наклонился чуть ниже, его дыхание коснулось уха Гарри. — Я показал им, что такое истинная магия. Без Палочки. Без криков. Просто… воля. Смерть. — Его губы коснулись мочки уха Гарри – легкий, холодный поцелуй. — Рэгрок пал первым. Остальные… последовали за ним. Быстро. Без лишнего шума. Гринготтс снова под контролем. Мятеж в Министерстве подавлен к моему возвращению. Гарри молчал, переваривая информацию. Образы крови, смерти, криков — они мелькали перед его внутренним взором. Но пальцы Волдеморта на его животе, его дыхание на шее, его спокойный, ровный голос создавали странный диссонанс. Ужас был где-то там, далеко. Здесь было… тепло. Присутствие. И это присутствие было сильнее страха. — А… а гоблины? Весь клан? — спросил он, его голос слегка дрожал, но не от ужаса, а от нарастающего напряжения под прикосновениями. — Вождь обезглавлен и клан распущен, — ответил Волдеморт, его губы скользнули по линии челюсти Гарри к шее. — Остальные кланы получили… наглядный урок. Налоги будут уплачены. Порядок восстановлен. — Его язык коснулся ямочки у основания шеи Гарри. Тот аж подпрыгнул, тихо вскрикнув. — Ты дрожишь, — заметил Волдеморт, отстранившись на сантиметр. — От страха? Или от… чего-то иного? — От… от тебя, — прошептал Гарри искренне. Он не мог врать. Не здесь. Не сейчас. Его тело реагировало на каждое прикосновение, на каждое слово, на самую близость этой нечеловеческой силы, которая была одновременно и разрушителем миров, и источником его личной безопасности. Волдеморт замер. Потом его рука убралась с живота Гарри. На мгновение Гарри почувствовал пустоту, разочарование. Но вместо того чтобы продолжить, Волдеморт протянул руку к прикроватному столику. Раздался легкий шелест ткани. — Закрой глаза, Гарри, — мягко, но не оставляя места для возражения, произнес он. Гарри послушно сомкнул веки, хотя это не имело для него визуального смысла. Он услышал, как складывается ткань. Потом почувствовал прохладное, невероятно мягкое прикосновение к своим глазам. Бархат. Изумрудный бархат, как он понял по воспоминанию о камзоле. Повязка. Волдеморт аккуратно, тщательно завязывал ее сзади, его пальцы касались затылка, висков. Гарри замер. Страх — острый, иррациональный — кольнул его. Лишение и так отнятого зрения? Но он помнил. Помнил тот разговор в спальне, помнил, как Волдеморту нравилась его уязвимость. Как это заводило его. И он помнил свое собственное шепотное признание. Он не сопротивлялся. Лишь глубже вжался в подушки, его дыхание участилось. — Изумительно, — прошептал Волдеморт прямо над его лицом. Гарри почувствовал его дыхание на своих губах. — Ты… ты не представляешь, как это красиво. Бледная кожа. Темные, взъерошенные волосы. И этот бархат… изумрудный, как твои глаза были когда-то. Как символ того, что ты теперь мой. Полностью. Без остатка. Его губы коснулись повязки над закрытым веком Гарри, затем сползли на висок. — Такая уязвимость… такая совершенная отдача… Он не просто целовал. Он поклонялся. Его губы скользили по лицу Гарри, медленно, благоговейно: уголок губ, скула, виски, лоб. Каждый поцелуй был клятвой, запечатанной в прикосновении. Его руки снова начали движение, но теперь с новой интенсивностью, с новой целью. Одна ладонь легла на грудь Гарри, чуть левее, чувствуя учащенный стук сердца под тонкой кожей. Другая скользнула вниз по его боку, по бедру, и остановилась на колене. — Я ждал этого, — его шепот был горячим в ухо Гарри, несмотря на прохладу губ. — С того момента, как привел тебя сюда. Сломанного. Слепого. Потерянного. Его губы нашли чувствительную точку под ухом. Гарри вздрогнул всем телом, тихо застонав. — Я видел потенциал. Видел силу. Но больше всего… я видел эту пустоту, которую мог заполнить только я. И желал. — Его язык провел по мочке уха. — Желал твоей покорности. Твоего доверия. Твоего… тепла. Рука на колене Гарри начала медленно подниматься вверх по внутренней стороне бедра. Шелк шортиков был тонкой преградой, но каждое движение пальцев Волдеморта через ткань отзывалось электрическим разрядом внизу живота Гарри. Он закусил губу, пытаясь сдержать стон. Его тело выгибалось навстречу прикосновениям, полностью отданное на волю человека над ним. — Ты отдаешься так прекрасно, мой мальчик, — Волдеморт переместил свои поцелуи на шею, затем на ключицу. Его рука, скользившая по внутренней стороне бедра, достигла паха. Пальцы легли на тонкий шелк, прикрывающий уже явную эрекцию Гарри. Просто легли. Не сжимая. Прочувствовали пульсацию, жар сквозь ткань. — Как давно я хотел увидеть тебя таким. Раскрытым. Жаждущим. Только моим. Гарри не мог говорить. Его мир сузился до прохлады бархатной повязки на глазах, до горячих губ и языка на его коже, до невыносимо медленного движения пальцев Волдеморта по шелку, прикрывающему его возбуждение. Каждое прикосновение, каждое слово заставляли его член дергаться в тесном пространстве шортиков. Он чувствовал влажность, предательскую влажность, пробивающуюся сквозь тонкую ткань. Стыд смешивался с невероятным возбуждением, с доверием, с потребностью в большем. Волдеморт почувствовал это. Его губы нашли сосок Гарри. Он взял его в рот не сразу, а сначала обвел кончик языком, чувствуя, как он тут же затвердевает. Гарри вскрикнул, его бедра непроизвольно дернулись вверх. Рука Волдеморта на его паху мягко, но неумолимо прижала его обратно к матрасу. — Тише, — прошептал он, отрываясь от соска, его дыхание горячим веером обдало влажную кожу. — Наслаждайся. Каждым мгновением. Каждым… прикосновением. Он снова взял сосок в рот, на этот раз засасывая его нежно, но настойчиво. Одновременно его рука на паху Гарри наконец сдвинулась. Не вниз, а вверх. Пальцы скользнули под тонкий поясок шелковых шортиков. Коснулись кожи живота чуть ниже пупка. Гарри замер, его дыхание остановилось. Пальцы медленно, невероятно медленно поползли вниз, по линии лобка, к основанию его напряженного члена. — Вол… — начал Гарри, но имя застряло в горле, превратившись в стон, когда пальцы Волдеморта обхватили его горячее, твердое основание через тонкую ткань трусов. Не сжимая. Просто ощупывая. Обхватывая. Гарри почувствовал, как его член дергается в этой хватке, как капля влаги проступает на головке, смачивая шелк изнутри. Стыд и невероятное наслаждение смешались в один вихрь. Волдеморт отпустил сосок. Он приподнялся над Гарри, его алые глаза пылали в полутьме, устремленные вниз, на то, что скрывал шелк. Его рука все еще лежала на основании члена Гарри, чувствуя каждую пульсацию, каждый микроскопический толчок. — Совершенство, — выдохнул он, и в его голосе звучало нечто большее, чем вожделение. Восхищение? Обожание? — Такая искренняя реакция. Такой чистый отклик… на меня. Он наклонился ниже. Его свободная рука потянулась к пояску шортиков Гарри. Пальцы зацепились за тонкий шелк. Мгновение — и поясок ослаб. Еще мгновение — и Волдеморт медленно, с невероятной, мучительной нежностью, начал стягивать шортики вниз по бедрам Гарри. Шелк скользил по коже, обнажая сначала линию бедер, затем — упругий, напряженный живот, и наконец… Воздух комнаты, прохладный и пахнущий дымком камина, коснулся его обнаженной, вздымающейся плоти. Гарри зажмурился под повязкой, чувствуя, как все его тело пылает. Его член стоял твердо, слегка подрагивая от напряжения и возбуждения, выгнувшись вверх из темного лобка. На самой головке, алой и влажной, сверкала капля прозрачной жидкости, как утренняя роса на бутоне. Она медленно сползала по нежному желобку. Над ним повисла тишина. Тяжелая, насыщенная. Гарри слышал только свое бешеное сердцебиение и… дыхание Волдеморта. Оно стало чуть громче, чуть прерывистее. Потом он почувствовал его взгляд. Физически. Как прикосновение раскаленного металла к самой уязвимой части его тела. В этом взгляде была вся сила Темного Лорда — хищная, обладающая, бесконечно заинтересованная. И в то же время… бесконечно нежная. Тепло камина уже не могло соперничать с жаром, разливавшимся по жилам Гарри. Он лежал на спине, бархатная изумрудная повязка делала его мир абсолютно черным, но и невероятно чувствительным к каждому прикосновению, каждому звуку, каждому дуновению воздуха. Его тело было полностью открыто, обнажено, подчинено воле человека над ним. Волдеморт, его Темный Лорд, его учитель, его… любовник? Этот статус все еще казался нереальным, но физическая реальность была неоспоримой. Пальцы Волдеморта, длинные, прохладные и невероятно ловкие, вернулись к его возбужденному члену. Но теперь они не просто лежали на нем. Они исследовали. С нежностью, граничащей с благоговением. Большой палец скользнул по набухшей вене на нижней стороне ствола, от самого основания к головке, заставив Гарри выгнуться со стоном. — Такие сильные… — прошептал Волдеморт над самым ухом Гарри, его дыхание горячее. — Кровь бежит по ним… для меня. Ради меня. Его пальцы обошли головку, уже снова влажную от выделений, собрали каплю на подушечке и смазали ей чувствительный венец. Гарри закусил губу, подавив крик. — Ты откликаешься так прекрасно, мой мальчик. Каждое прикосновение… как ключ к замку. Его рука опустилась ниже, к основанию члена, где темные, мягкие завитки волос обрамляли его корень. Пальцы погрузились в них, осторожно перебирая, ощупывая текстуру. — Мягкие, — заметил Волдеморт, и в его голосе прозвучало что-то вроде… умиления? — Как пух. Твои первые? — Его палец провел по линии роста волос на лобке. — Думал когда-нибудь о бритье? Чтобы было гладко? Как у меня? Вопрос застал Гарри врасплох. Его мысли были хаотичным вихрем ощущений, смешанных со стыдом и возбуждением. Бритье? Он никогда об этом не задумывался. Никогда не видел себя таким. Его лицо пылало под повязкой. — Я… я не знаю, — прошептал он сдавленно. — Не… не думал. Волдеморт тихо засмеялся — низкий, бархатистый звук, который вибрировал где-то в груди Гарри. — Не беда. Подумай. Нет спешки. Я подожду. — Его пальцы снова скользнули по стволу члена, медленно, снизу вверх, собирая новую каплю влаги с тремоло на кончике. — Сейчас… сейчас я просто хочу изучить. Каждый твой дюйм. Каждую частичку, что трепещет под моими пальцами. И он продолжил свое исследование с методичной, почти научной нежностью. Его пальцы обошли яички Гарри — сначала одно, затем другое, осторожно перекатывая их в ладони, ощупывая их вес, гладкую, натянутую кожу мошонки. Большие пальцы нашли чувствительный шов между ними и начали медленно, с легким нажимом, вести вдоль него — снизу вверх. Гарри застонал, его бедра задрожали. Это было невыносимо интимно и возбуждающе одновременно. — Такой хрупкий… и такой сильный источник жизни, — прошептал Волдеморт, его губы коснулись бедра Гарри, чуть выше колена, а пальцы продолжали нежно массировать шов, вызывая волны мурашек по всему телу. — Всё в тебе… совершенно. Его прикосновения опустились еще ниже. К самой промежности. К тому месту, где кожа становилась еще нежнее, розовее. Пальцы Волдеморта скользнули по ней, исследуя, поглаживая. А затем… один палец, смазанный уже естественной влагой Гарри и, возможно, чем-то еще — прохладным и скользким, что Волдеморт нанес незаметно — коснулся самого входа. Гарри вздрогнул всем телом. Не от боли. От неожиданности. От абсолютной новизны и уязвимости этого ощущения. Палец не давил. Он просто лежал там, нежно, как вопрос. — Ч-что…? — выдохнул Гарри, его голос сорвался. — Тссс, — успокоил Волдеморт, его губы теперь целовали внутреннюю сторону бедра Гарри, совсем близко к тому месту, где лежал его палец. — Просто исследую. Ты так прекрасен здесь… весь открыт для меня. — Палец начал осторожные круговые движения вокруг тугого мышечного колечка. Легкое давление. Расслабление. Снова давление. — Такой маленький… такой нежный вход. Совершенно нетронутый. Волдеморт понял мгновенно. То, что увидел его проницательный взгляд и почувствовал его опытный палец. Гарри был девственно тесен. Простое проникновение членом сейчас, даже смазанное, принесло бы не наслаждение, а боль. Резкую, разрывающую. И это было недопустимо. Его мальчик заслуживал только удовольствия. Только расширения границ в блаженстве, а не в страдании. — Не сейчас, мой мальчик, — прошептал Волдеморт, и в его голосе не было разочарования, только понимание и… обещание. — Ты еще не готов принять меня там полностью. Нужно время. Терпение. Постепенность. — Палец, смазанный уже обильнее, Гарри почувствовал прохладу лубриканта, с легким, но уверенным нажимом начал входить внутрь. Всего на одну фалангу. Медленно. Непрерывно массируя тугой вход. Ощущение было невероятным. Чужеродным. Наполняющим. Гарри вскрикнул, его тело напряглось, как струна. Из-под бархатной повязки по вискам скатились две горячие слезы — реакция на шок, на интенсивность, на полную потерю контроля. Он заерзал по шелку простыней, пытаясь инстинктивно отодвинуться, но рука Волдеморта легла ему на живот, мягко, но неумолимо прижимая его к матрасу. — Тише, тише, — голос Волдеморта звучал прямо у его уха, успокаивающе, как колыбельная. — Хороший мальчик. Такой храбрый. Ты принимаешь меня так красиво. Всего один пальчик… только чтобы почувствовать тебя изнутри. Как ты сжимаешься… как горячо внутри... —Палец внутри Гарри не двигался глубоко, он лишь слегка поворачивался, исследуя первые сантиметры нежных, вибрирующих стенок, чувствуя их пульсацию в такт бешеному сердцебиению Гарри. — Ты делаешь это для меня. Доверяешь мне эту часть себя. Я горжусь тобой, Гарри. Похвала, смешанная с невыносимой интимностью происходящего, ударила Гарри сильнее любого прикосновения. Он застонал, его тело немного расслабилось под ладонью Волдеморта на животе. Слезы текли, но это были уже не только слезы шока. Это было что-то другое. Глубокое, щемящее. Волдеморт почувствовал расслабление. Он осторожно повел пальцем чуть глубже, всего на миллиметр, почувствовав, как мышцы Гарри снова напряглись, но уже не так отчаянно. Он замер, давая ему привыкнуть, продолжая шептать слова одобрения и восхищения прямо в его ухо, его губы касались мочки, шеи, плеча. — Достаточно на сегодня, — наконец произнес Волдеморт, его голос был хрипловатым от сдерживаемого желания. Он так же медленно, с бесконечной осторожностью, вывел палец. Гарри почувствовал пустоту, странное облегчение и… смутное разочарование. Он услышал, как Волдеморт вытирает руку о ткань, а затем почувствовал движение воздуха над собой. Волдеморт переместился. Не в сторону. Он встал на колени, опустившись так, чтобы его лицо оказалось прямо перед лицом Гарри. Гарри почувствовал его близость, его дыхание, смешанное с новым, незнакомым, но приятным, чистым, слегка пряным запахом. Запахом кожи, мускуса и чего-то неуловимо его. Руки Гарри, до этого беспомощно сжимавшие простыни, нашли наконец цель. В слепом поиске они поднялись, коснулись гладкой, лишенной волос кожи головы Волдеморта. Лысина. Знакомая и незнакомая одновременно под его пальцами. Он осторожно провел по ней, ощущая твердую кость черепа под тонкой кожей. Это был жест нежности, исследования, поиска опоры в этом водовороте ощущений. — Ммм… — прошептал Волдеморт, его голос прозвучал прямо перед лицом Гарри. — Твои руки… они учатся… Затем он взял руки Гарри и мягко опустил их вниз, на простыни по бокам от его тела. — Не сейчас. Сейчас… я хочу показать тебе кое-что другое. Подарить иное наслаждение. Гарри услышал легкий шелест ткани. Волдеморт расстегнул что-то. И тогда новый, более концентрированный волна того чистого, мужского, возбуждающего запаха ударила в ноздри Гарри. Он исходил оттуда, оттуда, где теперь находился источник тепла и влажного дыхания Волдеморта. — Мой член, Гарри, — прошептал Волдеморт, его голос был низким, густым, как мед, и невероятно близким. — Он возбужден. Сильно. Вид твоего тела… твоя покорность… твои слезы… твоя чистота… он жаждет тебя. Гарри почувствовал легкое дуновение воздуха на своем лице — дыхание Волдеморта. — Я хочу… чтобы ты почувствовал его близость. Запах. Тепло. А потом… я хочу чтобы ты взял его в рот. Слова заставили Гарри вздрогнуть сильнее любого прикосновения. Взять в рот? Ему? Волдеморту? Его? — Я… я не… — он попытался протестовать, но голос был слабым, прерывистым. — Тссс, — снова успокоил Волдеморт. — Я буду вести тебя. Шаг за шагом. Ты только расслабься. Доверься мне. Открой рот… совсем немного. Для меня. Его дыхание стало горячим и влажным на губах Гарри. Потом… Гарри почувствовал перемещение и легкое, бархатистое прикосновение к своим губам. Гладкой, горячей, пульсирующей плоти. Головка члена Волдеморта. Она коснулась его губ, нежно, как поцелуй. Тот чистый, возбуждающий запах стал почти осязаемым. Гарри инстинктивно приоткрыл рот под этим прикосновением, под гипнозом низкого голоса и абсолютной власти, исходящей от человека перед ним. — Вот так… — прошептал Волдеморт, и его голос дрогнул от предвкушения. — Мой хороший мальчик… Сейчас ты узнаешь новый вкус… вкус моего желания к тебе… Теплота, исходившая от гладкой, пульсирующей плоти, прижатой к его губам, была как солнце после долгой ночи. Гарри замер, его мир сузился до бархатной темноты повязки, влажного дыхания Волдеморта на своем лице и этого невероятного, интимного прикосновения. Запах — чистый, глубокий, мужской, с легкими нотами кожи и чего-то неуловимо пряного — заполнил его ноздри, смешиваясь со стыдом и возбуждением, сбивающим дыхание. — Не бойся, — шепот Волдеморта был теплым ветерком в его ухе. — Просто… почувствуй. Это часть меня. Часть моей силы… моей страсти к тебе. — Его рука легла на затылок Гарри, не давя, просто присутствуя, как якорь. — Приоткрой губки… шире. Да, вот так. Совсем чуть-чуть. Гарри послушался, его челюсти дрогнули. Он почувствовал, как гладкая, горячая головка Волдеморта скользнула между его губ, коснувшись кончика языка. Ощущение было странным, чужим, но… не отталкивающим. Солоноватый, чистый вкус предэякулята смешался с его собственной слюной. — Хорошо, — похвала прозвучала как награда. — Теперь… язычком. Легко. Просто коснись. Вот здесь… под венчиком. Чувствуешь? Кончик языка Гарри, дрожащий и неуверенный, коснулся указанного места — чувствительной уздечки под головкой члена Волдеморта. Он почувствовал, как под его прикосновением плоть сильнее пульсирует, как Волдеморт едва слышно вдохнул. Это подстегнуло его. Он повторил движение, чуть смелее, обведя языком весь чувствительный венец. Снизу вверх. Медленно. — Да… — выдохнул Волдеморт, его голос стал глубже, хриплее. — Именно так. Исследуй. Это твое. — Его рука на затылке слегка погладила шевелюру Гарри. — Не торопись. Твой темп. Только твой. Гарри повиновался. Его язык, сначала робкий, начал двигаться с большей уверенностью. Он облизывал головку, как леденец, пробуя ее форму, текстуру – гладкую, горячую, упругую. Он нашел щель на верхушке, осторожно коснулся ее кончиком языка, почувствовав новый прилив солоноватой влаги. Он взял головку в рот чуть глубже, всего на сантиметр, и начал нежно посасывать, как сосал бы мятную конфету. Его губы сомкнулись вокруг нее, создавая легкий вакуум. — Ммм… Гарри… — имя сорвалось с губ Волдеморта как стон. — Ты учишься так быстро… Такой способный. — Его бедра слегка подались вперед, всего на дюйм. Гарри почувствовал, как головка скользнула глубже по его языку, почти касаясь нёба. Он инстинктивно напрягся, боясь подавиться. — Тссс… Не глубже. Пока нет. — Волдеморт сразу же остановил движение. — Просто… продолжай то, что делал. Посасывай. Язычком води… вот так. Он позволил Гарри вернуться к прежним движениям — нежному сосанию и ласкам языком головки. Через пару минут, когда дыхание Гарри стало ровнее, а его губы и язык двигались увереннее, Волдеморт совершил едва уловимое движение бедрами назад, покинув податливую теплоту. После его сильные бёдра двинулись вперед. На этот раз медленнее. Гарри почувствовал, как головка скользит по верхней части его языка дальше, открывая ему длину ствола. Он инстинктивно потянулся языком вниз, следуя за движением, облизывая упругий, горячий стержень. Его нос уперся во что-то гладкое, упругое и теплое — в мошонку Волдеморта, лишенную волос, как он и говорил. Запах здесь был сильнее, гуще, чище — запах мужской силы и кожи. Гарри невольно вдохнул глубже, и странным образом этот запах не вызвал отвращения, а лишь усилил странное головокружение и возбуждение, пульсирующее в его собственном члене. — Нравится мой запах, милый? — прошептал Волдеморт, и в его голосе прозвучала удовлетворенная усмешка. Он почувствовал этот глубокий вдох. — Это запах желания… к тебе. Он замер на мгновение, позволяя Гарри уткнуться носом в его яички, чувствовать их тепло и пульсацию через кожу, пока язык мальчика неуклюже, но старательно исследовал длину его члена. Потом он так же медленно, плавно отодвинул бедра назад, пока его влажная, пульсирующая головка не осталась на языке Гарри. — Теперь твоя очередь, — сказал он, голос снова стал мягким, поощряющим. — Изучай ее сам. Как тебе нравится. Лижи. Соси. Пробуй. Гарри остался без направляющего движения. Он замер на секунду, потерянный. Его руки снова беспомощно сжали простыни. Но голос Волдеморта звучал рядом. — Не думай. Чувствуй. Делай то, что приятно тебе. Мне понравится все. Гарри сделал робкую попытку. Он снова взял головку в рот, чуть глубже, чем в первый раз, и начал сосать, двигая языком под ней. Потом попробовал провести языком по всей длине, до которой мог дотянуться, но член был слишком длинен, чтобы охватить его полностью ртом. Он сосредоточился на головке, облизывая ее кругами, посасывая, экспериментируя с силой. Его бедра невольно сжались вместе, его собственный член болезненно затвердел, требуя внимания, но он игнорировал его, полностью поглощенный новой задачей. Он слышал прерывистое дыхание Волдеморта над собой, чувствовал, как дрожит его плоть под губами и языком, и это придавало ему смелости. Он старался изо всех сил, желая угодить, желая услышать еще раз этот сдавленный стон. — Великолепно… — выдохнул Волдеморт, когда Гарри особенно старательно поработал языком под венчиком. — Ты природный дар, Гарри. Такой усердный… такой внимательный к моим реакциям. — Его рука снова легла на голову Гарри, не направляя, просто лаская. — Скоро… скоро я научу тебя брать больше. Глубже. И тогда… тогда мы оба достигнем невероятного. Но для этого… тебе нужно продолжать стараться. Учиться. Доверять мне. Гарри кивнул, не выпуская головку изо рта, его губы были влажными, подбородок блестел от слюны. Он был смущен до глубины души — смущен тем, что делает, смущен своей неопытностью, смущен тем, как его тело реагирует на все это. Но похвала Волдеморта, его терпение, его нежные слова… они заставляли его хотеть стараться еще больше. Он снова принялся за работу, его движения стали чуть увереннее, чуть смелее. Волдеморт наблюдал за ним еще минуту, наслаждаясь картиной: бледное лицо с закрытыми бархатными глазами, обрамленное темными растрепанными волосами, сосредоточенно работающие губы вокруг его члена. Потом он медленно, почти гипнотически, начал двигать бедрами. Не глубоко, а совсем чуть-чуть вперед-назад. Головка его члена скользила по губам Гарри, по его языку, оставляя влажный, блестящий след. — Чувствуешь? — прошептал он. — Как она скользит по твоим губкам… Твои губки такие мягкие… такие податливые… Он увеличил амплитуду движения. Теперь головка не просто скользила по губам, а мягко потиралась о них, о щеку Гарри, о его подбородок. Она оставляла дорожки прозрачной смазки и слюны, смешивая их, пачкая нежную кожу мальчика своими выделениями. Гарри застонал, смущенный этим, но не отворачиваясь. Он чувствовал себя помеченным, опозоренным… и невероятно возбужденным этим. Его член дергался в такт движениям Волдеморта. — Моя метка на тебе, — прошептал Волдеморт, его голос был густым от желания. — Знак того, чей ты. Кому служат эти губки… Он совершил еще несколько таких движений, нежно, но настойчиво растирая свой член о лицо Гарри, покрывая его щеки и подбородок блестящей смесью. Потом замер. Его дыхание было тяжелым. — Достаточно на сегодня, мой усердный мальчик, — сказал он, голос слегка дрожал. — Ты сделал больше, чем я ожидал. Нам обоим нужна… смена позы. Их тела оказались очень близко. Гарри почувствовал всем боком тепло и мощь Волдеморта. И самое главное… он почувствовал жесткий, горячий столбик плоти, упершийся в его собственное возбуждение. Их члены, обнаженные, влажные от слюны и предэякулята, соприкоснулись. Головка к головке. Ствол к стволу. Яичко к яичку. Гарри ахнул от неожиданности и интенсивности ощущения. Электрический разряд прошел от точки соприкосновения по всему его телу. Его член дернулся, как будто пытаясь прижаться сильнее к горячей, гладкой плоти Волдеморта. Волдеморт протянул руку. Не к члену Гарри, а к его бедру, осторожно направляя его движение. — Ближе, — прошептал он, его алые глаза в полутьме горели, как угли, глядя на их соприкасающиеся возбуждения. — Позволь им прижаться… почувствовать тепло друг друга… Ты заслужил это, Гарри. Заслужил почувствовать мое желание… кожей к коже. Он помог Гарри придвинуться еще ближе. Теперь их члены лежали рядом, почти параллельно, от основания до головки, касаясь всей длиной. Горячие, пульсирующие, обнаженные. Кожа к коже. Желание к желанию. Гарри зажмурился под повязкой, его тело затряслось от переполняющих ощущений — смущения, стыда, невероятного возбуждения и абсолютной принадлежности человеку рядом. Мир снова сузился до точки соприкосновения двух тел в темной, тихой комнате, где учитель и ученик стояли на пороге нового, еще более глубокого уровня близости. Жар внизу живота Гарри был всепоглощающим, раскаленным шаром, пульсирующим в такт прикосновениям Волдеморта. Их члены, гладкий и горячий столбик Темного Лорда и его собственный, более тонкий, но не менее твердый, лежали рядом, прижатые друг к другу всей длиной. Кожа к коже. Жар к жару. Каждое легкое движение бедер Волдеморта заставляло их напряженные плотины тереться, посылая в Гарри волны такого интенсивного ощущения, что мир за бархатной повязкой взрывался искрами. — Чувствуешь? — шепот Волдеморта был горячим и густым прямо у его уха. — Как твой жар сливается с моим? Как твоя нежность отвечает моей силе? Его рука, большая и прохладная, обхватила их обоих сразу. Пальцы сомкнулись вокруг двойного столба возбуждения, создавая тугой, влажный футляр из кожи. — Мы одно целое здесь, Гарри. Одно пламя. И он начал двигать рукой. Медленно сначала. Плавно. Его ладонь скользила вверх по их соединенным стволам, собирая смесь слюны, предэякулята и пота, затем вниз, к основанию, где темные завитки волос Гарри смешивались с абсолютно гладкой кожей Волдеморта. Каждое движение было тщательно выверенным, нежным и неумолимым. Он не просто дрочил им. Он ласкал. Создавал трение, тепло, невыносимое напряжение. Гарри не выдержал. Сдавленный, высокий стон вырвался из его горла, превратившись в прерывистое хныканье. Слезы, уже знакомые этой ночи, снова хлынули из-под изумрудного бархата, заливая виски, смешиваясь с потом. Его тело выгнулось, бедра инстинктивно потянулись навстречу движениям Волдеморта, ища больше трения, больше этого сладкого, жгучего нарастания. — Да… вот так, мой мальчик, — Волдеморт пригвоздил его к месту своим телом, прижимая сильнее. Его губы нашли мокрую от слез кожу виска, целуя, слизывая соленую влагу. — Не стыдись слез. Они… прекрасны. Как роса на первом цветке. Знак твоей чистоты… твоей отдачи. Плачь для меня. Дай мне каждую слезинку. Его рука ускорила движение, ладонь стала влажнее, скользящей. Большой палец нашел головки их членов, скользнул по чувствительным венчикам, заставляя Гарри взвыть. — Волдеморт! — имя сорвалось с губ Гарри в рыдающем стоне. Его бедра задвигались сами, отчаянно, неконтролируемо, подталкиваясь, растираясь о мощный член Темного Лорда, о его сжимающую руку. Каждое движение посылало молнии удовольствия прямо в основание позвоночника. Он был на краю. Краю пропасти, куда его неуклонно вела эта прохладная, властная рука. — Я здесь, Гарри. Всегда. Доверься падению. Отдайся мне, — его шепот был заклинанием, вплетенным в темноту и стон. Он захватил губами мочку уха Гарри, одновременно его большой палец с особым нажимом прошелся по щели на головке Гарри. Это стало последней каплей. Мир взорвался белым светом за повязкой. Гарри вскрикнул, его тело напряглось в дуге, как лук, а затем его член вздрогнул, забился в горячей ладони Волдеморта. Волны экстаза, невероятные, всесокрушающие, прокатились по нему, вырываясь наружу горячими, липкими толчками спермы. Он кончал, судорожно сжимая простыни, его крик смешивался с рыданиями облегчения и переполняющей его нежности. Его семя, теплое и обильное, брызнуло на их животы, на руку Волдеморта, смешиваясь с его собственными выделениями. Волдеморт не остановился. Его рука продолжала двигаться, но теперь ее фокус сместился. Он крепче сжал свой собственный член рядом с еще пульсирующим, но уже сдувающимся членом Гарри. Его движения стали резче, целеустремленнее. Он наблюдал, как его мальчик бьется в экстазе под ним, как его слезы текут рекой, как его тело безвольно обмякло после кульминации. Этот вид, эта абсолютная, доверчивая отдача, запах их смешанных сокровенных жидкостей — все это подстегнуло его собственное желание до предела. — Ты… так… прекрасен… — каждый слог вырывался у него с усилием, его бедра двигались в такт руке, подталкивая свой член в тугой кулак из пальцев и кожи Гарри. — Моя… драгоценность… мой… сокровище… Его собственное семя хлынуло мощным потоком, горячим и густым, смешиваясь с выделениями Гарри на его руке, животе, на простынях между ними. Он зарычал, низко и дико, в шею Гарри, его тело напряглось в последнем, мощном толчке, прежде чем обмякнуть, прижимая Гарри к матрасу всем весом. Тишина повисла тяжелой, влажной пеленой, нарушаемая только прерывистым дыханием обоих и тихими всхлипываниями Гарри. Волдеморт лежал на нем, его лоб уткнулся в подушку рядом с головой мальчика, его тело все еще слегка вздрагивало. Гарри, полностью опустошенный, физически и эмоционально, дрожал мелкой дрожью под ним, его слезы все еще текли. Постепенно дыхание Волдеморта выровнялось. Он приподнялся на локтях, освобождая Гарри, но не уходя. Его алые глаза, все еще темные от страсти, смотрели на залитое слезами лицо под бархатной повязкой, на липкие следы их соития на животе и груди мальчика. Он не произнес ни слова. Просто поднял руку, ту самую, что была покрыта их смешанной спермой, и легким, почти невесомым движением пальцев, прошептал заклинание. Магия, прохладная и чистая, скользнула по их телам, по простыням. Следы исчезли, как будто их и не было, оставив кожу чистой, но память о теплоте и липкости осталась. Затем его пальцы осторожно коснулись повязки на глазах Гарри. Он не снял ее. Сначала он просто с нежностью собрал слезы с висков, с щек, слизал соленую влагу с уголков его губ своими губами. Его поцелуи были легкими, как прикосновения бабочки, успокаивающими. — Ты был великолепен, Гарри, — наконец заговорил он, его голос был низким, хрипловатым от недавнего напряжения, но невероятно мягким. — Абсолютно совершенен. Твоя отдача… твоя доверчивость… — Он поцеловал уголок его рта. — Наш первый раз… он был прекраснее, чем я мог представить. Гарри вздохнул, его дыхание все еще неровное. Он повернул лицо к Волдеморту, ища его близости, его тепла, стыдливо прячась в него, как птенец. — Я… я не смог… — он запнулся, голос дрожал от смущения и остаточных рыданий. — Принять тебя… внутрь. Как ты хотел. Я… я не справился. Волдеморт мягко, но твердо взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя, хотя глаза Гарри были скрыты. — Не смог? — в его голосе не было ни упрека, ни разочарования. Только спокойная уверенность. — Ты сделал именно то, что было нужно. Именно то, что было возможно. И ты сделал это идеально. Он перевернул Гарри на бок, к себе, прижимая его спиной к своей груди. Его руки обвили мальчика, одна легла на его живот, другая — на грудь, чувствуя под ладонью учащенное биение сердца. Его губы прижались к затылку Гарри, под бархатной повязкой. — Ты очень узкий, Гарри, — прошептал он прямо в кожу за его ухом. — Невероятно тугой. Драгоценно хрупкий. Как бутон самого редкого цветка. Если бы я попытался войти в тебя сегодня, даже смазанный, даже после пальца… я причинил бы тебе боль. Сильную боль. Возможно, повредил бы. — Его рука на животе Гарри слегка сжалась в защитном жесте. — Я не мог этого допустить. Никогда. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Гарри. — То, что произошло… то, как ты откликался на мои прикосновения, как ты доверил мне свой рот, свои слезы, свой экстаз… это и есть истинная близость, Гарри. Это и есть дар. А твоя… узость… — он произнес это слово с особым, почти благоговейным уважением, — …это не недостаток. Это твоя особенность. Твоя чистота. И она требует бережности. Времени. Постепенного раскрытия. Волдеморт поцеловал его затылок. — Мы будем растягивать тебя. Медленно. Терпеливо. С каждым разом — чуть больше. Чуть глубже. Пока твое тело не научится принимать меня без боли, только с наслаждением. Пока ты сам не захочешь меня внутри так же сильно, как я хочу быть внутри тебя. — Его голос стал еще тише, интимнее. — И это будет еще прекраснее. Поверь мне. Потому что это будет твой выбор. Твоя готовность. Твое совершенство, открытое мне до конца. Гарри слушал, его дыхание постепенно успокаивалось, дрожь стихала. Слова Волдеморта, его объяснения, его обещания заботы и терпения, смывали остатки стыда и разочарования. Он чувствовал себя не неудачником, а… сокровищем. Хрупким, требующим особого обращения, но бесконечно ценным для своего Темного Лорда. Он потянулся назад, глубже в его объятия, его рука нашла руку Волдеморта на своем животе и сжала ее. — Обещаешь? — прошептал он, и в его голосе была детская надежда. — Клянусь, — ответил Волдеморт без тени сомнения, целуя его висок. — Твоим комфортом. Твоим удовольствием. Твоим телом и душой. Я буду беречь их как величайшую ценность. Потому что они — мои. — Он обнял Гарри крепче. — А теперь спи, мой мальчик. Ты заслужил отдых. Я здесь. Всегда. И Гарри, убаюканный его словами, его теплом, его неоспоримым присутствием, позволил темноте за повязкой и усталости унести его в глубокий, безмятежный сон, зная, что его Темный Лорд, его учитель, его любовник, бдит над ним, охраняя его сон и его хрупкую, драгоценную целостность. Их путь к полному слиянию только начался, но первый шаг, шаг доверия и принятия, был сделан. И он был прекрасен. Тепло утра пробивалось сквозь щели тяжелых бархатных штор, золотистыми полосами ложась на переплетенные тела в огромной кровати. Гарри проснулся первым. Его мир был все так же темен под изумрудной бархатной повязкой, но он чувствовал. Чувствовал тяжелую руку Волдеморта на своем бедре, прохладу его кожи вдоль спины, ровное, глубокое дыхание у себя в затылке. И чувствовал… странное, глубинное спокойствие. После бури эмоций и ощущений прошлой ночи наступил штиль. Он был опустошен, но не сломан. Наполнен чем-то новым, хрупким и теплым. Он осторожно потянулся, стараясь не разбудить спящего за его спиной. Но Волдеморт проснулся мгновенно, как всегда. Его дыхание изменилось, рука на бедре Гарри слегка сжалась. — Утро, мой мальчик, — его голос был низким, хрипловатым от сна, но уже собранным. Губы коснулись затылка Гарри, чуть ниже повязки. — Как спалось? — Крепко, — прошептал Гарри, поворачиваясь в его объятиях, уткнувшись лицом в его шею. Он вдохнул знакомый запах и почувствовал, как последние остатки напряжения покидают тело. — Спасибо… за… за все. Волдеморт не ответил на благодарность словами. Он просто крепче прижал его к себе, его пальцы начали медленно водить по спине Гарри, рисуя невидимые узоры на коже. Они лежали так в тишине, слушая пение птиц за окном и биение двух сердец, постепенно синхронизирующихся. — Мне снова придется уехать, — наконец произнес Волдеморт, его голос был ровным, но Гарри уловил в нем тень нежелания. — В Министерство. Последствия вчерашнего… требуют моего личного внимания. Охоты на остатки мятежников. Переговоров с гоблинами. Дел много. — Его рука остановилась на пояснице Гарри. — Я не хочу оставлять тебя одного. Гарри помолчал, переваривая новость. Мысль о пустом, огромном поместье, о тишине, нарушаемой лишь эхом его собственных шагов, вызывала знакомую тревогу. Но страх перед одиночеством теперь перевешивался другим чувством – доверием. Доверием не только к Волдеморту, но и… к тому выбору, который он сделал вчера. — Барти, — выдохнул Гарри, его голос был тихим, но уверенным. — Он… он не причинит вреда. Он… он интересный. В своем роде. Он почувствовал легкое напряжение в теле Волдеморта, затем — кивок. — Он фанатично предан. И видит в тебе… часть меня. Это защита. Да. — Волдеморт помолчал. — Но будь осторожен. Его ум… скалистая местность. Там есть пропасти. Не углубляйся в разговоры о прошлом. О его отце. О жестокостях. Держись сада, растений, его зелий. Он умен в этом. И безопасен. — Обещаю, — кивнул Гарри, его лицо все еще было прижато к шее Волдеморта. Он чувствовал облегчение. И предвкушение. Странное предвкушение встречи с этим сломанным, но ярким человеком. Пенни помогла ему одеться. Не бархатный камзол для приемов, а элегантный, но удобный костюм из мягкой, темно-серой шерсти. Брюки, жилет, рубашка с высоким воротником, скрывающим следы вчерашних поцелуев. И, конечно, изумрудная бархатная повязка. Гарри уже привык к ее прохладному прикосновению, к ощущению легкого давления на глаза. Она стала частью его нового образа. Его знаком. Как шрам на лбу когда-то. Он вышел в зимний сад один. Солнечный свет, пусть и зимний, приятно согревал лицо. Воздух был напоен запахом цитрусов, влажной земли и чего-то цветущего, сладкого. Он нашел знакомую скамью возле фонтана и сел, вытянув ноги, повернув лицо к воображаемому солнцу. — Милорд! — восторженный шепот раздался почти сразу же, как будто Барти ждал его за кустом. — Вы… ты… вышли! И так красиво одеты. Как настоящий милорд. И повязка… она очень красивая. Изумрудная. Как ваши глаза. Я видел в газетах! Барти подбежал, его шаги были легкими, пружинистыми. Гарри почувствовал его энергию, как вибрацию в воздухе. Он уселся рядом на скамью, не спрашивая разрешения, но сохраняя почтительную дистанцию. — Привет, Барти, — улыбнулся Гарри, поворачиваясь к нему. Он действительно был рад его голосу. В безумии Барти была какая-то очищающая искренность. — Спасибо. Ты тоже… хорошо выглядишь? Барти захихикал. — Я? Да я в рабочем! Зелья варил. Для Лорда. Важные. Но вы… вы сияете, милорд! Совсем. После вчера… — Он запнулся, будто осознав, что может сказать лишнее. — …после хорошего сна. Наверное! Гарри слегка покраснел под повязкой, но кивнул. — Да. Спал хорошо. — Я так рад! — Барти почти подпрыгнул на месте. — А я вам расскажу. Пока Лорд в Министерстве. Я слышал… на прошлом собрании внутреннего круга… ну, когда меня еще пускали… — В его голосе мелькнула тень обиды, но тут же исчезла. — Планы! Большие планы у Лорда! Гарри насторожился, но не показал виду.  — Планы? — Да! На Орден! — Барти понизил голос до драматического шепота, хотя вокруг никого не было. — Они еще рыщут. Как крысы. Но Лорд сказал… он их найдет. Всех! Найдет их логово. И тогда… — Барти сделал резкий, рубящий жест рукой, который Гарри почувствовал по движению воздуха. — …финал! Наказание. По заслугам. Особенно той рыжей семье! И… и тому предателю Снейпу. Гарри замер. Сердце бешено заколотилось. Рон. Гермиона. Снейп. Наказание. Он почувствовал холодок страха, но и… странное, извращенное любопытство. — Снейп? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он… он приходил? — Приполз! — Барти фыркнул с презрением. — На днях. Умолял о встрече. Говорил что-то важное. Но Лорд… — Барти засмеялся, резко и радостно. — …он его даже слушать не стал. Сказал: «Ты периферия, Северус. Твое время прошло». И выгнал! Как пса! — Барти явно наслаждался моментом. — Периферия! Теперь он никто. А мы… мы с вами, милорд, мы рядом с Лордом. Гарри переваривал информацию. Снейп отчаянно пытался связаться? И Волдеморт отверг его? Окончательно? Мысль была и тревожной, и… удовлетворяющей. Снейп знал слишком много. Слишком много видел его слабости. А теперь он был изгнан. Как он сам когда-то. — А… а на Орден? — осторожно спросил Гарри. — Лорд… он собирается сам? На охоту? — Конечно! — воскликнул Барти. — Он же Лорд. Он все контролирует. Он... — Барти вдруг замолчал. Его настроение сменилось с восторга на что-то похожее на озабоченность. — Но вас… вас он не возьмет. Ты же знаешь, милорд? Гарри нахмурился. — Почему? Я… я хотел бы быть там. Рядом. Увидеть… почувствовать… — Он жестом обозначил свою слепоту. Барти издал тихий, жалостливый звук. — Ох, милорд… — он осторожно, почти робко, коснулся рукава Гарри. — Вы же… вы хрупкий. Совсем. Как фарфоровая куколка. Красивая. Дорогая. Но… — Он искал слова. — …Лорд боится. Что вас задень — и разобьется. Что шум, крики… кровь… они вас испугают. Обидят. — Барти говорил с искренним убеждением. Он мое самое ценное сокровище, Барти. — так Лорд сказал! — Я не позволю миру его поцарапать. Барти кивнул, как будто подтверждая свои слова. — Поэтому вы здесь. В саду. С цветами. Со мной. В безопасности. А Лорд… он идет туда, где опасно. Чтобы потом вернуться к вам. Целым. И сделать мир… безопаснее для вас. Слова Барти ударили Гарри с неожиданной силой. Хрупкий. Фарфоровая куколка. Сокровище, которое нужно оберегать от царапин. Он вспомнил вчерашние слова Волдеморта о его узости, о необходимости бережного растяжения. О том, что он не готов к боли. Он вспомнил свой страх перед мятежниками, перед гоблинами, перед жестокостью этого мира. И понял, что Барти, в своем безумном, прямолинейном восприятии, был прав. Волдеморт видел его именно так. Хрупким. Ценным. Украшением, которое нужно хранить под стеклом. Чувство было двойственным. С одной стороны — щемящая нежность, благодарность за такую заботу. С другой — горечь. Горечь от осознания своей ограниченности. От того, что он, даже будучи милордом в глазах Барти, даже будучи любовником Темного Лорда, оставался пленником. Пленником своей слепоты, своей неопытности, своей… хрупкости. Он хотел видеть мир. Не глазами — он смирился с их потерей — но чувствовать его. Не только аромат цветов в саду, но и запах дыма после битвы, гул толпы, напряжение власти в Министерстве, о котором говорил Волдеморт. Он хотел быть не просто украшением, а… частью процесса. — Я понимаю, — наконец прошептал Гарри, его голос был тихим, сдавленным. Он повернул лицо к воображаемому солнцу, чувствуя его тепло на коже. Украшение. Да. Но даже украшение может быть важным. Может придавать силу тому, кто его носит. — Может… может быть, когда-нибудь… когда я стану крепче… — Конечно! — Барти тут же подхватил, его настроение снова взлетело. — Лорд мудрый. Он знает. Он подготовит вас. А пока… пока мы можем пойти к оранжерее? Там распустились новые орхидеи! Огненно-красные. Пахнут… как драконий перец. Очень интересно. И я расскажу, как их сок можно использовать в зелье правды. Только… только не говорите Лорду, что я рассказываю про зелья. Он скажет, что я утомляю вас. Гарри улыбнулся, несмотря на горечь в душе. Барти был как ребенок — легко переключающийся с трагедии на радость. И в его безумии была своя мудрость. Свой способ видеть мир. — Ладно, — он поднялся со скамьи. — Покажи мне… расскажи про орхидеи. И про зелье. Я никому не скажу. Барти радостно вскочил, его рука снова осторожно легла на локоть Гарри, направляя. — Пойдемте, милорд! Это чудесно! Вы такой умный! Вам понравится! — Он затараторил о кислотности почвы, о магическом спектре света для орхидей, снова перескакивая с «вы» на «ты», но всегда — с неизменным «милорд» и сияющей преданностью в голосе. Гарри шел рядом, слушая этот поток сознания, вдыхая смесь цветочных ароматов и холодного зимнего воздуха. Он чувствовал гравий под ногами, легкий ветерок на лице, крепкую руку Барти на своем локте. Он был слеп. Он был хрупок. Он был украшением в золотой клетке могущественного человека. Но в этом саду, с этим безумным провожатым, слушая рассказы о коварных планах и нежных цветах, он чувствовал, что даже украшение может жить. Может учиться. Может мечтать о том дне, когда стеклянный купол над ним приподнимется, и он сможет почувствовать настоящий ветер мира, пусть даже несущий с собой запах крови и пороха. А пока… пока он был здесь. В безопасности. Ценный. И ждал возвращения своего Темного Лорда. Дни в поместье текли в странном ритме, напоминающем медленное вращение калейдоскопа. Солнечные часы в зимнем саду отмеряли время ароматами: утром — свежесть цитрусов и росы, днем — густая сладость цветущих орхидей из оранжереи, вечером — терпкий запах волшебных трав, которые Барти сушил у камина в своей лаборатории. Гарри учился читать мир кончиками пальцев, звуками и запахами. Он узнавал шаги Пенни по легкому шуршанию юбки, приближение Волдеморта — по волне холода и напряжения, предшествующей его появлению, а безудержную энергию Барти — по вибрации воздуха еще до того, как слышал его голос. Волдеморт был поглощен делами Министерства и зачистками, как он это называл. Его возвращения были краткими, наполненными молчаливой проверкой Гарри на целостность, на отсутствие новых трещин. Его прикосновения, даже в моменты близости, несли оттенок собственничества и… чего-то нового. Опасения? Гарри ловил это в жесткости его объятий, в том, как пальцы Темного Лорда впивались в его кожу, будто проверяя ее прочность. Разговоры о планах, о сопротивлении, о гоблинах велись вполголоса, за закрытыми дверями кабинета, куда Гарри не допускали. Он оставался в саду, с Барти, слушая его восторженные, обрывочные рассказы о зельях и о том, как Лорд всех скоро поставит на место. Именно в эти часы вынужденного бездействия, под мерный плеск фонтана и бесконечную болтовню Барти, в Гарри созрело решение. Оно было безумным, самоубийственным, но оно горело в нем, как уголек, раздуваемый ветром обиды и жажды доказать. Он не мог оставаться фарфоровой куклой. Не мог. — Барти, — его голос прозвучал тихо, но с необычной твердостью, перебивая рассказ о свойствах драконьего перца. — Ты говорил… о плане Лорда. На Орден. Когда это будет? Барти замолчал на полуслове. Гарри почувствовал, как он замер рядом на скамье. — Милорд? Это… это скоро. Очень скоро. Лорд получил подтверждение. Их логово. — В его шепоте смешались восторг и страх. — Завтра ночью. Но вы… вы же знаете, вас не возьмут. Лорд… — Я хочу быть там, Барти, — перебил его Гарри, поворачиваясь к нему лицом под бархатной повязкой. Он протянул руку, нащупал рукав Барти и сжал его. — Я должен быть там. Рядом с ним. Не в самой… не в гуще. Но видеть. Чувствовать. Хотя бы издалека. Помоги мне. — Милорд! — Барти ахнул, его голос сорвался на визгливый шепот. — Вы с ума сошли! Лорд… Лорд убьет меня! Убьет нас обоих! Он же сказал… — Он сказал беречь меня от царапин, — настойчиво произнес Гарри. Он чувствовал, как дрожит рука Барти под его пальцами. — А ты будешь рядом. Ты сильный, Барти. Сильнее многих. Ты сможешь защитить меня. Ты же фанатично предан Лорду? И мне, как части его? Так защити эту часть! Дай мне… дай мне увидеть его силу. Я не смогу стать крепче, если не почувствую, что такое его мир. Настоящий. Он давил на самое больное место Барти – на его слепую преданность и на его потребность быть нужным, быть важным для Лорда и теперь – для милорда. Он чувствовал внутреннюю борьбу в нервном подергивании мышц руки Барти, в его прерывистом дыхании. — Но… но как? — прошептал Барти, уже сдаваясь. В его голосе звучал азарт, смешанный с ужасом. — Лорд… он все контролирует. Он узнает! — Он будет занят, — быстро сказал Гарри, сердце бешено колотилось в груди. — Слишком занят Орденом. Мы… мы аппарируем отдельно. Ты знаешь место? Рядом? Где можно наблюдать? Безопасно? Барти замер в раздумье, его пальцы непроизвольно сжимали и разжимали ткань штанов. — Знаю… — выдохнул он наконец, словно признаваясь в страшном грехе. — Есть… есть старая колокольня. На окраине деревни. Высоко. Далеко от основного удара. Оттуда… оттуда видно поле перед домом. Где… где все и начнется. — Он сглотнул. — Но это опасно, милорд! Осколки заклинаний… шум… крики… — Ты будешь рядом, — повторил Гарри, вкладывая в голос всю силу убеждения, на какую был способен. — Ты защитишь меня. Ты обещаешь? Обещаешь, Барти, что ни на шаг не отойдешь? Что будешь моим щитом? Мольба, доверие, обращение к его силе – это сработало. Барти выпрямился, его голос внезапно стал твердым, почти как у старого Крауча-старшего в моменты решимости. — Клянусь, милорд. Клянусь именем Лорда! Я буду рядом. Я защищу вас. Ни одна пылинка не коснется вас! Ни одно проклятие не долетит! Вы… вы увидите величие Лорда! Я покажу вам! — В его тоне вновь зазвенела безумная восторженность, заглушившая страх. Идея стать защитником и проводником для самого ценного сокровища Лорда явно пьянила его. Ночь перед операцией была беспокойной. Волдеморт вернулся поздно, его аура была ледяной, сосредоточенной. Он едва коснулся губами затылка Гарри, пробормотав что-то о важном деле и необходимости отлучиться до утра. Его мысли были уже там, на поле боя. Гарри притворился сонным, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как тяжесть вины и страх смешиваются с лихорадочным возбуждением в его груди. Он лгал ему. Прямо в лицо. Или почти. Барти явился на рассвете, его дыхание было частым, возбужденным. Он пах дымом, порохом и чем-то резким — защитными зельями, как он позже прошептал. — Готово, милорд. Лорд уже ушел с первыми. Сейчас… сейчас самое время. Держитесь крепче за меня. Хватка Барти была железной, почти болезненной. Мир сжался, вывернулся наизнанку в знакомом, но все равно ужасающем давлении аппариции. Гарри почувствовал, как его вдавливает в нечто неподатливое, а затем — резкий холод ночного воздуха, запах сырости, пыли и далеких пожаров. Они стояли на узком, продуваемом всеми ветрами пространстве. Под ногами скрипели обломки черепицы и птичий помет. Барти тут же притянул его к каменному парапету. — Вот, милорд. Сюда. Осторожно. — Он встал позади Гарри, его руки легли на его плечи, направляя взгляд в пустоту. — Вон там… вон там дом. Старейший особняк Блэков. Темный, мрачный. А перед ним… перед ним поле. Вот сейчас… Он не договорил. Воздух внизу, в сотне ярдов от них, словно взорвался. Не грохотом, а визгом, треском, вспышками ослепительного света, которые Гарри увидел даже сквозь повязку — как резкие удары по нервам. Крики. Нечеловеческие, полные ужаса и ярости. Свист пролетающих заклинаний, взрывы, от которых дрожала старинная кладка колокольни под их ногами. Запах озона, гари и… крови. Медной, теплой, несущейся ветром. Гарри вскрикнул, инстинктивно отпрянув, но руки Барти удержали его на месте. — Не бойтесь, милорд! Я здесь! — Барти прижал его спиной к своей груди, его голос звучал громко, перекрывая грохот битвы. Он был напряжен, как струна, но его хватка была не столько ограничивающей, сколько защищающей. — Видите? Видите его? Лорда! Он повернул Гарри чуть влево. И Гарри увидел. Не глазами. Всем существом. В центре хаоса, в эпицентре разрывающихся заклинаний и падающих тел, стояла фигура. Аура абсолютной власти, холодная, неумолимая, как ледник. Магия лилась из него волнами, видимыми лишь как искажение пространства, как дрожание воздуха. Вспышки всевозможных заклинаний рассекали темноту с пугающей частотой, каждое попадание отзывалось в Гарри глухим ударом где-то в солнечном сплетении. Волдеморт двигался с грациозной, смертоносной легкостью. Он не бежал, он парил над полем боя, его темные одежды развевались в магических вихрях, которые он сам и создавал. Красные глаза — Гарри чувствовал их жгучий взгляд даже отсюда — метались, выслеживая жертвы, отдавая приказы без слов. Это был не человек. Это была стихия. Темная, прекрасная в своем абсолютном, нечеловеческом совершенстве. — Он… он красивый, — прошептал Гарри, не осознавая, что говорит вслух. В его голосе не было страха, только гипнотизированный ужас и непреодолимое влечение. Это был его Волдеморт. Тот, кто держал его ночью. И тот, кто сейчас сеял смерть с невозмутимостью садовника, выпалывающего сорняки. — Да! — восторженно прошипел Барти ему в ухо, его дыхание горячо касалось кожи Гарри. — Прекрасный! Совершенный! Непобедимый! Смотрите, как он… О нет! Крик Барти был полным чистого ужаса. В тот же миг Гарри ощутил это. Как иглу льда, вонзившуюся прямо в лоб сквозь бархат повязки. Взгляд. Не рассеянное внимание, не мимолетное скольжение. Прицельный, сфокусированный, осознанный взгляд тех самых красных глаз. Они нашли его. Среди хаоса, на старой колокольне, в кольце рук Барти. Гарри замер. Весь мир сузился до этого одного, пронзающего ощущения. Он почувствовал, нет, увидел всей кожей спектр эмоций, прокатившихся по лицу Волдеморта там, внизу. Мгновенное, ослепляющее непонимание. Сменяемое всепоглощающей, дикой яростью — яростью предательства, нарушенного приказа. И тут же, поверх ярости, накативший сокрушительной волной… страх. Голый, животный, не знающий границ страх за него. За Гарри. За его хрупкую, беззащитную жизнь, поставленную на карту здесь, на краю ада. Ошибка. Огромная, непростительная ошибка. Ледяной ком провалился в желудок Гарри. Он понял все. Понял глубину запрета, понял, какую грань переступил. Волдеморт не просто запрещал ему быть здесь из-за хрупкости. Он боялся именно этого. Что Гарри увидит его таким. Убийцей. Разрушителем. И что страх, отвращение уничтожат то хрупкое, теплое, что зародилось между ними. Или… или что Гарри погибнет здесь, на его глазах, став жертвой случайного проклятия. — Милорд! Нам нужно уходить! Сейчас же! — Барти рванул его назад, его голос был истеричным, полным осознания неминуемой расплаты. Его руки дрожали. — Он видел! Он видел нас! Он… он придет! Он убьет меня! Пожалуйста! Но Гарри уперся. Он не мог оторваться. Не мог уйти. Красные глаза все еще жгли его сквозь темноту и расстояние, смесь ярости и страха в них была невыносимой, но он не мог отвернуться. Он должен был видеть. Должен был встретить этот взгляд. Он пришел сюда не для того, чтобы убежать. Резкий, болезненный рывок за пупок. Мир вздыбился, цвета и звуки битвы слились в оглушительный, тошнотворный вихрь. Гарри едва успел вдохнуть, как его ноги подкосились, ударившись о холодный каменный пол. Звон в ушах, темнота перед глазами от внезапного перемещения. Он кашлянул, пытаясь отдышаться, все еще чувствуя ледяную иглу Взгляда, вонзенную в лоб, и жгучую смесь ярости и его страха в тех красных глазах. — Вставай! Быстрее! — Барти, бледный как смерть, с глазами, полными чистого, неконтролируемого ужаса, рванул Гарри на ноги. Его руки тряслись так сильно, что он едва удерживал палочку. — Иди! Иди! Он почти волоком потащил Гарри по длинному, мрачному коридору. Гарри едва успевал различать пробегающие мимо мраморные стены, тяжелые темные гобелены, мерцающие факелы в железных подсвечниках. Воздух был холодным, пахнущим пылью, камнем и чем-то еще… чем-то древним и недобрым. Поместье Волдеморта. Оно дышало властью и угрозой, как его хозяин. Барти не выпускал Гарри из цепкой хватки, его дыхание было прерывистым, хрипящим. — Он убьет меня… О, милорд, он убьет меня за это… – бормотал он, почти плача, на поворотах заглядывая назад, словно ожидая увидеть темную фигуру, материализующуюся прямо за спиной. Он остановился перед массивной дубовой дверью. Одним резким движением он распахнул ее и буквально втолкнул Гарри внутрь. — Сиди здесь! Не выходи! Не двигайся! — прошипел Барти, его голос сорвался на визг. Страх в его глазах был заразителен. — Может… может быть, если ты будешь здесь, если он увидит тебя целым… — Он не закончил. Мысль о возможном снисхождении казалась ему смехотворной даже самому. Он отшатнулся, как от огня. — Сиди! Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Шаги Барти умчались по коридору, быстрые, беспорядочные, растворяясь в гнетущей тишине поместья. Гарри стоял посреди комнаты, дрожа. Адреналин битвы, ужас Взгляда, резкость аппарации — все это начало медленно отступать, уступая место новой, леденящей реальности. Он огляделся. Спальня. Их спальня. Тишина здесь была иной. Не как на колокольне — там она была предгрозовой, наполненной отдаленным гулом битвы. Здесь тишина была поглощающей. Густой, тяжелой, как свинец. Она давила на барабанные перепонки, заставляя собственное дыхание и стук сердца казаться оглушительными. Гарри медленно подошел к большому дивану, стоящему напротив камина. Он не сел, а скорее рухнул на его край, как подкошенный. Его одежда — та самая, в которой он стоял на колокольне, — была пропылена, местами порвана, пахла дымом и чем-то едким, химическим. Он не думал о переодевании. Мысли наконец-то, с чудовищной ясностью, начали складываться в картину. Что он натворил. Это была не просто шалость. Не просто непослушание. Он нарушил не просто приказ – он нарушил запрет, наложенный из… из чего? Из страха? Волдеморт… боялся. Боялся за него. Боялся, что Гарри увидит его истинное лицо — убийцы, разрушителя. Боялся, что этот вид уничтожит что-то хрупкое и теплое, что едва-едва начало прорастать между ними сквозь толщу ненависти и боли. Или… или боялся, что Гарри умрет там, на его глазах, сметенный случайным проклятием. И Гарри увидел. Увидел его в самом сердце хаоса, в его стихии. Темного, прекрасного в своем нечеловеческом совершенстве и ужасающего. Увидел ярость, когда тот узнал его. Но сильнее ярости — увидел тот самый страх. Страх за него. За Гарри Поттера. А потом… он сбежал. Был утащен Барти, как непослушный щенок. Оставил Волдеморта там, в аду битвы, с этой смесью ярости и паники в глазах. С осознанием, что его запрет нарушен самым вопиющим образом. Что Гарри был там, где его могли убить в мгновение ока. Ледяной ком провалился в желудок с новой силой. Гарри сжал руки на коленях, пытаясь остановить дрожь. Он представил Волдеморта, заканчивающего бой. Представил его ярость, холодную и всесокрушающую. Ярость, направленную на Барти, конечно. Но и на него. За ослушание. За то, что заставил его бояться. За то, что увидел то, чего видеть не должен был. Он сидел на краю дивана, запачканный пылью сражения, в чужой, пугающе величественной спальне, и осознание своей ошибки накрывало его волнами, все тяжелее и неотвратимее. Каждая секунда тишины в этом гробовом покое была не облегчением, а натягивающейся струной. Где он? Закончил ли битву? Что он сделал с Барти? Скоро он вернется. И Гарри знал — ярость Темного Лорда, направленная на него, будет страшнее любого заклятия, увиденного на поле боя. Он закусил губу, глядя в пустоту холодного камина, и ждал. Ожидание было хуже всего. Оно давало время понять всю глубину бездны, в которую он шагнул, глядя вниз с колокольни. Тишина в спальне сгущалась, превращаясь в осязаемую угрозу. Гарри не слышал ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и гулкого биения сердца, которое казалось теперь единственным звуком во всем огромном, мрачном поместье. Ожидание становилось пыткой.