Почему его жизнь стала этим?!

Просыпается Рон с, увы, вполне знакомым ему чувством пережеванности горным троллем. У него где-то приблизительно с пяти лет, с первой собственной смерти, копится опыт того, чтобы просыпаться таким образом. О, панталоны великого Годрика! Сколько раз он вчера самоубился, если сегодня ему настолько хреново? А логичная закономерность: чем больше убивался, тем хуже потом станет, – прямо-таки вопит о том, что должно быть по меньшей мере несколько сотен раз, даже если это невозможно. Хорошо еще, что наличие опыта значит и некоторую выработавшуюся терпимость по отношению к такому состоянию, поэтому, хоть и появляется проблеск желания пойти да выйти из окошечка, чтоб полегче стало, противостоять ему Рон вполне способен. Отлично помнит – самоубийства не способствует улучшению состояния. Очень наоборот. Вроде бы, звучит в любом случае логично, но он, предположительно, единственный в мире, кто может уверенно сказать это на личном опыте. Даже как для волшебника опыт у него, конечно, своеобразный. Ха. Без проблем Рон узнает и Больничное крыло, не открывая глаз – попадание сюда превращается в не очень-то приятную привычку. Помимо того, кто койки здесь хоть и удобные, но куда более жесткие и твердые, чем в родной спальне Гриффиндорской башни, даже нюх улавливает очень характерный запах лекарственных зелий. Так. Ну, если он настолько активно самоубивался, что даже сюда угодил, значит, все совсем плохо. Ему требуется еще несколько секунд, чтобы заставить себя хоть немного сосредоточиться и собраться, после чего мутное сознание наконец начинает подбрасывать цепочку приведших к такому состоянию событий и появляется возможность попытаться связать все это воедино. Так. Ну, по метлам и понеслись. День рождения. Шоколадные котелки, валяющиеся у кровати. Внезапная пугающая одержимость Ромильдой Вейн, до которой вдруг свелся весь мир. Гарри, заботливо ведущий его куда-то – обеспокоенный, немного раздраженный, но вместо с тем, кажется, и едва сдерживающий смех. Придурок. Заботливый и лучший, но придурок. Дальше – Слагхорн. Мерзкая дрянь, которую приходится выпить – и наконец проясняющийся мозг, из которого уходит эта одержимость. Амортенция? Точно, это наверняка была амортенция. Тогда многое объяснимо. Но в таком случае по всему выходит, что это были подаренные Гарри, а не Рону шоколадные котелки – все-таки Ромильда Вейн не особенно-то и скрывала своей заинтересованности в Избранном. Гермиона даже как-то, кажется, упоминала, что девчонки шушукались и обдумывали вариант подлить амортенцию мальчику-который-выжил-и-проверить-выживет-ли-тот-после-такой-атаки-одержимых-девчонок. Какой же Рон идиот! Ну что его тянет тут же пихать в рот все съедобное и вкусное, что видит?! В свое оправдание он может сказать только две вещи: во-первых – детство с пятью старшими братьями и одной младшей, но очень пронырливой, быстрой и хитрой сестрой. Хоть мама и всегда любила откармливать их до отвала и, несмотря на бедность, недостатка в еде у них никогда не было, но все-таки это значило: хочешь нормально пожрать – успевай первым схватить то, что именно хочешь пожрать. А иначе придется давиться какими-нибудь овощами или бутербродами с чем-то, чего Рон терпеть не может. Фу. Ну а во-вторых – у него все-таки был день рождения! Логично предположить, что валяющиеся у его кровати конфеты и подарены ему. Там даже записки никакой не прилагалось! Может, выпала, а может, не было изначально. Но он просто решил, что конфеты вывалились из какой-нибудь подарочной упаковки, которую уже открыл, или еще что. Что ж, теперь Рон научен и будет задумываться прежде, чем приниматься что-то жевать. Секунды на три задумываться. Но ощущения от амортенции… Он непроизвольно морщится. Вот уж действительно фу. Когда Гермиона с очень серьезным и угрюмым видом предупреждала Гарри на счет тех девчонок в целом и Ромильды Вейн в частности, то Рону хотелось только рассмеяться. Подумаешь, какая-то амортенция! – решил он тогда. Это же максимум забавно. Ну, будет вести себя кто-то, как придурок, час-другой. Просто повод посмеяться, да и все. Нашла причину для серьезности! По крайней мере, именно так к этому всегда относились те, кто окружал Рона – а окружали его, на секундочку, близнецы, которые и сами торгуют вариацией амортенции. Зато теперь, испытав эту ерунду на себе… Да это же немногим лучше, чем империус! Благодаря Барти Краучу-младшему, он же Лже-Грюм, и его урокам, которые были хоть и стремные, но, приходится признать, довольно-таки полезные – опыт в этом имеется. Сейчас, оглядываясь назад… ладно, Пожиратель смерти, кайфующий от того, что накладывает империус на школьников – звучит ужасно, но хотя бы логично. А что это говорит о Грюме, если никто не заподозрил подмену? Ну да, бывший аврор, параноик, логично, наверное, если захотел этому научить – он-то как раз просто поступал бы так ради пользы, и вряд ли получал бы удовольствие от процесса. Предположительно. Но все-таки… Стоило ли Краучу-младшему огромных сил удержаться и не начать круциатить или, тем более, авадить студентов? Снейп вот явно держится исключительно на силе воли. Видимо, надо сказать спасибо Грюму за то, что это уже точно было бы слишком даже для него. В любом случае, благодаря такому настораживающему опыту Рон знает, о чем говорит и с чем сравнивает. Конечно, амортенция – как более узконаправленный контроль разума, но все-таки контроль, и эта отвратительная одержимость, когда он мог думать только о Ромильде, о том, чтобы исполнить любые ее желания, о том, какая она прекрасная и идеальная, о том, что кроме нее в целом мире никто больше значения не имеет… Его передергивает. Да Рон даже случайно никогда не засматривался на нее до амортенции и дела ему до этой девчонки никакого не было! Никакая это не любовь. Только ненормальная, больная одержимость. Отвратительно. Кому вообще захочется держать при себе человека таким образом, ужасным принуждением? Гарри рассказывал им о тех связанных с Тем-кого-нельзя-называть и его детством воспоминаниях, которые видел, и хотя история рождения Тома Реддла и тогда показалась Рон довольно-таки неприятной, сейчас он и вовсе смотрит на это с новой стороны. Конечно, отец у него поступил отвратительно, когда бросил беременную женщину, но и мать далека от идеала. Держать мужчину рядом с собой под амортенцией, а потом ждать, что из ниоткуда возьмутся великие чувства и он, наконец освободившись, захочет остаться? Том Реддл-старший тот еще урод, Рон все еще так считает. Но, испытывав это зелье на себе, все-таки понимает его чуть лучше. Сам он не стал бы бежать от ответственности – или хочется надеяться, что не стал бы, хотя не тянет даже представлять себя в такой ситуации, слишком жутко, – и все же сложнее теперь винить того, кто стал. Больше ему точно не хочется смеяться над амортенцией и надо бы, пожалуй, извиниться перед Гермионой – она была права, осуждая это зелье, и Рон ее сейчас полностью поддерживает. Если ей вдруг взбредет в голову создать какое-нибудь движение о Жестоких и Осудительных Последствиях Амортенции – даже ЖОПА звучит лучше, чем ГАВНЭ… хотя нет, погодите-ка, не лучше, над названием надо бы поработать, – то он станет первым, кто купит значок и примется распространять идею среди остальных! Надо бы провести воспитательную беседу с близнецами. Конечно, они поднимут его на смех, но плевать, а еще вряд ли получится убедить их вообще перестать торговать этой ерундой – тут уж надо быть реалистом. Пусть для начала хоть думают и проверяют, кому продают, во имя Мерлина! Снова столкнуться с таким Рон ни за что не хочет. Не только на собственной шкуре – бр-р-р! – но и как зритель-свидетель. Если бы он сам не съел те котелки, их бы съел Гарри, а это вариант не лучше… или не съел бы? Может, там все-таки была какая-нибудь карточка с подписью, которую ему удалось найти? Или в любом случае додумался бы прислушаться к Гермионе и если бы знал, что это ему, пусть и неизвестно, от кого – не стал бы есть? Хочется надеяться, что их одна на двоих мозговая клетка на тот момент была у него, и хоть он понял бы – не нужно жрать что-то непонятное, неизвестно кем присланное. А тем более известно кем – была бы там подпись от Ромильды Вейн, тут и Рон догадался бы к конфетам даже не приближаться, как к одной из этих маггловских штук, которые все подрывают, если их швырнуть. Гракаты? Неважно. Как он привык, например, никогда и ничего не брать у близнецов. Даже еду. Особенно еду. Но о том, что их общая мозговая клетке все-таки была у Гарри, свидетельствует хотя бы его способность додуматься отвести за противоядием к Слагхорну. Но нет. Погодите-ка. Хоть амортенция и мерзкая штука, она не должна была привести к тому, что Рон оказался в Больничном крыле и так ужасно себя чувствует. Тем более, что он точно помнит, как противоядие все-таки выпил и его тут же отпустило, после чего очень, очень захотелось хильнуть чего-нибудь покрепче. Так и что тогда случилось-то? Покопавшись в памяти еще и нахмурившись, он припоминает, как следом за всем этим, узнав о его дне рождении – который уже на том этапе был самым отвратительным днем рождения – Слагхорн достал… медовуху. Точно, медовуху. Разлил для них троих, а оглушенный и немного разозленный всеми этими событиями с амортенцией Рон опрокинул в себя стакан залпом, кажется, сделав это первым. А вот дальше все и стало по-настоящему плохо. Было больно. Очень. Мир разлетелся кусками и, хотя кое-какие воспоминания остались, они крайне обрывочные. В таком состоянии оказалось не до способности сосредоточиться, только так, выхватывать что-то урывками. Паникующий Слизнорт. Гарри, который в ужасе, но одновременно в том самом состоянии решительности, в которое всегда приходит во время стрессовых жутких ситуаций. Кажется, он затолкать Рону что-то в рот, заставил проглотить, после чего боль отступила, и он провалился в темноту? Чем бы это что-то ни было – кажется, оно его спасло. На этот раз даже не пришлось умирать – похоже, сообразительность Гарри и что-то, что он там придумал, чем бы оно ни было, спасло жизнь. Благодарность его мозгу, который в повседневности у него может частенько тупить – у них обоих, одна мозговая клетка на двоих все же, и та обычно находится у Гермионы, для сохранности. Зато этот самый мозг умеет становиться поистине гениальным, если обстоятельства того требуют. Все-таки умирать – не самый приятный опыт, даже при условии, что потом возвращаешься к жизни. Так что нужно бы сказать самому Гарри спасибо. Без сомнений – он отличный лучший друг. Но тогда выходит, что это медовуха была отравлена? Наверное Но кто был целью? Вряд ли сам Рон. Да кому он нужен? Что, Слагхорт додумался его травить? Ну и зачем ему это? Даже звучит глупо. Нет, просто оказался не в то время, не в том месте. Очевидно. Тогда, может быть, целью был сам Слагхорн? Или, возможно… возможно, это был Гарри? Глаза Рона резко распахиваются и внутренности скручивает в ужасе. Нет. Не может быть. Но, учитывая опыт предыдущих пяти лет… очень даже может. Кто-то пытался убить Гарри? Ну, хорошо тогда, что Рон опрокинул в себя медовуху первым. Он точно помнит, что кроме него выпить никто не успел – самый лучший из лучших друг никак не смог бы спасти ему жизнь, если бы сам валялся мертвым. Против воли у него все нутро испуганно вздрагивает при мысли о том, что, да, поменяйся они местами – и Гарри, скорее всего, не выжил бы. Учитывая, что Слагхорн мог только паниковать, а сам Рон уж точно не додумался бы до того, чтобы затолкать какую-то непонятную целебную штуку в рот. Даже сейчас понять не может, что именно это было! Конечно, он все равно убил бы себя и вернулся во времени, чтобы попытаться все предотвратить, но ужасный опыт с смертями Седрика и Сириуса научил его тому, что это далеко не всегда возможно. Так что тот расклад, который вышел по итогу, был самым удачным. Рон в любом случае не умер бы – или почти в любом, всегда остается вероятность, что однажды не вернется… но он все равно выбрал бы умереть сам, чем видеть, как погибает Гарри. Который жив. Точно жив, Рон в этом уверен. Жив. Его лучший друг спас жизнь ему, а после этого с ним ничего не могло случиться! Не стал бы никто рисковать и предпринимать еще одну попытку нападения вот так сразу. Наконец более-менее убедив себя в этом – хотя полностью поверить получится только тогда, когда сможет лично увидеть Гарри, – он чувствует, как ужас начинает отпускать. На смену ему приходят чуть более хладнокровные рассуждения – это все еще не отменяет того, что самой вероятной целью отравления был его лучший друг, а по совместительству мальчик, который выжил, а по совместительству Избранный. Вопрос – как? Никто не мог знать, что ему в голову придет идея отвести своего отравленного амортенцией друга-идиота к Слагхорну за противоядием. Даже если допустить, что во всем этом замешана Ромильда Вейн – ну вдруг, хотя верится не очень, но и отменять вероятность нельзя, – она никак не могла предсказать, что котелки съест Рон. А если бы они все-таки оказались в желудке своего изначального адресата, то он сам скорее повел бы своего друга-под-амортенцией в Больничное крыло, чем вот это. Тем более никто не мог догадаться, что Слагхорн додумается угостить их медовухой. Или это все-таки затея самого Слагхорна? Вся его паника могла быть просто актерской игрой, и версия, что именно он и пытался убить Гарри, а Рон мог оказаться так, сопутствующим ущербом, свидетелем, которого лучше за компанию убрать – звучит чуть убедительнее, чем та версия, где он пытался убить конкретно Рона. Хотя все еще не сходится. Для начала, откуда ему было знать, кто из двоих выпьет меховуху первым? Очевидно, что если пьет Рон – Гарри не станет этого делать, и тогда весь план ломается. Одновременно выпить они не могли. Или отравлен был только один стакан, который случайно перепутали? А как получилось бы перепутать, если обстоятельств для путаницы просто не было? Да и вообще, Слагхорн может сколько угодно поддерживать вокруг себя образ добродушного дедули, но он все еще остается слизеринцем и доказывает это одним только существованием Клуба слизней – по сути созданием огромной сети-паутины выгодных для себя связей. Это не значит, что из него вышло чистое зло, зато значит, что в нем достаточно ума не совершать такой глупости. Не стал бы этот человек рисковать и убивать предположительного Избранного настолько прямолинейно, чтобы все подозрения тут же упали на него. Но кто тогда? Что за сволочь посмела…

***

…тут мысли Рона вдруг резко обрываются и меняют траекторию. Потому что, стоит его ужасу за Гарри чуть притихнуть, сменившись здравыми рассуждениями, а ему самому сосредоточить немного больше внимания на окружающей реальности и взгляду чуть скосить в сторону – как он тут же выхватывает по краю зрения знакомую, безошибочно узнаваемую белобрысую макушку, владелец которой сидит рядом на стуле, склонив голову и зарывшись лицом в ладони. Против воли что-то внутри смягчается, и все еще сжимающая внутренности тревога немного отступает. Оу. Оу.

***

Ну, раз уж Рон принял удар на себя, то временно Гарри должен быть в безопасности, верно? Вряд ли тот, кто предположительно пытался его убить, даже если – хотя вряд ли – это был Слагхорн, предпримет еще одну попытку в ближайшее время. Слишком очевидно. Слишком велика вероятность выдать себя. Так что у них будет время понять, в чем тут дело и кто это сделал. Все равно его до сих пор мутный, неспособный полноценно обрабатывать столько информации мозг начинает кипеть в попытках докопаться до истины, а и без того сильная головная боль заставляет голову трещать. Ладно. В любом случае, вряд ли Гарри угрожает опасность прямо сейчас, в этот конкретный момент и в ближайшие дни, так что временно можно отложить это на потом. Позже порассуждать на насущную тему с друзьями – наверняка они и сами уже накидали идей, пока он тут в отключке валялся. Сколько, кстати, валялся-то?.. Видимо, долго, раз друзей или кого-то из семьи здесь нет – ушли бы они только в том случае, если их отсюда погнала Помфри, разгневанная тем, что своим присутствием мешают ее пациенту выздоравливать. Так или иначе, а они всегда лучше всего срабатывают все втроем – даже Гермиону, их мозговой центр, гениальные идеи часто осеняют во время работы коллективного тройного разума. Так что Рон сосредотачивается на сидящем перед ним Драко. Тот – весь сгорбленный, несчастный, кажущийся крохотным и уязвимым. Хотя сейчас невозможно увидеть прикрытое ладонями лицо, но все равно ощущение, что вся его фигура выражает что-то болезненное и отчаянное, и Рон ощущает, как этот вид отдает внутри болью и чувством вины. Ему никогда не нравится заставлять близких людей за него переживать. Как так вышло, что Драко Малфой за последние месяцы смог затесаться в этот список, конечно, большой вопрос, но тем не менее. Более того, он еще и умудрился занять там лидирующие позиции – факт, который до той кошмарной ночи на Астрономической башне показался бы невозможным, а в виде предположения мог бы вызвать разве что смесь отвращения и гогота. Но сейчас все стало реальностью, и при этом об этом Рон ни о чем не жалеет, а себя несколькомесячной давности считает идиотом. Вообще-то, считает идиотом и себя несколькодневной давности – как можно было так долго не замечать того, что его чувства к этому слизеринскому придурку не только перестали быть враждебными, но еще и уже давно и сильно пересекли грань просто дружеских? Что там Гермиона говорила в прошлом, кажется, году, про его эмоциональный диапазон? Как у чайной ложки, да? Очевидно, она – как и почти всегда, – была права. Пока прям носом не ткнуло – не дошло. Зато теперь… Уф. Против воли мозг Рона вдруг начинает сравнивать то, что он чувствует к Драко, с тем, что чувствовал совсем недавно из-за амортенции к Ромильде Вейн – и разница разительная. Под действием зелья весь его мир свелся к одному человеку, к помешанности на нем, к одержимости ним, а все остальное перестало для него существовать, как и все остальные. Это ненормально и пугающе. Так не должно быть. Но с Драко все иначе. Остальные важные для Рона люди – Гарри, Гермиона, семья – не стали ни на йоту менее важными. Они все еще для него на первом месте, всегда там будут, а он продолжает заботиться о них, по-прежнему готов без сомнений отдать за них жизнь. Просто Драко – теперь в числе этих людей. Не более важен, но и не менее важнее – просто важен немного иначе. Рон до сих пор остается самим собой, в то время как под действием зелья переставал таковым быть. Тогда он на некоторое время превратился в кого-то другого – был не отдельно функционирующей личностью, способным мыслить и принимать собственные решения человеком со своей индивидуальностью, а лишь неким приложением к Ромильде Вейн, существом, созданным лишь исполнять все ее прихоти. Это невероятно пугающе. А в случае с Драко у Рона остались те же интересы, что и прежде, весь его мир не перестроился фундаментально, он все еще вполне способен думать о чем-то еще. Да, в его мыслях теперь много этого слизеринского придурка, а становится все больше и больше, но весь мир не сводится к нему одному. Да, теперь, осознавая происходящее, Рон может ощутить, как чувства к Драко с каждым днем становятся лишь сильнее и сильнее, и сам он становится лишь важнее и важнее, а это пугает само по себе, особенно учитывая все обстоятельства, в которых они находятся. Но. Это по-странному приятный страх. Такой, и ужасающий, и предвкушающий. Насколько бы сильно важен этот идиот ни стал для него по итогу, но Рон знает, что не потеряет в этих чувствах ни себя, ни важность остальных дорогих ему людей. Ну а то, что он уже без проблем готов ради Драко умереть окончательно… Что ж. К такому ему не привыкать. Просто плюс еще один человек, ради которого готов умереть. Пф. Подумаешь. Эти чувства будто делают его еще более цельным и настоящим, воодушевляют и согревают, а не угнетают и подавляют, даже если в них хватает горечи и боли, опять же, учитывая все. Если бы у Рона было побольше здравого смысла – одна только метка на руке Драко должна была бы оттолкнуть и заставить бороться с любыми положительными эмоциями к нему. Но для этого уже поздновато. Он теперь знает настоящего слизеринского гаденыша – все еще слизеринский, все еще гаденыш, все еще может быть трусливым, мерзким, ядовитым, колючим, вообще редкостным придурком. Но Драко теперь во многом понятный. Даже родной. Испуганный всем, что на него свалилось, заботящийся о своей семье, умный и сообразительный, умеющий быть забавным, даже если часто с колючим и мрачным подтекстом. Все пытавшийся отрицать, что ему есть до Рона хоть какое-то дело – а все равно притащивший его в Больничное крыло еще той кошмарной ночью на Астрономической башне, да и следующей ночью там же оравший на него, беспокоившийся, всхлипывающий в плечо из-за беспокойства обо всем, что вспомнил, понял, узнал. Требовавший тогда перестать рисковать и жертвовать собой. Теперь еще и вот, сидит здесь, рядом с койкой, при этом вид совершенно убитый, будто случилось что-то по-настоящему кошмарное. Ведет ли себя так тот, кому дела нет? Хах. Конечно, тогда, когда они разговаривали о его жутковатых самоубийственных способностях на Астрономической башне, Рону ни на секунду в голову не пришло, что беспокойство Драко о нем может значить какие-то… большие чувства. Хотя, может, тогда и не значило? Сложно сказать. Ему все еще тяжело все это осознать даже сейчас – собственные осознать куда легче, даже если и они ошарашили. Но у них все еще только началось, считанные дни прошли с того момента. Планировали вот на день рождения вместе провести время, а вышло… что вышло. Поэтому сложно еще утверждать что-то определенное относительно, по крайней мере, чувств Драко. Может, там только, эм, физическое влечение или как это назвать. Кто знает? Хотя так странно знать, что у него может быть даже просто какой-то, ну, интерес к ничем не примечательному Рону, который видел себя в зеркале, спасибо, большое. Может, не совсем урод, но и ничего особенного из себя не представляет. Длиннющая каланча, несуразный, нескладный, уйма веснушек и рыжие волосы, постоянные потрепанные мантии – всего лишь один из Уизли, как однажды сам Драко его и назвал. При том, наименее выдающийся из них. Чем только мог внимание-то привлечь, а? Ну, зато относительно собственных чувств Рон уверен. Он может долго тупить, может ошибаться, может иногда загоняться и на почве этого творить хрень, зато если уж что-то осознает и какое-то решение принимает – уже до этого не отступается. Точно никогда не отказывается от людей, которые становятся ему важны. Да, с Драко сложно, а будет еще сложнее. Но отталкивать от себя все это Рону совсем не хочет, даже если бы мог. А вряд ли может. Наверное, приблизительно то, что сам недавно чувствовал к Ромильде Вейн, некоторые люди испытывают и безо всяких зелий, принимая за любовь – но это ненормально. Он никогда не хотел бы ни сам такое снова ощутить, ни стать объектом такого рода эмоций. Это – не любовь. Одержимость, помешанность, мания, наверное, можно придумать еще уйму названий и определений, Гермиона бы без проблем смогла. Но точно – не любовь. А то, что у него к Драко… …Рон резко останавливает себя прежде, чем успел бы додумать эту мысль, внезапно смутившись и даже испугавшись. Нет уж, это – точно слишком! У них еще только все началось, им всего-то по семнадцать лет, они тут находятся в самом эпицентре разворачивающейся войны, Мерлин великий. О таком думать точно рановато и точно не к месту! Как бы Рон ни был уверен в собственных чувствах, но это – уже слишком. Определенно.

***

Главное, что амортенция – это лажа какая-то. Рон не рекомендует. Оценка этой ерунде меньше, чем «Тролль» даже по меркам придирчивого Снейпа, оценивающего работы гриффиндорцев, и в особенности работы Гарри. Пф.

***

Очевидно, погруженный куда-то в себя Драко пока не заметил, что он проснулся, поэтому вынырнувший из своих мыслей Рон решает осторожно, мягко его позвать: – Эй, Драко… – морщась от того, что собственный голос звучит, как грубая наждачная бумага. Да, провалялся он тут явно немало времени. А Драко в ответ тут же вскидывает голову, отрывая лицо от ладоней. Вскакивает на ноги, одновременно выглядящий испуганным, обеспокоенным, почему-то виноватым – это еще откуда? – и так, словно у него с плеч только что свалился многотонный груз, и он впервые за долгое время смог вдохнуть. Вид совершенно изможденный, осунувшийся, такой, что начинает казаться – Рон тут валяется как минимум неделю, и при этом Драко от него ни на секунду не отходил ни чтобы поесть, ни чтобы поспать. Он даже рот просто открывает и закрывает, будто не в состоянии что-то сказать, как бы ни пытался, а глаза при этом запавшие, измученные, но огроменные, широко распахнутые, даже не моргают, пока безотрывно пялятся на Рона. Так, будто Драко кажется: стоит отвести взгляд – он тут же либо исчезнет, либо замертво упадет, либо еще что в таком духе. От этого вида сердце болит сильнее. Ну что за слизеринский придурок. Плевать ему, ага. Нет ему никакого дела, ага. Звучит невероятно убедительно. Где-то здесь вся коварная, хитрая, равнодушная слизеринистость дала сбой. Чтобы как-то успокоить Драко и немного сместить фокус с переживаний и беспокойства, Рон расплывается в как может теплой и утешающей улыбке, после чего произносит все еще немного наждачным, но поддразнивающим, ласковым голосом: – Что, пришел будить меня поцелуем, как свою спящую красавицу? Это, кажется, что-то из маггловских сказок, Гермиона когда-то ему рассказывала. Там было, вроде бы, про спящую красавицу, которую злая ведьма каким-то образом заставила уснуть вечным сном – заклинание? Зелье? Рон не уверен, – а потом прекрасный принц будит ее поцелуем. Тогда он, конечно, пофыркал. Тема с усыплением еще правдоподобная. На напиток живой смерти похоже, например. Но такой способ разбудить? Пф. Ну магглы и фантазеры, конечно. Да и вообще, ходить целовать спящего человека? Который, скорее всего, этого не захотел бы? Ну, знаете ли. Звучит стремно и мерзковато, Рон что-то не одобряет. Все-таки, временами магглы такие странные. Но, с другой стороны – в данной конкретной ситуации, если речь идет именно о Драко и только о Драко… То он не против спящей красавицей побыть. Кхм. В ответ взгляд напротив становится лишь еще более обеспокоенным и испуганным, под нахлынувшим беспокойством даже только-только начавшее мелькать облегчение отступает, делая серое небо глаз еще пасмурнее. Смотрит Драко так, будто начинает сомневаться, не повредило бы отравление Рону мозг, и тот, осознав запоздало, что вряд ли он знает о маггловских сказках – наконец-то понимает, откуда такая реакция, и развеселенно фыркает. – Наверное, мне стоит позвать мадам Помфри… – говорит в ответ Драко, кажется, приняв несколько смешков за еще один признак подступающего безумия, и начинает отодвигаться от койки, предпринимая попытку подняться со стула. Но Рон спешно и осторожно перехватывает его за руку, поморщившись, когда это движение отзывается болью во всем теле и требует куда больших усилий, чем теоретически должно: – Погоди, Драко, – все-таки с улыбкой произносит он, игнорируя любой собственный дискомфорт. – Мне не повредило мозг, честное слово. Это просто шутка про маггловские сказки. Твоей напыщенной чистокровной заднице надо заняться самообразованием. Я в порядке. Не надо никуда идти. – Во-первых, все с моим самообразованием отлично, а знать о глупостях магглов мне ни к чему. Так что оставь свои идиотские советы при себе, Уизли, – явно бездумно произносит Драко возвращаясь к привычным немного чопорным интонациям, когда у него срабатывает чисто инстинктивная реакция начать спорить с такими кошмарными советами, и улыбка Рона становится лишь шире. Лучше уж это, чем тот его убитый вид, который предстал перед глазами почти сразу после пробуждения. Но тут же Драко хмурится и добавляет тише и беспокойнее: – А во-вторых, все равно нужно, чтобы она проверила твое состояние… – при этом тревожно и недовольно поджимая губы. Рон тяжело вздыхает – недолгим был эффект – и упрямо качает головой. – Правда. Не стоит. Не хочу, чтобы мадам Помфри тебя из Больничного крыла прогнала, как, я догадываюсь, сделала со всеми остальными. Лучше останься со мной, – произносит он тише, добавляя просящих ноток в голос и пытаясь сделать глаза как можно больше и жалобнее, пока проводит большим пальцем по костяшке на запястье. Не без некоторого самодовольства замечая, как Драко, кажется, против воли придвигается чуть ближе, а вдох у него получается более шумным. Но затем весь его запал, на силе которого, кажется, вообще вскочил на ноги и собирался бежать к мадам Помфри, как-то сдувается, он весь обмякает, опускаясь обратно на стул. Чувство вины в нем вдруг выходит на первый план, и выглядящий совершенно обессиленным Драко отводит взгляд, пряча от Рона глаза. Выдыхает тише: – Мне все равно нужно уйти. Тебе лучше поспать… – и принимается осторожно выворачивать руку их хватки Рона. В грудной клетке в ответ на это просыпается и принимается неприятно ворочаться что-то беспокойное, настороженное, от чего в голове у него немного проясняется, сконцентрироваться получается лучше и мозг принимается соображать, обрабатывать поступающую в него информацию активнее. Что-то не так. Что-то явно очень, очень не так, потому что это же Драко. От него скорее ожидал бы, что он, наверное, сначала обнимать кинется, стоит очнуться, потом начнет злиться, орать, проклятиями грозить, отчитывать за безалаберное отношение к собственной безопасности… при этом не переставая обнимая, скорее всего. Хотя, хэй! Рон на этот раз даже не виноват ни в чем, ладно?! Он не просил ему отравленную медовуху подсовывать, спасибо большое! Если бы задумался, наверное, вообще не ждал бы увидеть Драко здесь, в Больничном крыле, рядом с собственной койкой – а тот все-таки пришел, сидел совсем близко, терпеливо ждал, и от этого теплее, хоть и виновато за то, что заставил беспокоиться. Но теперь, после всего ожидания, он хочет просто… уйти? Глаза прячет, не злится, говорит совсем тихо и убито, почему-то сам виноватым выглядит. Ну и какого боггарта здесь творится? Рону все это категорически не нравится. – Ты что, пришел просто поглазеть на меня, а стоило проснуться и тут же уходишь? Серьезно, Драко? Я, конечно, всегда знал, что ты придурок, но это дико даже по твоим меркам. Для чего тогда вообще приходил? Неужто спящий я прям настолько хорош? – спрашивает он фальшиво-веселым голосом, пытаясь разрядить атмосферу, попытаться либо перевести все в шутку, либо хотя бы спровоцировать огрызнуться – и то лучше было бы. При этом цепляясь за любые детали в Драко, которые могли бы объяснить ему, в чем тут дело. Но тот в ответ только поджимает губы сильнее, начинает выглядеть еще виноватее и продолжает прятать взгляд, хотя прекращает свои почти несуществующие попытки вырвать руку из совсем слабой хватки Рона, избавить от которого не оставило бы никакого труда, если бы правда хотел. – Правда, Драко, в чем дело? Что случилось? – спрашивает Рон мягче, уже без фальшивого веселья, потому что ну не до шуток тут, даже фальшивых. Наконец Драко все-таки бросает на него взгляд, который, кажется, планировался раздраженным и возмущенным. Только страх, беспокойство и вина, столько вины в нем перекрывают собой любые возможные попытки таковым казаться. – Ну, даже не знаю, Уизли. Может быть, то, что ты чуть не сдох? Как тебе такой вариант, а, дубина? – огрызается Драко. Или, скорее, пытается огрызнуться, потому что его яд звучит совсем бессильным и слишком отчаянным, на десятую долю не таким мощным, как это бывает обычно, в том числе и тогда, когда он и не особо старается. Так что это даже за попытку быть язвительным едва ли засчитывается. Хотя его слова действительно могло бы кое-что объяснить. Многое объяснить, вообще-то, даже то, почему Драко такой тихий. Все-таки раньше ему не приходилось сидеть рядом с Роном, побывавшим на грани смерти, так что, может быть, его пришибло настолько, что даже не до криков. Пока что. Наверняка дело до этого в любом случае еще дойдет. Но есть и то, что это не объясняет никак. Чувства вины. Оно откуда? Почему, кажется, чем дольше они общаются – тем сильнее и сильнее становится, хотя в разговоре даже нет ничего такого, что могло бы это спровоцировать? Из-за чего продолжает упорно взгляд отводить, отказываясь в глаза смотреть? Нет уж. Объяснение не вкатило. Так что Рон упрямо и решительно качает головой. – Нет. Не убедил. В таком случае ты бы уже наорал на меня и пригрозил чем-нибудь отравить, если я не перестану попадать в смертельно опасные ситуации, – полушутливо-полусерьезно произносит он, вновь пытаясь разрядить атмосферу, ну или хотя бы выбесить Драко достаточно, чтобы он все-таки наорал и вышел из этого пугающего оцепеневшего состояния. Но реакцию Рон получает прямо противоположную ожиданиям – тот дергается, отшатывается. Все-таки получается добиваться того, что Драко смотрит на него, но лишь какие-то считанные доли секунды, а взгляд у него при этом испуганный, виноватый, даже в ужасе. Почти сразу он отворачивается. Глядя на него в ответ, совсем всего съежившегося на стуле, Рон пораженно моргает. Прокручивает в голове собственные слова, пытаясь понять, что именно такую реакцию вызвало. Сама шутка про смертельно опасные ситуации? Рановато еще шутить? Так у него же вся жизнь – одна сплошная смертельно опасная ситуация! Когда тогда вообще об этом шутить?! Хотя, опять же, Драко бы за такое скорее наорал. Да и среагировал он… кажется, после слова отравить? О. Точно, Рон же отравился медовухой. Мерлин вислоухий, он не специально так сказал! Вот это точно вышло рановато – шутить о том, что Драко пригрозил бы именно отравлением. Но… Все равно слишком сильная реакция для одного слова. А вина откуда? Нет, что-то здесь не так. – Драко. Я же вижу, есть что-то еще, – уже серьезнее заявляет Рон, теперь почти уверенный в своей правоте. Чуть подавшись вперед, он пытается встать или хотя бы приподняться, чтобы перехватить взгляд Драко, потому что осточертело уже, что он то и дело отворачивается. Наверняка по одним только его глазам многое удастся понять, потому и отказывается смотреть. Но свои силы Рон явно сильно переоценивает и тут же с шипением заваливается обратно, а Драко все-таки вырывает руку из его хватки. Правда только для того, чтобы подскочить ближе, удержать за плечи от других возможных попыток подняться и с раздраженным беспокойством рявкнуть: – Куда? Ты совсем рехнулся, Уизли?! Жить надоело? Хотя это тупой вопрос. Очевидно, что да! Когда с тобой по-другому было?! – Ну вот. Опять орешь на меня. Уже лучше, – тихо выдыхает Рон, немало раздраженный тем, что даже простая попытка встать полностью его вымотала, обвалила обратно на кровать и заставила голос звучать сипло и сбито, но все равно тянет губы в улыбке. – А еще ты наконец снова на меня смотришь. Значит, это того стоило, – произносит он, полностью это подразумевая, и вытягивает руку вверх, ласково проводя пальцем по нижнему веку правого глаза все еще склонившегося над ним Драко, с болью отмечая то, насколько кожа здесь темнее обычного, подчеркивая сильную усталость и недосып. Но объективно это нисколько его не портит. Ни на секунду. Вдруг, разглядывая пасмурные оттенки взгляда напротив, Рон ловит себя на том, что бездумно ляпает: – Ты знаешь, что у тебя очень красивые глаза? Лучше бы, конечно, чтобы они светились счастьем, а не беспокойством, как сейчас… но и так хорошо. Когда он замолкает, на какое-то время они замирают. Упомянутые глаза распахиваются шире, выглядят настолько удивленными, даже шокированными, что Рон мог бы засмеяться и возгордиться тем, как сумел настолько шокировать Драко Малфоя. Но ему не до того – он слишком занят завороженным их разглядыванием. Тем более, что и такой взгляд лучше, чем тревога или, тем более, непонятное чувство вины. – Уизли, – наконец хрипло и сраженно выдыхает Драко. – Тебя там что, в кабинете Слагхорна еще и каким-то случайно пролетавшим мимо бладжером по голове пришибло? Или это Помфри опоила тебя особенно сильными обезболивающими зельями, от чего ты теперь несешь чушь? Рон моргает. Моргает еще раз. Только тогда до него наконец доходит, что именно он сейчас рядом – похоже, мозг все еще работает со скрипом и очень, очень запоздало догоняет ляпающим что-то рот. Щеки тут же теплеют, и Рон смущенно посмеивается, но все еще отказывается отводить взгляд от Драко, когда отвечает: – Никакого бладжера не припомню, но вариант спихнуть все на мадам Помфри мне кажется неплохим. Да. Это все ее зелья виноваты. Отличный предлог, чтобы можно было безнаказанно отвешивать тебе комплименты, а потом притворяться, что это не я. Это все зелья. Так что ты не можешь злиться на меня за это. Я всего лишь больной, беспомощный человек под воздействием всяких зелий, Драко. Жалей меня, – театрально вздыхает и взмахивает Рон свободной рук, второй все еще касаясь лица Драко, и всем своим видом изображает донельзя беспомощный и нечастный вид. Хотя, если учесть, что сейчас он действительно чувствует себя беспомощным и неспособным, кажется, даже сесть на кровати без гримасы и титанических усилий – изображать, вообще-то, ничего и не нужно. Все само собой получается, ага. Ну хоть какая-то от этого состояния польза! – Ты… – выдыхает Драко то ли возмущенно, то ли пораженно. К восторгу Рона, его щеки покрываются немного неровным румянцем, который, тем не менее смотрится чудесно и очень ему идет, особенно учитывая, что сейчас кожа у него даже по его меркам слишком, нездорово бледная. Видимо, словами о глазах он был слишком поражен, чтобы по-настоящему среагировать, и все еще придумывал какие-то сторонние причины этому. А вот сейчас полностью момент, хм, прочувствовал. Ха! Ну точно того стоило. Похоже, Драко все-таки осознал, что Рон говорит это, потому что действительно так думает, а не из-за каких-то там глупых зелий. Ладно, может, немного и из-за зелий, а еще общей усталости, выжатости, боли и того, что соображать сложно – соображал бы в полной мере, и смелости бы такое сказать, возможно, не хватило. Еще один плюс кошмарного нынешнего состояния. Надо же их искать! Но Драко остается Драко, так что тут же корчит гримасу и выплевывает, пытаясь – не очень успешно – изобразить раздражение: – Так сильно хочется все-таки сдохнуть? Так я тебе сейчас устрою и чем-нибудь все-таки прокля… Подожди… – резко обрывает он сам себя, пораженно моргнув, на этот раз глаза у него шире распахиваются уже в выражении ужаса, с которым выдыхает куда тише и обреченнее: – Ты же на этот раз не… Только после этого Драко все-таки выпрямляется, тем самым отшатываясь от руки Рона, которая нелепо повисает в воздухе, пока он пытается осознать, что сейчас произошло. Но на этот раз, к счастью, даже его сбоящий мозговой активности оказывается достаточно, чтобы понять, чем заслужил этот полный боли, страха и отчаяния взгляд, так что он спешит успокоить: – Нет, Драко. На этот раз обошлось. Я ни разу не умирал, клянусь. А иначе не валялся бы здесь – если бы меня вернуло обратно, а бы разбил эту чертову медовуху до того, как кто-то успел бы ее выпить. Желательно о голову того, кто это ее отравил, – может быть, лишь чуть-чуть кровожадно улыбается Рон. Ладно, он мог бы простить тот факт, что сам чуть не умер. Ну сколько раз с ним это происходило, да еще и без чуть? Пф, ерунда. А вот предположительное покушение на Гарри? Это уже непростительнее тех самых проклятий. Проблема в том, что Драко опять реагирует странно – дергается, морщится, смотрит виновато и пристыженно, так, что, кажется, лишь огромным усилием воли не отводит опять взгляд. Тем не менее – все-таки не отводит и, нахмурившись, тихо спрашивает: – Но как ты тогда?.. – с таким видом, будто через силу выталкивает из себя каждое слово. – А, – понимающие выдыхает Рон и спешит объяснить: – Да это Гарри мне какой-то камень в глотку затолкал – и отпустило. Без понятия, что это было, но, как видишь, помогло. Пару секунд Драко все еще смотрит на него хмурым, растерянным взглядом, но теперь больше задумчивым и сосредоточенным, чем тревожным и виноватым – уже что-то. А затем в его глазах наконец появляется догадка и озарение, после чего он произносит с осознанием: – Я понял. Это безоар, видимо. Рон моргает. В памяти что-то цепляется об это слово, царапается, а ему наконец-то вспоминается потрепанный учебник с кучей пометок мелким почерком и то, как Гарри однажды схитрил на зельеварении у Слагхорна, вместо нормально сваренного противоядия подсунув ему какой-то камешек, чем заслужил восторг и отличную отметку за выдающуюся гриффиндорскую дерзость или как-то так. Точно! Это же и есть безоар, да? Тогда Рон был очень раздражен тем, что Гарри получил похвалу, сделав ради этого одно большое ничего – только прочитав одну строчку в учебнике Принца-полукровки. Но прямо сейчас он вдруг очень этому парню благодарен. Может, не так уж он и плох, а? – На удивление сообразительно, как для Поттера. Оказывается, у него все же водится немного мозгов в черепной коробке, – тем временем добавляет Драко едко, но за этим явно пытаясь скрыть тот факт, что все же совсем чуть-чуть впечатлен – на что сам тут же кривится недовольно и даже оскорбленно, будто считает своим личным оскорблением сам факт того, что признал сообразительность Гарри. Пусть даже в презрительной манере. Не удержавшись, Рон коротко фыркает, но все же отвечает так сухо, как может: – Гарри вообще сообразительный и у него все отлично с мозгами. Особенно хорошо и быстро он соображает в стрессовых ситуациях, – и потому что его долг, как лучшего друга, попранную честь мозга Гарри защитить, и потому что это правда. При этом он, конечно, замалчивает роль Принца-полукровки во всей этой истории. Не его это секрет. Да и, на секунду, пусть Рон и не носится с тем учебником постоянно, но и он был на том самом уроке, дулся… в смысле, справедливо оскорблялся из-за такого мухлежа его лучшего друга и все равно не вспоминал о безоаре до тех пор, пока Драко сейчас не упомянул. Так что и поменяйся они местами, вряд ли бы сообразил. Хорошо, что не поменялись! Бр-р. В первую очередь это все-таки по праву заслуга Гарри – спасение жизни Рона. Ну а Принц-полукровка так, немного подсобил. – Это просто тебе нравится всех вокруг оскорблять, – обвинительно тычет он пальцем в Драко, пытаясь отвлечься от чувства вины и осознания собственной глупости за то, что сам до этого плана едва ли додумался бы. – Ты просто предвзят и идеализируешь Поттера на правах его лучшего друга, которому приходится с ним вот уже шестой год мучиться. Но я могу смотреть на ситуацию со стороны трезвым взглядом, – невозмутимо парирует Драко, вдруг куда больше походя на прежнего себя – немного манерного, немного пафосного, немного заносчивого. Даже на десятую долю не так сильно, как раньше, и все-таки. Что с Роном не так, если настолько рад видеть в нем вновь хотя бы отголосок этого? Хотя – все, что угодно, лишь бы не тот убитый и разбитый вид, который был совсем недавно и продолжает отчетливо проглядывать. Но глаза он все-таки закатывает – трезвый взгляд, ага, как же, – пока Драко продолжает: – А я не виноват, что люди вокруг тупые и заслуживают, чтобы их оскорбляли. – Малфой, – пытается изобразить Рон строгий вид, изо всех сил сдерживая подергивание уголков губ, и Драко со вскинутыми бровями спокойно отбивает: – Уизли. Вот все, вроде бы, идет относительно неплохо. Они опять беззлобно переругиваются, препираются на какие-то бессмысленные темы, частично вернулись к уже ставшей для них привычной мирно-поддразнивающей атмосфере. Можно было бы оставить все так, не усложнять, упростить себе жизнь и притвориться, будто все правда неплохо… Но. Когда это Рон вообще умел упрощать себе жизнь? Даже если ленится делать домашние задание – по итогу только ее усложняет, потому что после приходится выслушивать лекции на эту тему от Гермионы. Проще исправно все делать, ей-Мерлин! Так что и сейчас ничего упрощать не собирается, тем более в такой ситуации. Прогоняет любой намек на слабое веселье и смотрит на Драко внимательнее, с подозрительным прищуром. Все еще видит его изможденный вид, все еще видит, как сложно ему продолжать смотреть в глаза и не отворачиваться, все еще видит, насколько он напряжен и сколько вины плещется у него в глазах. Да откуда ж эта дементрова вина, вашу ж докси?! Нет уж. Так не пойдет. Отказываясь на все эти его язвительные тирады соответствующе реагировать, Рон обвинительно тычет в него пальцем и произносит: – Даже не думай, что я повелся на твои попытки ускользнуть от моего изначального вопроса. Я, конечно, туповат, но не настолько, – и тверже, строже припечатывает, отказываясь отступать на этот раз: – Так в чем дело, Драко? Что у тебя случилось? – Ты серьезно думаешь, что твоей почти смерти недостаточно для того, чтобы я был в ужасе? – выплевывает Драко, на этот раз, кажется, и впрямь немного разозлившись, но не… …я действительно в ярости. Образом. А, скорее что-то вроде… …это и обидно, и оскорбительно, а я чувствую себя уязвимым и неуверенным, так что лучше притворюсь, будто злюсь. Или что-то вроде того. Рон уже достаточно хорошо узнал Драко, чтобы чувствовать разницу между такими его состояниями – при чем, за последние месяцы узнал лучше, чем за предыдущие почти шесть лет. Так что он против воли смягчается и осторожнее произносит: – Для ужаса? Может быть, и достаточно. Но вот для чувства вины? Вряд ли. В этом просто нет смысла, Драко. Лишь на секунду Драко выглядит так, будто собирается поспорить, но почти сразу его запал улетучиваются, плечи поникают, он весь скукоживается, будто хочет казаться меньше, и опять отводит взгляд. Отрицать, что почему-то чувствует себя виноватым, даже не пытается – очевидно, понял, что это бессмысленно. Рон колеблется, не уверенный, что делать дальше. Подождать, пока он соберется с мыслями и, может, наконец все-таки ответит, или продолжить осторожно настаивать? Но если продолжить, то слишком велика опасность, самому не заметив, начать слишком сильно давить и по итогу передавить – а так ведь можно и что-то важное случайно сломать. У них, между ними все еще и без того слишком хрупкое, чтобы этого не бояться. Но с другой стороны – если замолчать, ушедший в себя Драко может прийти к выводу, что проще от разговора сбежать, а не отвечать. С него станется. А Рон в своем нынешнем состоянии даже погнаться за этим слизеринским придурком не сможет! Он отказывается так просто сдаваться до тех пор, пока наконец не поймет, в чем тут дело, но все равно вариант давить кажется ему хуже, сам наверняка только сильнее тогда заупрямился бы, так что… В результате, пока Рон таким образом колеблется, пытаясь понять, что делать дальше – а это не так-то просто, когда настолько хреново, как ему все еще! – Драко смотрит на него более решительными, но при этом и отчаянными, какими-то обреченными глазами, и выпаливает злобно: – Так хочешь знать, в чем дело? Хорошо. Получай. Есть ли у тебя догадки, откуда взялась та бутылка медовухи, которая тебя чуть не убила, Уизли? Несколько секунд Рон непонимающе и обеспокоенно смотрит на него, видя за всей показательной злобой – страх, ужас, безнадежность, все ярче полыхающее отчаяние. Ощущение, что даже той ночью, на Астрономической башне, снова и снова убивая себя, Драко не выглядел настолько обреченным и готовым к падению, как сейчас. Тогда он словно сам хотел этого падения в потребности освободиться от чего-то конкретного или, может быть, от всего разом – сложно сказать с уверенностью. Хотел разбиться наконец окончательно, при этом на собственных условиях. Но сейчас складывается ощущение, что Драко скорее отчаянно своего падения боится, и все равно уверен, что вот-вот на следующем шаге, слове, выдохе – рухнет, а зацепится ему будет не за что. Потому – он и готов к этому сильнее, чем тогда, и меньше, чем когда-либо еще в жизни. Можно ли это считать прогрессом – что упасть и разбиться его, кажется, больше не тянет? Хотелось бы надеяться. Но сейчас есть более насущные вопросы, которые требуют ответов и решений. Чувство вины в глазах Драко уже становится таким явным, что, кажется, сейчас начнет изъедать ему сетчатку, а вместе с тем, может быть, и все нутро. – Когда только проснулся и вспомнил, что случилось, – медленно начинает Рон, нахмурившись и все еще пытаясь понять, к чему это все вообще, – то первой моей мыслью стало, что это Слагхорн. Но даже для моего совсем плохо работающего сейчас мозга звучит не очень-то правдоподо… Его рот вдруг захлопывается с характерным щелчком, пока он смотрит, смотрит, смотри в глаза Драко, где за мнимой, постепенно гаснущей болью все отчетливее виднеются полные горечь. Боль. Вина. Вина. Вина. Рон смотрит в эти глаза. Смотрит. Смотрит…

***

…до него наконец доходит с тем же щелчком в голове, с каким только что захлопнулась челюсть. А-а-а. Нет, ну Рон все-таки тупица. Мог бы и сразу понять! Ну кто еще в Хогвартсе – придурок с меткой на руке и невыполнимым заданием от Того-кого-нельзя-называть, которое почти довело до самоубийство? Хотя без почти. Вполне себе довело, вообще-то, просто Рон переупрямил упрямство чужих суицидальных порывов. Вот теперь все наконец сходится. Паззл складывается. Убитый, осунувшийся, тихий Драко у его койки. То, как он, кажется, просто не в состоянии смотреть в глаза. Как, хотя ждал тут, по всей видимости, немало времени – тут же попытался сбежать, стоило Рону очнуться. Чувство вины, вины, вины, гребаной вины, которым его с каждой секундой, кажется, переполняет только сильнее. В это определенно есть логика. Если бы только у Рона башка так не трещала, в целом не было так плохо и соображалось получше, наверняка давно бы уже дошло. Ответ все это время был у него перед глазами. Буквально.

***

– А-а-а, – понятливо тянет Рон вслух и напряжение частично уходит из его тела. По крайней мере, одной загадкой меньше, хотя самих сложностей от этого меньше не становится, даже наоборот. Почему все не может быть легче?! Зато Драко – это знакомое, известное, более-менее понятное и даже родное зло. Да и не зло никакое, ну так, глупый мальчишка, который сам не понимал, во что ввязывается, а когда осознал, выпутаться уже оказалось настолько сложно, что почти невозможно. Мог ли он вообще когда-то всего этого избежать? Рон не уверен. Но… Все-таки выбор – это важно. Теперь Драко приходится жить с осознанием того, что он этот выбор сделал не вынужденно, а сам, добровольно, осознанно желая его, считая благом для себя и своей семьи – метка на руке. Но зато с последствиями ему больше не нужно разбираться одному. У него есть Рон. Который мало что может сделать, как бы не желал, вообще-то. Но зато всегда в состоянии умереть ради него. Или из-за него. Пф. Когда веселое, может быть, чуть-чуть истеричное прысканье вырывается изо рта Рона вслух, приходит уже черед Драко хмуриться. Его губы поджимаются, а еще недавно ярко видневшийся виноватый страх частично смещается каким-то пораженным, возмущенным удивлением, и он переспрашивает: – «А-а-а» и смех? Это вся твоя реакция? Все, что тебе есть сказать, Уизли? Вытащив палочку, Драко коротко ею взмахивает, вероятно, как предполагает Рон, накладывая заглушающие чары на полог, одновременно с этим заставляет ширму у кровати удлиниться, чтобы та обогнула больничную койку полностью и скрыла их от чужих глаз. Очень предусмотрительно с его стороны. Назревающий разговор между ними точно не стоит никому слышать. Спрятав палочку, он подается вперед. Наклоняется. Упирается руками в койку по сторонам от головы Рона и, яростно сверкая глазами, злобно шипит: – Если я тебя в какой-то момент сильно переоценил, а ты вдруг и впрямь совсем тупой и до тебя все еще не дошло, Уизли, то это я – я, именно я, полностью осознанно – прислал Слагхорту ту самую бутылку медовухи, из которой ты выпил. Это я чуть тебя не убил. Это я… – …да-да, осуществляешь свои злодейские планы, пытаясь выполнить невыполнимое задание Лорда, прочее бла-бла-бла, до меня наконец-то дошло, – безразлично перебивает его Рон, совершенно этой тирадой не впечатленный, еще отчетливее прежнего видя за всей показательной яростью Драко страх и уязвимость. – Хотя признаю, – следом ворчит он. – Я и правда несколько разочарован тем, как много времени мне понадобилось, чтобы додуматься. Действительно тупица. Могу это оправдать только своим нынешним состоя… Но он так и обрывает себя на середине слова, не договорив. Потому что ему вдруг вспоминаются собственные недавние рассуждения о том, кому эта медовуха могла предназначаться – почти уверенность в этом. А если связать одно с другим… Появляется очень неприятная, тошнотворная догадка, в чем именно упомянутое задание заключается, и Рон напрягается куда сильнее прежнего, отбросив любой намек на небрежность. Он бросает на Драко хмурый, решительный взгляд и твердо произносит: – Драко. Пожалуйста, скажи мне, что то задание, которое дал тебе Тот-кого-нельзя-называть – это не убить Гарри. Собственный уверенный, мрачный тон удивляет даже самого Рона – сердце у него в это время бахает в грудной клетке так громко, тревожно и испуганно, что кажется, эхо стуков должно отдаваться по меньшей мере по всему Хогвартсу. Да ну нет. Не может быть. Как вообще план с медовухой мог быть разработан так, чтобы в итоге убить его лучшего друга? Только стечение обстоятельств и неудача в чистом виде – вот и все, что привело к отравлению Рона! При этом именно Рона, а не Гарри! Да и вообще, учитывая, что они с Драко учатся на одном курсе, пусть и на разных факультетах, нашлась бы уйма способов убить его куда проще, чем подсовывать медовуху непонятными окольными путями через Слагхорна. Да хоть бы в квиддиче несчастный случай подстроить! Самый простой вариант. Вон, у Квиррела на первом курсе почти получилось… Стоп. Рон сейчас что, всерьез обдумывает варианты того, как можно было бы попроще убить Гарри? Мерлин помилуй! Как его жизнь дошла до такого?! Всякие слизеринцы плохо на него влияют! Ну, один конкретный слизеринец. Но просто… Просто ему очень, очень не хочется думать, что именно в этом заключается задание Драко. Он бы заметил, если бы дело было и правда обстояло так, верно? Как мог бы не заметил?! Даже если тот не предпринимал никаких буквальных попыток с той первой кошмарной ночи на Астрономической башни, Рон абсолютно уверен, что заметил бы какие-нибудь признаки, хоть бы и вроде того, как Драко сегодня прятал глаза, был тихим и всем собой источал чувство вины. За последние месяцы он по-настоящему узнал этого слизеринского гаденыша и не может быть… Точно не может… Да и с Кэтти не сходится! Если ее заданием было убить Гарри, то почему просто не отдала ему то проклятое ожерелье, когда он буквально стоял рядом? Ха! Ну вот, дело раскрыто! Но все равно Рону жизненно необходимо услышать подтверждение от самого… – Да кому нужен этот Поттер? – ни секунды не промедлив с ответом, сбивается Драко со своей показательной злобы на закатывание глаз и раздраженное цоканье языком, а прищурившийся Рон внимательно на него смотрит. Дело в том, что на деле из этого слизеринского придурка очень хреновый актер, куда хуже, чем он явно сам себя считает – даже тогда, на третьем курсе, когда корчил из себя чуть не умирающего из-за Клювокрыла, это было жутко неправдоподобно, театрально и драматично. Ладно, поначалу там еще мелькал какой-то намек на искренность – видимо, хотя бы немного больно все-таки было. А затем? Сплошной маггловский спектакль! Теперь же, когда они еще и сблизились, Рон точно может распознать его ложь, и видит, что сейчас в Драко ее даже близко нет, так что он позволяет себе расслабиться и выдохнуть. Дело точно не в смерти Гарри. Слава Мерлину, Годрику, Хельге, Ровене, даже Дьяволу, маггловскому Иисусу и Салазару! Кому угодно, боггарт побери! Но следом за этим приходит другая тревожная мысль – раз Драко такой плохой актер, как он вообще выдерживает находиться рядом с Темным лордом? Поначалу хоть сам верил, что правда хочет метку, так что это должно было работать. А теперь? Ладно, сейчас они в Хогвартсе, так что вопрос не насущный, а они будут решать проблемы по мере их поступления. Поэтому Рон временно – временно – отодвигает эту причину для тревоги на задний план и с недоверчивым скептицизмом вскидывает бровь на заявление о том, что Гарри да кому он нужен. Эх, если бы и впрямь никому не был нужен! Их жизнь стала бы настолько проще. Заметив его гримасу, Драко корчит рожу, но все-таки недовольно поясняет: – У Темного лорда навязчивая идея самому его убить. Так что за жизнь своего дружка можешь не беспокоиться до тех пор, пока они лично не столкнутся. Одновременно и успокаивающее, и тревожное заявление. Но, раз уж пока что Тот-кого-нельзя-называть на горизонте не маячит, Рон решает выбрать вариант с успокаивающим и немного расслабляется, выдыхая и кивая: – Ну ладно тогда. Брови Драко взлетают вверх, и он недоверчиво смотрит пару секунд словно в ожидании момента, когда Рон еще что-нибудь добавит. Но что тут добавлять-то? Этого, очевидно, не происходит, так что он наконец спрашивает пораженно: – Серьезно, Уизли? Все, что тебя беспокоит – это безопасность Поттера? А больше у тебя никаких претензий и вопросов ко мне нет? – Ну… Кое-какие найдутся, конечно, – ворчит Рон, и пожимает плечами, продолжая: – Но я только что убедился, что ты не пытаешься убить Гарри. Точно знаю, что это не Гермиона и не кто-то из моей семьи – в Хогвартсе из всех осталась только Джинни, и я не могу найти ни единой причины, почему Тот-кого-нельзя-называть лично приказал бы убить одну из них. Да и вряд ли ты нацелился на кого-либо из студентов. Конечно, я все еще хочу знать, мне нужно знать, в чем тут дело, но могу милостиво подождать, пока ты не соблаговолишь рассказать. По крайней мере, пока что, – снисходительно взмахивает он рукой. Решая умолчать информацию о задушевных беседах Джинни с дневником Тома Реддла. Вряд ли это могло бы стать причиной для его возродившейся версии убить ее. После этих слов пораженное озадаченное недоверие Драко опять сменяется полыхнувшей ярче прежнего злостью, когда он наклоняется еще ближе. Сверкает глазами, как готовящаяся к нападению кобра, и разъяренно выплевывает ему почти в губы: – Я тебя чуть не убил. Хм. Разозленный Драко, яростно шипящий на него, нависающий на ним, весь такой показательно опасный и ядовитый? Это на удивление… горячо. Оу. Не очень уместная мысль, да? Хорошо хоть не совсем ошарашивающая, учитывая, что в собственных чувствах к нему уже получилось более-менее разобраться. Надо отодвинуть ее в сторону и обдумать как-нибудь потом. К счастью, кажется, удается удержать более-менее спокойное выражение на лице, а то было бы совсем неловко. – Ну, бывает, – равнодушно отмахивается Рон, заставляя себя сосредоточиться на настоящем моменте, где они, вроде как, ссорятся. Ну, или же это Драко с ним ссорится. Детали. – Ты мог умереть сегодня, Уизли! – Не то чтобы мне впервой. – Ты совсем наглухо отбитый?! – Наверное, существует такая вероятность. – А если бы ты все-таки умер и не вернулся к жизни на этот раз?! – Это все равно лучше, чем если бы пострадал Гарри, – необдуманно брякает Рон, выдавая тот честный ответ, который, кажется, не стоило выдавать. Случайно переступая некую грань, которую переступать не следовало. Потому что ярость Драко становится настолько мощной, что ему кажется – он физически ощущает, как впивающийся в него взгляд серых глаз швыряет ему в горло ледяные иглы. Даже хочется провести ладонью по шее и проверить, не прошибло ли насквозь и истекает ли кровью. – Я тебя сейчас прикончу, Уизли. – Не думаешь, что двух попыток за сутки будет многовато, Малфой? – весело фыркает Рон в ответ на это разъяренное шипение, но тут же жалеет о своих словах, когда Драко дергается так, будто ему бомбардой по ребрам прилетело, и вся его злость моментально улетучивается. Отшатнувшись и выпрямившись, начинает рвано, шумно глотать ртом воздух так, будто задыхается. – Не смешно, Уизли, – выпаливает он, явно пытаясь и дальше казаться злобным, шипящим, ядовитым – а выходит отчаянный и виноватый, переполненный ужасом хрип. Лучше уж, когда Драко и правда злится. Как же Рон терпеть не может то, что физически сейчас не способен даже сесть нормально! А значит, ни притянуть его к себе, ни просто потянуться к нему, когда он, отшатнувшийся – вроде бы, на расстоянии нескольких вытянутых рук, а кажется, будто куда дальше. Все-таки надо что-то делать с этой своей привычкой мрачно шутить в самые неподходящие моменты; это явно не разбавляет атмосферу, а только делает все хуже. Вон, и лучшие друзья не особенно это ценят, хотя, кажется, с годами уже привыкли. Гарри иногда может неприкрыто, пусть и горько рассмеяться в самый неподходящий момент из-за самой неподходящей, далекой от веселья шутки. А Гермиона, хоть и пытается смотреть осуждающе, иногда едва сдерживает дергающиеся уголки губ. Но у Драко таких лет привыкания не было. Ладно. Пытаться опять встать явно так себе затея – не хватало сейчас еще грохнуться и распластаться тут по полу! Значит, остаются только слова. Де-е-ела, учитывая, как у Рона с ними все плохо. – Согласен. Вышло не очень смешно, – успокаивающе и уже без тени веселья произносит он. Только, судя по тому, как губы напротив только сильнее поджимаются – успокоение не очень-то срабатывает. Утверждать сейчас, будто случившееся в порядке вещей и ничего такого в этом нет – это просто неприкрыто лгать. Еще как что-то такое в этом есть. То, что медовуху прислал Драко действительно может быть... проблемой. Серьезной, так что Рон серьезнеет и осторожно уточняет: – Послушай. Когда именно ты прислал Слагхорну медовуху? Если недавно – то это будет значить, что от попыток выполнить задание Того-кого-нельзя-называть Драко все еще не отказался. Именно в этом и будет тогда заключаться проблема. Учитывая, как много времени они стали вместе проводить, Рон как-то подсознательно решил, что он больше не стремиться так уж сильно выполнять то, что ему приказали, и сам хотел выждать еще немного времени прежде, чем начать осторожно расспрашивать и попытаться как-то помочь. Но затем случилось вот это. Неужели, цель Того-кого-нельзя-называть – это смерть Слагхорна? Но с чего бы ему быть таким важным? Да и, если честно, хоть он и должен быть достаточно сильным волшебником… Такое задание не выглядит, как то самое невыполнимое, которое довело Драко до самоубийства. А тот отводит взгляд, поджимает губы. Не глядя на Рона, тихо и виновато произносит: – Еще до… До того случая на башне. Когда ты меня спас. Почти сразу после проклятого ожерелья и случившегося с вашей охотницей. Но я совсем про эту ебаную медовуху забыл, – совсем горько и убито выдыхает Драко, зарываясь лицом в ладони, а Рон мысленно выдыхает с облегчением. Это, конечно, все равно было опасно и ситуация хреновая, но в любом случае лучше, чем если бы медовуха оказалась прислала недавно. С таким раскладом можно работать. Возможно, ему все-таки не показалось и Драко действительно больше не так уж стремится свое задание для Того-кого-нельзя-называть выполнять. По крайней мере, за месяцы их общения ничего серьезного не происходило, никому ничего не угрожало, и даже этот случай – последствие старых поступков Драко, а не новых. – Есть еще что-нибудь вроде медовухи и ожерелья, о чем стоило бы беспокоиться? – хмуро спрашивает Рон, и Драко тут же отрывает лицо от ладоней, смотри на него широко распахнутыми, испуганно-искренними глазами и часто качает головой, хрипло отвечая: – Нет, ничего такого нет. Клянусь, Рон. Обычно Рон бы порадовался, что Драко называет его по имени, но сейчас обстоятельства этому совсем не способствуют. Он, напротив, ощущает, как болезненно сжимается что-то в грудине. – Я верю тебе, Драко, – уверенно произносит Рон, потому что правда верит, без сомнений, и более легкомысленно продолжает: – Тогда хорошо, что это оказался я. Я бы в любом случае вернулся… – пытается мягко, вновь успокаивающе Рон, но должен был знать, что это опять не сработает. Потому что Драко снова бросает на него разъяренно-отчаянный – больше отчаянный, чем разъяренный – взгляд и выплевывает: – Не смей так говорить, Уизли. Хватит уже относиться к своей жизни, как к куску гребаного пергамента, который ты в любой момент можешь заменить! Поставил кляксу? Порвал и заметил. Сделал ошибку? Порвал и заметил. Случайно помял? Порвал и заметил. Ты не можешь также постоянно рвать и заменять свою жизнь, Уизли, потому что однажды может оказаться больше нечем заменять! – срывается он в отчаянное, рваное шипение, которое сбивается в сиплый шепот, но звучит все равно громче крика. Хотя Рону очень просто помнить, насколько ему теперь важен Драко Малфой – иногда бывает сложновато помнить, что он также сейчас важен Драко Малфою. В такие моменты очень, очень легко поверить, что у них и правда все… Взаимно. Что и для него это не просто какое-то там физическое влечение или вроде того. К собственной смерти Рон действительно после всех этих лет стал относиться, как к чему-то обыденному и повседневному. Само собой разумеющемуся. Хотя он правда пытается не рисковать без действительно весомых на то поводов – которыми для него является исключительно чья-то смерть, – но своя смерть перестала быть чем-то по-настоящему пугающим. Это просто… Как часть его рутины, может быть? Просто еще один пункт в привычном расписании. Проснулся. Позавтракал. Сходил на уроки. Умер. Воскрес. Зевнул. Отыграл все заново, попытавшись исключить смерть из сценария. При необходимости – повторил. Сходил на ужин. Поболтал с друзьями. Завалился спать. Ну, знаете. Обычный для него четверг. Как-то так. Из-за того, что до недавних пор никто об этой способности Рона не знал, рядом с ним попросту и не могло быть человек, который бы напоминал ему, что, возможно, такое отношение – это не совсем нормально. Или совсем ненормально. Иногда ему так, так сильно хотелось рассказать обо всем Гарри и Гермионе – людям, которым он доверяет, как себе или даже сильнее. Но стоило ему представить себе, в каком ужасе – за него, Рона, ужасе – они будут, если узнают… и он просто не мог. Им и без того со столькими кошмарами приходится сталкиваться. Особенно Гарри. Разве мог он взвалить еще больше? Так что, Драко становится первым человеком, который может сказать ему то, что не мог сказать больше никто – у них попросту не было шанса сказать. Возможно, он прав и это действительно не совсем нормально. Совсем ненормально. Но такова реальность Рона. Что уж тут поделать? Если бы он заморачивался из-за каждой собственной смерти, уже, наверное, совсем рехнулся бы. Ему достаточно того, что заморачивается – и сильно – из-за чужих смертей. Себя из списка беспокойств приходится вычеркнуть ради собственного же здравомыслия. – Хэй. Но я же здесь, – вновь пытается Рон успокаивающе, но теперь стараясь избегать фраз в духе да-ладно-подумаешь-умер-бы-я-же-все-равно-воскресну-пф-ф. – Живой и… Ну, пока что не совсем здоровый, признаю. Но буду. В этот раз я даже не умирал! Успех! – широко улыбается он, а Драко вздыхает безнадежно и как-то обреченно качает головой, хрипло выдыхая: – Ты неисправим, Уизли. Почему ты меня не ненавидишь? – совсем тихо, сдавленно спрашивает он, к сожалению, Рона, опять взгляд отводя. Но все же вновь оборачиваясь к нему, когда он серьезно, грустно отвечает: – Драко. Твои глаза там, на башне, я никогда не забуду. Если бы выяснилось, что ты прислал медовуху недавно – у меня, конечно, возникли бы вопросы. Много вопросов. Но… Может, это глупо – я надеялся, что ты уже не так стремишься задание выполнить. Все еще надеюсь. А раз всю эту идею с медовухой ты реализовал еще до того случая на Башне… Драко. Ты тогда своими попытками выполнить задание Того-кого-нельзя-называть буквально довел себя до суицида. Несколько раз. Я видел. Я был там. Я пытался это предотвратить и не очень-то преуспел, – горько дергает он уголком губ, ощущая, как от воспоминаний болезненно сжимает грудину. – А сегодня, когда проснулся, я почти сразу, как только вообще оказался способен сосредоточиться на том, что меня окружает – увидел тебя на стуле рядом с моей койкой. Несчастного. Убитого. Всего съежившегося и в ужасе. Ты так на меня смотришь прямо сейчас, что я не знаю, отыщется ли вообще в этом мире человек, который сможет винить тебя в случившемся больше, чем ты сам. Ну и как я могу ненавидеть тебя, Драко? – мягче произносит Рон. Он ощущает в грудине прилив нежности к этому слизеринскому, глядящего на него несчастными, виноватыми придурку, и это немного пугающее чувство, потому что, хельговы пампушки, они еще совсем недавно терпеть друг друга не могли. Но отказываться от него все еще не хочется. – Я просто рад, что никто не пострадал, – по итогу лишь пожимает плечами Рон. – Но как насчет тебя? – тут же со смесью решительности и отчаяния отвечает Драко. – Ты. Ты пострадал, Уизли, – настойчиво повторяет он, сжимая руки в кулаки. – Почему ты постоянно забываешь о себе? Тебя вообще можно научить хоть немного ценить собственную жизнь? – вопрос у него выходит совсем сиплый и обреченный, а Рон пытается улыбнуться ему как можно светлее и отвечает: – Ты всегда можешь попытаться меня научить. Он чуть опять порывисто не пытается подняться, вдруг ощутив отчаянную потребность прижать к себе Драко, хмурого, растерянного, испуганного и виноватого, но вовремя себя останавливает, вновь настойчиво напоминая себе о том, как завалился тут же обратно в прошлый раз, попробовав встать. Если сейчас это повторится – Драко точно не понравиться, а он только перестал злиться и начал успокаиваться. Так что Рон лишь приглашающе вытягивает руки вперед и выдыхает мягко: – Иди ко мне. На самом деле, он не особенно рассчитывает на успех, думает, что Драко сейчас огрызнется, отпрыгнет и злобно зашипит на него, скажет держать свои загребущие руки и глупые соплужуйства при себе или еще что-нибудь в таком духе. Уже даже обдумывает, не стоит ли попытаться давить на жалость… Но тот замирает. Бросает взгляд на ширму, которая все также окружает койку полностью, а затем возвращает ставший каким-то отчаянным взгляд Рону и...

***

…и вдруг подходит ближе, упирается коленом в койку, юркает в разведенные руки, опускаясь так, чтобы наполовину лежать на кровати, зарываясь ему лицом куда-то под подбородок, сам ладонями обхватывая поперек спины и прижимая к себе так крепко, что почти до хруста костей. Получается совсем чуть-чуть больно – ладно, не чуть-чуть, учитывая нынешнее состояние, но ради этого можно и потерпеть. Совсем не ожидавший такого Рон на несколько секунд только ошарашенно замирает.

***

Это, очевидно, плохое решение.

***

Потому что он почти сразу ощущает, как Драко в его руках напрягается, каменеет, а затем начинает отстраняться, выдыхая странным, отстраненным голосом и опять отводя при этом взгляд: – Я, кажется, не так понял… – Нет-нет, ты все не так понял! – тут же приходит в себя и отвечает Рон, осознавая свой промах, после чего наконец делает то, что должен был сделать изначально – спешно и бережно, с огромным удовольствием обнимает в ответ, принимаясь объяснить: – Прости. Я просто не ожидал, что ты правда согласишься меня обнять. Думал, пошлешь. Поэтому немного удивился… – Ты идиот, Уизли, – моментально расслабившись в него в руках, бурчит Драко, опять пряча лицо у него под подбородком и потираясь лицом о шею как большой и капризный, требующий ласки кот. От этого у Рона сжимается сердце, и он обнимает чуть крепче. На пару мгновений наступает тишина. Хотя Драко свою хватку разжимает и пытается опираться на локти, не давить на него всем весом, Рон сейчас далеко не в лучшем состоянии, так что его тяжесть, все более и более ощутимая с каждой секундой, все равно неприятным давлением приходится на кости. Но он точно не собирается жаловаться и портить тем самым момент. Небольшое неудобство все еще можно перетерпеть, ничего смертельного – и даже если бы было смертельным, все еще можно перетерпеть, все равно оживет потом… Так. Лучше вслух такого при Драко не произносить. Чревато. Но все это в любом случае с лихвой компенсируется самим объятиями, тем, как он обнимает так, будто нигде больше в мире не хотел бы оказаться сильнее, чем здесь, в руках Рона. Чудесное чувство, к которому очень, очень легко можно было бы привыкнуть. Хотелось бы привыкнуть. Хотелось бы, чтобы оно стало частью повседневности. О, похоже, он и правда вляпался. – Я так испугался, Уизли, – наконец, в какой-то момент доносится до Рона приглушенное, сиплое и разбитое, прилетающее куда-то в ключицу жаром дыхания, и он принимается мягко поглаживать Драко по спине, внимательно слушая и не перебивая. – Сначала начали ходить слухи, что ты в Больничном крыле и тебя отравили, и я, блядь, был в ужасе. Но я даже не мог просто прийти к тебе, потому что… Потому что здесь торчали и Поттер, и Грейнджер, и твоя семья, и… Я их не обвиняю, конечно, они все – часть твоей жизни, важные тебе люди, те, кому важен ты, кто беспокоится о тебе и кто имеет право здесь находиться. А я… что я? Я не мог ни прийти, ни начать расспрашивать о тебе так, чтобы это не показалось подозрительным, ни… ничего не мог. Только ждать, пока Помфри наконец не выгонит всех твоих визитеров, чтобы у меня появился шанс прийти хоть на пять минут. Ага. Как Рон и догадывался. Конечно, ни Гарри с Гермионой, ни те члены семьи, которые сумели заглянуть, не согласились бы уйти так просто, пока мадам Помфри не начала всех разгонять. От этого он ощущает и прилив тепла от подтверждения того, что дорог им – хотя эти подтверждения не нужны. И всплеск вины за то, что заставил беспокоиться. И… И – боль. За Драко. Потому что, с некоторых пор и он – важный, но никто, кроме них двоих, об этом не знает. Это несправедливо. Рон не хочет его скрывать ни единой секунды, без сомнений рассказал бы о них всем, кто ему дорог, уверенный, что они примут это. Может, не сразу, может, им понадобится время, чтобы научиться доверять тому, кто постоянно вел себя, как помешанный на чистокровности придурок. У кого на руке – метка. Но примут. Он не сомневается в людях, которые ему важны. Вопрос – хочет ли этого Драко в принципе? Но еще – насколько для него это безопасно в нынешней ситуации? Не только для него, но и для его семьи – он все-таки заботится о родителях и точно не хотел бы случайно подставить под удар их, почти постоянно находящихся где-то поблизости от Того-кого-нельзя-называть. Неважно, как сам Рон относится к этим людям. Важно только то, что те дороги Драко. Они вдвоем сейчас не в той ситуации, когда могли бы расхаживать по Хогвартсу и всем рассказывать о том, что теперь стали друзьями или, тем более, кем-то… кем большим. Конечно, Рон доверяет и Гарри с Гермионой, с которыми они столько раз прошли через, и своей семье, но никогда нельзя исключать вероятность – где-то что-то просочится случайно. Он не знает даже, как заслужить доверие Драко в достаточной степени для того, что он наконец открылся и рассказал о своем задании! Что уж говорить о чем-то таком?! Он тем временем сипло, глухо продолжает голосом, становящимся не только все безнадежнее, сбивчивее, но и чуть влажным: – А теперь ты мне твердишь о том, как это хорошо, что чуть не умер именно ты? Гребаный гриффиндорский мудак. Да ты смеешь вообще… Ты просто… Но потом еще начали ползти слухи, что это из-за медовухи, которую кто-то подарил Слагхорну, и я… До меня только тогда дошло. Я наконец-то, спустя месяцы вспомнил про эту ебаную медовуху. Осознал, что это я мог убить тебя. Я. Именно тебя. Из всех гребаных людей. После того, как я тебя… После… Когда я только нашел тебя, когда ты годами был рядом, но я просто не понимал! Ничего в этой идиотской жизни не понимал. А все из-за тупой идеи, которая никогда не могла сработать и о которой просто забыл! Тогда… Я уже больше не знал, есть ли у меня право быть здесь, даже когда Помфри всех разгонит… Но и не прийти не мог. Просто не мог, Рон. Мне нужно было увидеть тебя самому. Убедиться, что ты… Что… Это расплата для меня за весь тот ужас, который я натворил, да? Я чуть сам, лично, собственными руками не уничтожил то единственное хорошее, что у меня появилось в жизни. Но почему расплачиваться по итогу приходится и тебе? Это уже несправедливо! Ты-то здесь ни при чем. Какого хрена ты должен разбираться с последствиями моих поступков? Но… Но я не могу представить ничего хуже этого для меня, что могло бы произойти… Ощущая, как разбивается сердце от этих убитых, сломленных слов, как Драко звучит все более отчаянно, как начинает дрожать в его руках, прижимая к себе и прижимаясь сам все крепче и крепче, звуча все влажнее и влажнее, пока не срывается в совсем неразборчивый сип и не замолкает наконец – Рон сдавленно, мягко хрипит в ответ: – Ох, Драко, – ласково трясь щекой о его макушку и продолжая успокаивающе поглаживая вновь позвонков ладонью, ощущая, как больничная рубашка в районе плеча становится влажной. – Мне жаль… Ему хотелось бы сказать больше. Утешить. Убедить, что все в порядке и нет причин чувствоваться себя так. Но, пусть Рон не злится и чувствует себя в порядке со всем случившимся… Если бы медовуху вместо него выпил Гарри – одна только мысль заставляет внутренне содрогнуться – он, вероятно, воспринял бы это куда хуже. Наверное, итог был бы тот же, учитывая его способность вернуться во времени, спасти, и тот факт, что он все еще понимает и знает Драко. Знает – тот в любом случае не смог бы спокойно отнестись к тому, что, пусть косвенно, пусть временно, но убил человека. Все равно Рон простил бы. Если бы увидел искреннее раскаяние – простил бы. Но тогда это было бы, наверное, куда сложнее. Кажется, он и правда не очень-то умеет ценить собственную жизнь, правда? Зато у него все отлично с умением ценить жизни тех, кто ему важен. Так что Рон не пытается полностью отрицать вину Драко. Что есть, то есть. Но и слушать его, оставаясь равнодушным, конечно, не может и не хочет. – За что ты извиняешься, Уизли? – хмыкает Драко чуть более твердым, но все еще влажным, глухим голосом, проваливаясь в своей попытке быть язвительным и пытаясь скрыть – безуспешно – как шмыгает носом. – Это я тебя чуть не убил и извиняться здесь должен я. – Будет считать, что ты расплатился за это тем, в каком ужасе от случившегося находишься сам, – мягко фыркает Рон, на что Драко бурчит: – Гриффиндорский придурок, – но недовольство у него выходит слишком уж ласковым. А Рон улыбается ему в макушку со словами: – Все для тебя. На какое-то время после этого они замолкают, пока дрожь Драко не утихает, а рубашку Рона в районе плеча не перестает заливать солью. У него все еще уйма вопросов, до сих пор нужно узнать, в чем заключается задание, но он думает, что это может подождать. Пока что. Наверное, они заслужили хотя бы несколько минут тишины и уюта в объятиях друг друга. Не так ли?