In the quiet of the night

– Почему нельзя написать сразу так? Зачем эти загогулины, если они ничего не значат? Йонои вздохнул. Учить кого-то языку, даже своему родному, оказалось сложнее, чем он думал. – Они означают уважительную форму, это не "ничего". Джек фыркнул, заработав укоризненный взгляд. Конечно, он даже на английском был не особо вежлив, на что Йонои вообще рассчитывал? – И прекрати называть их загогулинами, – он перевернул тетрадь на чистую страницу, – попробуй ещё раз, это не так сложно. Джек макнул перо в чернильницу и принялся выводить иероглифы – не слишком аккуратно, но быстро. Вот это-то и раздражало Йонои больше всего. Джек даже не старался написать красиво! Он следил, как железо царапает желтую бумагу, и с каждым новым скрипом всё больше чувствовал противный комок в желудке. Наконец, Джек закончил. Фраза была выведена коряво, но хотя бы правильно. Йонои кивнул. – Давай ещё раз. – Зачем? – Джек поднял бровь. – Потому что только многократным повторением ты приблизишься к совершенству. Джек перевёл взгляд с Йонои на тетрадь, потом обратно. – Какое совершенство? Я просто хочу тебя понимать, когда ты переходишь на японский. – Ты будешь понимать, но для этого следует прилагать усилия и не торопиться, – строго сказал Йонои. На сестру, когда он помогал ей с заданиями в школе, такой тон действовал. Но Джек, конечно, был совсем из другого теста. – Ладно, – проворчал он. Загорелая рука снова потянулась к чернильнице, но на обратном пути дрогнула – и под только что написанной фразой красовалась клякса. Йонои спокойно забрал тетрадь и вырвал лист. – Что ты делаешь?! – На нем клякса, – пояснил Йонои, – начнешь с новой страницы. – Но там была правильная фраза! – Там была клякса! Джек бросил перо, и от него по столу тут же рассыпались чернильные брызги, пачкая и дерево, и тетрадки. Что-то дернулось у Йонои внутри. – Убери, – сказал он, чувствуя, как голос прерывается. – Сам убирай. Джек подвинул к себе тетрадь, кое-где теперь пятнистую, и стал выводить там иероглифы. Точно так же – криво и поспешно. Йонои встал, забрал чернильницу и выхватил тетрадку прямо из-под пера. Бумага издала противный скрип, на странице осталась уродливая длинная полоса. – Я не буду тебя больше ничему учить. – Да какого чёрта! – Джек вскочил следом, – ты ничего нормально не объясняешь, только заставляешь писать одно и то же по сто раз! Йонои сжал челюсть. – Я учу тебя своему языку, как учили меня. Хочешь делать по-другому – найди себе другого учителя. Он развернулся и направился к двери, чувствуя, что внутри всё бурлит, как суп в котле под крышкой. – Йонои! – Напиши Лоуренсу, – бросил Йонои в дверях, – пусть он терпит твои закидоны. – Отлично! – долетело до него уже на лестнице, – по крайней мере он не такой садист! Йонои, занеся ногу на ступень, едва не споткнулся. Слово обожгло – не по коже, а где-то очень-очень в глубине, но с такой силой, что перехватило дыхание. Тетрадь выпала из рук, но Йонои не мог ни поднять её, ни сказать что-нибудь в ответ. В гостиной тоже наступила тишина. Спустя несколько мгновений приоткрылась дверь. – Йонои? – позвал Джек неуверенно. Йонои бросился вверх по лестнице, бросив несчастную тетрадку и едва не разлив чернила. Он слышал шаги за спиной, но бежал от них, как от самой смерти. Хотя, кажется, и смерть было бы встретить не так страшно. Дверь захлопнулась перед самым носом Джека. Это была гостевая комната, он не ночевал тут уже два года, и единственный след его присутствия – стопка книг – покрылся пылью. Пройдя вглубь, Йонои дрожащими руками поставил чернильницу на стол. От острых стеклянных граней на ладони остались борозды. Джек несколько раз позвал его - он не отвечал и, в конце концов, услышал затихающие шаги на лестнице. Вздохнул и сел на кровать. Слово всё ещё тлело, как уголёк, и жгло изнутри разум. Садист. Это слово бросил ему обвинитель на судебном процессе в далёком сорок шестом. Далеком ли? Всего три года прошло. Йонои как сейчас видел перед собой его лицо, усатое, красное от злости. И с шрамом, пересекающим щёку. Он показывал на него и говорил судье, как эти самые японцы чуть не лишили его глаза. У Джека тоже были шрамы. Не им, Йонои, оставленные, даже не по его приказу, но он всё равно чувствовал укол вины, когда видел их. Почти неощутимый – и тем не менее. Правда, ни то ни другое не могло сравниться с ужасом, который овладел им, когда в газетах написали про лагеря немцев. Йонои читал про них в одиночестве, в тишине библиотки, и никогда не обсуждал с Джеком – просто не мог. Однажды на радио заговорили об очередном процессе. Они слушали молча. После Джек сказал только "Хорошо, что всё закончилось". Йонои нашёл в себе силы кивнуть. Лоуренс говорил – все они совершали ошибки, следуя приказам. Он был прав. Может быть, это даже снимало ответственность с простых солдат, которых чаще всего набирали из крестьян и рабочих, которые и читать-то не всегда умели. Но как мог он, воспитанник Императорской военной академии, просто сказать себе – я совершал ошибки? Если его ошибки стоили многих жизней. Если они едва не стоили жизни ему. Йонои, только чтобы занять руки, взял верхнюю книгу из стопки. В ней лежала закладка – картонка с нарисованными акварелью цветами. Должно быть, жена Лоуренса, улыбчивая австралийка, забыла её, когда они гостили здесь три месяца назад. Он пригляделся – цветы, ярко-фиолетовые с желтым пятнышком в серединке, назывались, кажется, анютины глазки. Да, точно, Джек высадил такие перед домом прошлой весной... Джек! Йонои захлопнул книгу. В груди ещё болело сердце, обожженное словом, но сидеть и предаваться страданиям было не в правилах этого дома и не в духе Йонои. Тем более, пришло время готовить ужин. Он встал, прислушался к звукам в доме. Тихо – словно и нет никого. Впрочем, понял Йонои, так и было – из сада доносился скрип тачки, значит, Джек там. Кажется, он хотел пересаживать розы? Какая разница. Йонои не хотел его видеть и думать о нём. Следующий час его мысли будут посвящены исключительно мясному рагу. И всё же, когда он проходил мимо гостиной, то не удержался и заглянул. Тетрадь, брошенная им на произвол судьбы, лежала, аккуратно разглаженная. Стол был чистым – ни следа чернил. Йонои тяжело вздохнул. / Зайдя на кухню, он столкнулся с Джеком почти нос к носу. Оба затормозили, едва-едва не врезавшись. Вода из кружки в руке Джека громко звякнула о жестяные стенки и пролилась на пол. – Йонои, – сказал он удивленно. – Я буду готовить ужин. Не мешай мне, – отрезал Йонои и направился к холодильнику, не глядя по сторонам. – И не собирался. Но мы можем... – Нет. – По... – Нет! Кружка громко стукнулась об стол. – Это невыносимо! – воскликнул Джек, – я знаю, что сказал лишнего, но ты не даешь мне даже объясниться! – Ты уже сказал, что хотел. – Нет! – Да, – Йонои вонзил нож в капустную кочерыжку. – Иди к черту. – Ужин через час. Джек вышел, громко хлопнув дверью. Мокрая кружка осталась на столе – под ней на скатерти расползалось пятно. Йонои остервенело шинковал овощи, пару раз едва не порезавшись, потому что руки опять дрожали. Из окна, со стороны сада, он явственно слышал хруст – Джек резал розовый куст. Тоже – с яростью, и садовые ножницы клацали, как пасть дикого зверя. Ему вдруг стало смешно: как одинаково они злились. Не зря Лоуренс назвал их – два сапога пара. Может, они изначально были похожи друг на друга больше, чем думали. Может, совместная жизнь сделала их такими. Когда рагу уже кипело в большом котле под крышкой, Йонои с удивлением и облегчением понял, что в груди почти ничего не болит. Какой-то частью разума он всегда знал, что слово, так обидевшее его, было брошено по случайности, но только сейчас эта часть обрела право голоса. К тому же... Он зажмурился – мысль была неприятная. Но, как учил его наставник, самую неприятную мысль следовало встретить лицом к лицу в первую очередь, ибо именно там чаще всего крылась истина. Йонои готов был признать, что переборщил. Единственный известный ему способ учения – повторять, пока это не станет естественным, как дыхание и ходьба – действовал во всём, от рисования до кэндо. И они, мальчишки в академии, повторяли, повторяли и повторяли. Сквозь слипающиеся от усталости глаза, сквозь царапины на пальцах от учительского веера, сквозь синяки от тренировок. Их готовили к суровой жизни воина. Но Джек хотел всего лишь понимать его родную речь. Послышались шаги – Йонои вынырнул из потока мыслей. В рагу почти выпарился соус, оно вязко и лениво булькало. Он достал две тарелки. Сбоку заскрипела дверь, и Йонои, отметив про себя, что нужно её смазать, стал раскладывать приборы, старательно глядя в стол. – Привет, – возле его руки опустился букетик петрушки и базилика. Йонои на секунду замер, раздумывая, и фигура на периферии зрения отступила прочь, давая пространство. Йонои забрал травы. – Спасибо. Пока он мыл их и резал ножницами прямо в кастрюлю, Джек неотрывно смотрел ему в затылок. Хотелось почесать голову, но Йонои знал – не поможет. – Я не был готов разговаривать, – начал он, не зная толком, что делать, но чувствуя потребность, – сейчас – да. Если ты... – Хочу, – скрипнул стул, Джек сел, – прости меня. Пожалуйста. Я не должен был говорить того... того, что сказал. Йонои молчал, помешивая рагу. Он ждал этих слов, но никогда не знал, как на них реагировать. В Японии долгий цикл взаимных извинений избавлял от раздумий, давал простой и ясный сценарий, но не оставлял места искренности. А ему хотелось быть с Джеком искренним – больше, чем с родственниками и друзьями. – Я понимаю, почему ты так думаешь, – ответил он. – Я не думаю так... – Не перебивай, – Йонои вскинул руку, – я понимаю. Я учу тебя так, как учили меня. Но... – он замер, обдумывая следующие слова, – вероятно для тебя это не подходит. И я не хочу тебя мучить. Несколько секунд стояла тишина – только ветер шумел листьями. А потом вновь раздался скрип стула. Йонои обернулся. Это было ошибкой, потому что он натолкнулся прямо на чужой взгляд, а эти голубые глаза имели над ним больше власти, чем он хотел бы. Джек приближался осторожно – как к дикому зверю. Дикому раненому зверю. Наконец, они стояли почти вплотную. – Дело не в мучении. Я довольно нерадивый ученик, – сказал Джек. – Я мог бы догадаться. Джек улыбнулся – не так, как обычно, а какой-то ослабленной, чуть стёртой улыбкой. Йонои вдруг стало невыносимо печально – за свою боль и чужую. Но они уже покинули заколдованный круг. – Чёрт. – Что такое? – Я не знаю, что ещё надо говорить, – Джек почесал щёку и привычным жестом сунул руки в карманы, – Лоуренс советовал, но... – Я тоже не знаю. Давай тарелки. Рагу, хотя и перекипело, получилось неплохим. Жесткое мясо скрашивали соус, в который Йонои щедро добавил перца, и свежая зелень из сада. И, в любом случае, у них хотя бы было мясо. Когда с основным блюдом покончили, Джек забрал тарелки в раковину, а Йонои поставил чайник. На десерт были яблоки – как, впрочем, и всегда. Джек всё порывался испечь пирог, но достать масло не удавалось, так что пока они пекли в старой закопченой духовке только одни яблоки – с сахаром, если везло. – Надо сварить джем. – Если будет сахар. – Найдём. Йонои не ответил – жевал. Ещё чуть погодя Джек потянулся к радио – бросил вопросительный взгляд, дождался кивка и включил. Попал на музыкальный канал – там играли что-то танцевальное, и от этого незримо изменилась атмосфера. Джек – видно было, что ему нравится – постукивал пальцами по столу в такт. Йонои сдвинул руку, и теперь они почти соприкасались. Джек это заметил. – Вроде как... Стало легче? Йонои кивнул. – Тогда, может, попробуем ещё раз? – Обязательно. Потом он сделал одно маленькое движение и поймал пальцы Джека. Те – только танцевавшие в такт мелодии – потянулись переплестись. Пошёл дождь. И, правда, стало легче.