Through the Fog

«И Пуилл сел на коня, и когда он сделал это, всадница уже проехала мимо. Он поскакал за нею, пустив коня рысью, и ему уже казалось, что он вот-вот настигнет ее, но она была не ближе к нему, чем раньше.»

— Из Мабиноги, Первая ветвь

Джисон проснулся на рассвете, разбитый, но решительный. Короткий, тревожный сон не принёс отдыха, лишь усилил ощущение ловушки. Вчерашние события сплелись в плотный клубок страха и осознания. Сегодняшний день должен был стать началом его собственной игры. Спустившись в фойе гостиницы, он ожидал увидеть привычную фигуру старушки-хозяйки, возможно, зомби-Хёнджина. Вместо этого за стойкой сидело новое лицо. Молодой, длинноволосый блондин с ясными, не помутнёнными глазами. Он выглядел... нормально. Как будто он не из Умбры, а из того мира, откуда приехал сам Джисон. Это было настолько неожиданно, что он на мгновение замер. Блондин поднял взгляд, его лицо озарилось дружелюбной, но чуть настороженной улыбкой. — Доброе утро, — сказал он, его голос был живым, без странных обертонов. — Вы, должно быть, Джисон? Я Феликс. Друг Хёнджина. Пришел его проведать сегодня. Сначала Джисон был полон подозрений. Ещё один житель, который притворяется нормальным? После того, что вчера случилось с Хёнджином, он ни свет ни заря появился здесь? Хотя до этого он даже ни разу не попадался Джисону на глаза в городе? Была ли это ловушка? Но Феликс держался иначе, чем Минхо. В его взгляде не было той липкой собственничества, лишь любопытство. Еще одно, возможно, не самое важное уже, но… у него не было перчаток. — Хан Джисон, да, — ответил он, медленно подходя к стойке. Похоже, уже каждая мышь и пыль знала о нем. — Приятно познакомиться, Феликс. Но я... я только вчера разговаривал с Хёнджином, и он, кажется, немного не в себе. На лице Феликса мелькнула тень беспокойства, но он тут же стряхнул её. — О, Джинни иногда бывает... задумчивым. Он склонен к меланхолии. Умбра давит на всех. Вы, как журналист, наверное, уже заметили, насколько здесь всё особенное? — Его взгляд был проницательным, но без агрессии. Даже его улыбка выглядела более успокаивающей, чем спокойной. У них завязалась случайная, но такая желанная для Джисона беседа. Феликс говорил о книгах, о музыке, о мире за пределами Умбры, о котором Джисон так тосковал. Он был таким же, как Хан до приезда сюда –– живой, искрящийся, с чувством юмора. Это был глоток чистого воздуха после душного, параноидального мира Минхо и Шабаша. Джисон впервые за долгое время почувствовал облегчение. — Особенное – это мягко сказано, — горько усмехнулся Джисон. — Я видел… странные вещи. Вы понимаете, да? Люди исчезают, книги меняют содержание. Это не совсем обычный город. Феликс кивнул, его взгляд был понимающим. — Да, Умбра всегда была… такой. Говорят, это из-за тумана. Он будто живой, проникает везде. Моя бабушка всегда говорила, что он забирает то, что не хочет, чтобы его видели. — Забирает? — переспросил Джисон, его ухо обострилось. Феликс не вёл себя как другие жители, которые избегали прямых ответов или вовсе не реагировали на такие вопросы. — Ну, просто некоторые вещи… перестают быть. И никто не помнит, что они были, — Феликс пожал плечами, будто это было обыденностью, но в его глазах мелькнула тень сожаления. — Вы, наверное, уже сталкивались с этим? — Я сталкивался, — он решил рискнуть, намекая на свои открытия. — И это похоже не на природное явление, а на… что-то управляемое. Кем-то. Феликс задумчиво посмотрел на него, склоняя голову в бок. — Возможно. Этот город слишком старый. Еще и хранит много старых секретов. Не все хотят, чтобы их раскрывали. Знаете, я вот иногда думаю, что город просто… дышит. Вдыхает что-то, выдыхает другое. И мы просто часть этого дыхания. — Он улыбнулся. — Ладно, философия в такое раннее утро – не самая лучшая идея. Джинни сейчас, кажется, чем-то занят, но его родители всегда рады, когда я прихожу. Может быть, мы тогда прогуляемся вместе? Я мог бы показать вам город. Вы ведь ещё не все видели, верно? Джисон согласился. Это глупо, совершенно необдуманный поступок. Только появился кто-то, кто не источал из себя всю эту тревогу, как он сразу цепляется за него. Что Мавра, что, в конце концов.. кто? Феликс поднялся с места и сердце Джисона наполнилось надеждой. Феликс был глотком свежего воздуха. Он всё ещё обдумывал, как разобраться с Шабашем, как использовать украденную карту и свои знания. И тут он понял: Феликс может стать его союзником. Он может стать ключом к пониманию «нормальной» Умбры, и, возможно, к выходу.

○—○—○

Они вышли из гостиницы, и Джисон, к своему удивлению, почувствовал, как напряжение, сковывавшее его последние дни, немного отступает. Феликс не повёл его по главной улице или к причудливым зданиям, а выбрал менее оживлённый маршрут, который, тем не менее, позволял увидеть обычную жизнь Умбры. Идя рядом с Феликсом, он обнаружил, что его новый спутник больше не говорит о городе, его тайнах или странностях. Вместо этого они начали обсуждать что-то настолько нормальное и обыденное, что Джисон невольно ощутил, как ему наконец-то становится спокойно. — Слушай, Хан, а ты вот в своём городе… часто ходил в кино? — спросил Феликс, легко перепрыгивая с темы на тему. — У нас тут с этим, конечно, туго. Зато я недавно перечитал 'Мастера и Маргариту' – знаешь такую? Булгаков. Обожаю. Он усмехнулся. Феликс такой простой. Он словно всего за несколько минут нашёл рубильник в голове Джисона, заставляя чувствовать себя наконец свободно в этом месте. — Конечно, знаю. Классика. А кино… да, иногда выбирался. В основном на премьеры, по работе. Но последнее время больше дома что-то смотрю. А ты сам что, здесь родился? — Ну да, — Феликс пожал плечами. — Как и мои родители, и их родители. Умбра – это всё, что я знаю. Но иногда хочется куда-то выбраться, увидеть что-то новое. Хотя, признаюсь, здесь свой уют. — Он чуть прищурился, глядя на пробивающиеся сквозь туман редкие лучи солнца. — А тебе здесь как? Уже привык к нашим особенностям? Джисон покачал головой. — К некоторым – да. К некоторым – никогда не привыкну. Но, знаешь, сейчас как-то… легче. Как будто можно просто поговорить о нормальных вещах. Феликс улыбнулся и Джисон понял, что его плечи наконец опускаются. Да, возможно он ведёт себя незрело, но Феликс просто за папу секунд смог вывести его из состояния «думать». Джисон бы даже сказал, что это стыдно. — Ну, а почему бы и нет? В конце концов, мы все люди. Да и не всё же в Умбре тайны да загадки. Они болтали о еде, о местных сплетнях, о странных привычках гостиничного повара. Постепенно, с каждым шагом, Джисон чувствовал, как спадает его паранойя. Рядом с Феликсом не было давящего Шепота, пристальных взглядов или ощущения, что каждый звук таит в себе угрозу. Туман вокруг них казался просто туманом, а дома — просто домами. Он мог расслабиться, быть самим собой, говорить о вещах, которые никак не были связаны с кошмаром Умбры. Это было так просто, так обыденно, и от этого становилось невероятно ценным. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он не чувствует себя загнанной дичью. Рядом с Феликсом он был просто Джисоном, обычным человеком, который идёт по улице, наслаждаясь непринуждённой беседой. Это был момент нормальности, который, как он теперь понимал, был самым редким и драгоценным даром в этом проклятом городе. Они шли по одной из главных улиц, которая, несмотря на вездесущий туман, была чуть оживленнее других. Несколько фигур скользили мимо, их лица были обыденно пусты, но Джисон уже не чувствовал того давления, что испытывал вчера. Он был поглощён разговором с Феликсом. — Кстати, о музыке, — сказал Феликс, его голос был лёгким и мелодичным. — Джинни недавно подсел на классику. Баха слушает. Я ему говорю, давай что-нибудь повеселее, джаз какой-нибудь, а он нет, Бах и всё тут. Ни меня, ни родителей не слушает. — Он усмехнулся, и Джисон почувствовал, как лёгкая, искренняя улыбка трогает его губы. Именно в этот момент, когда он ощутил почти полную безмятежность, он почувствовал, как рядом с ними, словно из воздуха, материализовалось присутствие. Он поднял взгляд и увидел Минхо. Тот стоял чуть поодаль, на углу улицы, к которому они шли, его фигура была частично скрыта рассеивающимся туманом, но взгляд был прикован к ним. Это было что-то пассивное, давящее по-другому, почти физически ощутимое. Он не бросался к ним, не говорил. Он просто стоял и смотрел, его лицо было непроницаемым, но в его глазах читалась холодная, собственническая обида. Обида? Казалось, воздух вокруг него сгущался, становясь более тяжёлым. Это был взгляд владельца, который наблюдает, как кто-то прикасается к его имуществу. Он не произносил ни слова, но его безмолвное присутствие было громче любого крика, разрушая только что обретённую лёгкость. Феликс, заметив Минхо, лишь чуть заметно вздохнул, словно столкнулся с привычной, но надоедливой преградой. — Ну вот, опять, — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к Джисону точно громко, чтобы Минхо, стоящий не так далеко, услышал. — Всегда появляется, когда не ждёшь. Джисон несколько раз поднял глаза в сторону Минхо, ловя его пристальный взгляд. Он слегка кивнул, признавая его присутствие, но не двинулся с места, оставаясь рядом с Феликсом. Феликс, заметив его колебание, положил руку ему на плечо. — Всё в порядке, Хан. Можешь не ждать. Я понимаю, Минхо хочет с тобой поговорить. Иди. Я буду здесь, послушаю музыку на телефоне. Не торопись, — его голосе не было ни тени обиды, лишь понимание и снисходительность. Он словно говорил: «Иди, разбирайся со своим домашним питомцем. Я подожду.» Он кивнул Феликсу, который с понимающей улыбкой достал телефон. Сделав глубокий вдох, Джисон пошёл навстречу Минхо. Он ожидал вспышки ревности, открытого недовольства, но то, что произошло, оказалось более тонким и давящим. Когда Хан подошёл ближе, Минхо не сказал ни слова. Вместо этого он медленно поднял руку, одетую в перчатку, и положил её на чужое плечо, в то самое место, где всего мгновение назад лежала рука Феликса. Это было не просто прикосновение, а демонстрация собственности, тихое, но властное заявление. Он слегка сжал плечо Джисона, его взгляд был холоден и непроницаем. Джисон постарался выглядеть смущённым. —Минхо, что случилось? Ты… ты выглядишь расстроенным. — Он пытался разговорить его, заставить высказать свою обиду, чтобы понять её глубину. Тот лишь отвернул голову, избегая прямого взгляда. — Ничего не случилось, Джисон-и. Просто… некоторые люди глупые. Не понимают, как всё устроено. Как должны быть вещи. — Его голос был низким, почти монотонным, но в нём сквозила скрытая обида. Он серьезно был обижен? — Но что именно? Феликс просто показывал мне город. Мы просто разговаривали, — Хан продолжал настаивать, его голос звучал недоуменно. — Разве в этом что-то плохое? Минхо наконец посмотрел на него, его глаза были полны холодной, расчётливой яростью. — Плохо то, что ты мой, Джисон-и. И все это знают. Я нашёл тебя. Я привёл тебя сюда. Я открываю тебе глаза. А ты… ты отвлекаешься на тех, кто ничего не понимает. — Хватка на его плече усилилась. — Я не люблю делиться, Джисон-и. Ты это должен понять. Ты — для Умбры. Ты — для меня. Мы связаны. Разве ты не чувствуешь? Только не снова. Сейчас не время для открытой конфронтации. Он расплылся в смущённой улыбке, которая должна была выглядеть искренней и немного виноватой. Медленно, почти инстинктивно, он поднял обе руки и осторожно, мягко положил их на щёки Минхо, его пальцы чувствовали холод перчаток, но сам жест был полон притворного нежного понимания. Это было тонкое, рискованное движение –– так прикасаются к любимому человеку, или к ребёнку, которого нужно успокоить. — Давай вечером мы это обсудим, Минхо? — прошептал Джисон, стараясь выглядеть и, главное, звучать ласково. Он смотрел прямо в чужие глаза, пытаясь затуманить его сознание этой внезапной близостью. — Ты снова можешь рассказать мне всё, что хочешь. Всё, что, как ты считаешь, мне нужно знать. Но потом. Хорошо, Минхо? Он старался играть на чувстве превосходства и предлагая исключительное внимание, но на потом. Давал почувствовать себя хозяином положения, предоставляя ему право решать, когда и как продолжать «обучение» Джисона, тем самым уводя его от немедленного конфликта с Феликсом. Это был риск, но Минхо, похоже, был слишком ослеплён, чтобы заметить подвох. Это самое главное. Минхо, застигнутый врасплох такой близостью, кажется, дрогнул. Его голова медленно повернулась, и он уткнулся носом в ладонь Хана, прижатую к его щеке. Несильная хмурость пролегла между его бровями — он явно был недоволен, но что-то в чужом жесте, в его интонации, в этой притворной интимности сработало. Он не стал спорить, не стал настаивать. — Хорошо, — голос Минхо прозвучал глухо из-под ладони Джисона. Это было согласие, хоть и неохотное. — Вечером. Я буду ждать. Он медленно отошёл от Хана, его взгляд ещё раз скользнул по Феликсу, который делал вид, что увлечённо рассматривает какую-то вывеску. Минхо развернулся и, не оглядываясь, направился в сторону гостиницы, его фигура быстро растворилась в тумане. Джисон смотрел ему вслед, пока тот не исчез. Когда Минхо скрылся из виду, он вернулся к Феликсу. Тот отложил телефон, и на его лице появилась озорная улыбка. — Ну что, Хан, — весело начал Феликс. — Ты только приехал, а уже успел сделать одного из жителей заднеприводным? — Он поднял бровь, и в его глазах заплясали смешинки. — Еще и Минхо, представляешь? Обычно он так легко не ведётся. За все эти несколько дней, Джисон впервые искренне улыбнулся, а потом и рассмеялся. Это был лёгкий, непринуждённый смех, который давно уже не срывался с его губ. Феликс был похож на него, на того Джисона, которым он был до Умбры. Он был напоминанием о том мире, который он оставил, и, возможно, ключом к спасению. Это было так просто, так обыденно, и эта нормальность была таким облегчением, что Джисон даже не пытался скрыть свою улыбку. — Пошли, — сказал он, и они продолжили свой путь. Они ходили по улицам Умбры, и Феликс продолжал рассказывать забавные истории о городке, его странностях, которые он воспринимал с лёгкой иронией, и о чудаковатых жителях, которые были частью его повседневности. Джисон слушал, наслаждаясь каждым мгновением этой непринуждённой беседы. Солнце, пробиваясь сквозь туман, создавало причудливые узоры на стенах домов, и даже давящий фон Шепота казался менее угрожающим рядом с Феликсом. Постепенно их прогулка вывела их на знакомую дорогу. Хан почувствовал лёгкий укол узнавания, когда они свернули в небольшой закрытый двор в виде колодца. Он уже бывал здесь. Он даже говорил здесь с… с кем? Воспоминание было ускользающим, как дымка. Он помнил человека, помнил разговор, но лицо, имя, детали — всё это исчезло, словно стёртое ластиком. Мозг отчаянно пытался восстановить пробел, но безуспешно. В центре этой колодцеобразной площадки стояла большая, величественная скульптура. Джисон смотрел на неё, чувствуя смутную тревогу. Змеи, извиваясь, душили отца и его сыновей, их лица были искажены в агонии. Но он не мог вспомнить её название. Она была так знакома, так узнаваема, но название, словно застрявшее в горле, не желало выходить. Несмотря на открытое пространство и кажущуюся близость к центру города, здесь было на удивление тихо. Не было ни привычного гула Умбры, ни отголосков Шепота, который обычно преследовал Хана. Только они двое, Феликс и Джисон, и безмолвная скульптура, которая теперь казалась символом чего-то забытого, чего-то стёртого из его собственной памяти. Это место было ещё одним подтверждением силы Шабаша, который мог не только стирать людей, но и вычёркивать фрагменты воспоминаний из сознания тех, кто оставался. Он стоял, глядя на скульптуру, пытаясь вспомнить, кто же был здесь с ним раньше. Воспоминание маячило на периферии сознания, но оставалось неуловимым. Внезапно, его мысли прервал голос Феликса. — Понравилась? — спросил Феликс, его голос был мягким, почти шёпотом, словно он боялся нарушить тишину этого места. — Я сюда иногда прихожу, когда хочу побыть со своими мыслями. Было бы самодовольно говорить, что это моё место, но обычно кроме меня здесь никого нет. Феликс подошёл к скульптуре, его взгляд был задумчивым. Он провёл пальцами по холодному камню. — Лаокоон и его сыновья, красиво, да? Джисон вздрогнул. Лаокоон. Название мгновенно всплыло в памяти, словно Феликс снял с него невидимую пелену. Почему вспомнить стало так сложно на секунду? Он вспомнил урок истории искусства, трагическую историю троянского жреца, которого боги покарали за попытку предупредить своих сограждан. Ирония этого названия в Умбре, где предупреждения исчезали вместе с теми, кто их произносил, была леденящей. Пока Джисон осмысливал это, Феликс прошёл по площади и грациозно опустился на единственную скамью, недалеко от самой статуи. Он выглядел умиротворенно, его лицо было спокойным, а взгляд – ясным. Не как другие жители Умбры, чьи глаза были пусты, а движения механичны. Его словно не касалось сумасшествие, что поглощало город. Феликс был здесь приютом нормальности, оазисом в пустыне безумия. Его присутствие в этом забытом уголке Умбры было ещё одним доказательством того, что в этом городе ещё оставались живые души. — Знаешь, — начал он, глядя куда-то вдаль, словно видел прошлое. — Я в детстве однажды по глупости забрёл в Мшистый Лес. Ну, знаешь, дети, любопытство… Ходил там почти день, думал, заблудился навсегда. Туман, деревья такие старые, словно смотрят на тебя. Жутко, но и красиво. — Он усмехнулся. — Моя бабушка потом меня вытащила оттуда. Она всегда знала, где меня искать. Сердце неприятно сжимается. Мшистый Лес. Это то самое место, о котором ему говорила Мавра, предупреждая о «корнях забытья». — Твоя бабушка? — спросил Джисон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более непринуждённо. — Она тоже здесь живет? А где вы сами жили? — Да, она жила, — Феликс кивнул. — Мы с родителями живём вот здесь, ближе к центру, в одном конце города. — Он махнул рукой в сторону, указывая направление. — А бабушка… она всегда жила на другом. Почти на отшибе, там, где город встречается с лесом. У неё такой старый, уютный домик. Джисона пронзила догадка. Бабушка… другой конец города… почти на отшибе. Эти слова эхом отдавались в его голове, сливаясь с образом Мавры и её дома. Тот самый дом, где он нашёл тайник и спрятал все свои вещи. Тот самый дом, который словно был стёрт из реальности. Могло ли быть так? Мог ли Феликс быть её внуком? Мавра, которая предупреждала его о лесе, о тумане, о забвении. Мавра, которая дала ему ключ к пониманию города. И теперь Феликс, который говорил о ней с такой теплотой, словно она была жива и здорова. Если это так, то Феликс не просто «нормальный», он связан с теми, кто был поглощён Шабашем. Это делало его потенциальным союзником ещё более важным, но и подвергало его невероятной опасности. — Феликс… как зовут твою бабушку? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно, но в нем проскользнула нотка напряжения. Феликс нахмурился, его обычно ясные глаза на мгновение потускнели, словно он напрягал память. — Знаешь, это странно, — он чуть пожал плечами, выглядя немного неловко. — Я… я не помню. Мы всегда называли её просто Молчаливой. Она не очень любила разговаривать, знаешь ли. При мне никогда по имени к ней не обращались. Просто 'бабушка'. Молчаливой? Где-то… где-то Джисон уже слышал это. Это было так близко, на кончике языка, но не приходило. Он напрягся, пытаясь вытащить это воспоминание из глубины своего сознания, пока его взгляд невольно метнулся в сторону дома Мавры, который находился в другой части города, в которой он был совсем недавно. Заметки! Те самые, которые он спрятал в тайнике под полом. Там было упоминание о Молчаливой. Связь между Маврой и Молчаливой. Связь между Феликсом и всем этим кошмаром. Джисон погрузился в свои мысли, пытаясь восстановить фрагменты информации. Он чувствовал, как его лицо, должно быть, изменилось, выдавая внутреннюю борьбу. Он не заметил, как Феликс встал и подошёл ближе. — Хан? Эй, Ха-ан! — голос Феликса прозвучал громче, и он аккуратно потряс его за плечо. В его голосе прозвучали нотки волнения. — У тебя всё хорошо? Ты словно сейчас взорвёшься. Что случилось? Он быстро собрался, заставляя себя выглядеть спокойным. — Всё в порядке, Феликс, — стараясь улыбнуться. Хотя его улыбка, вероятно, выглядела немного натянутой. — Просто… город. Он иногда накрывает. Слишком много всего нового. Я просто задумался о чём-то своём. — Он сделал паузу, затем, чтобы сменить тему и получить новую информацию, добавил: Ты не мог бы показать мне, где ты живёшь? Мне интересно посмотреть на другие части города. Феликс, кажется, поверил. Его лицо расслабилось, и он снова улыбнулся. — Конечно! Пошли, это не очень далеко отсюда. Мой дом не такой старый, как некоторые, но мне нравится. Они продолжили путь, и Феликс повёл Джисона к своему дому. Это был обычный, аккуратный дом, ничем не примечательный, затерянный среди таких же домов в одном из жилых кварталов Умбры. Он выглядел… нормально. Слишком нормально для этого города. — Вот мы и пришли, — сказал Феликс, останавливаясь у калитки. — Не дворец, конечно, но все же. — Спасибо, Феликс, — искренне поблагодарил Джисон. — Было… очень приятно погулять с тобой. И поговорить. Это было… очень нужно. — И мне тоже, Хан, — Феликс улыбнулся. — Ты не такой, как все остальные, кто сюда приезжает. Ты… живее, что ли. — Он чуть смутился. — Что ж, тогда до завтра? В фойе гостиницы? Если хочешь, конечно. — Да, до завтра, — кивнул, чувствуя, как в нём снова разгорается надежда. Феликс был его шансом. Они попрощались, и Джисон пошёл обратно в гостиницу, а Феликс скрылся за дверью своего дома. Он знал, что завтрашний день будет решающим. Он должен был выяснить всё о «Молчаливой» бабушке Феликса и о том, как она связана с Маврой и Шабашем. Чувство лёгкости, подаренное беседой с Феликсом, постепенно сменялось новым приливом тревоги. Его разум лихорадочно анализировал последние события. Феликс и его бабушка. Мавра и её дом на отшибе. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью. Молчаливая. Джисон был почти уверен, что это слово встречалось ему в заметках, которые он спрятал в доме Мавры. Может ли Мавра быть бабушкой Феликса? Или это два совершенно разных человека, и Умбра просто играет с ним, подкидывая ложные связи? Если это так, то Феликс, сам того не зная, оказался втянутым в эту опасную игру. А если Мавра и «Молчаливая» — одно и то же лицо, то Шабаш стёр не только её, но и память о ней у её собственного внука. Это было бы ещё одним подтверждением ужасающей силы «Забвения». Он слишком рано спрятал все свои находки. Дневник отступника, карта, заметки — всё, что могло пролить свет на эти вопросы, теперь лежало в тайнике под домом Мавры. Он не мог прямо сейчас проверить свои догадки, не мог сопоставить информацию. Но он тут же одёрнул себя. Нет. Так безопаснее. Если Шабаш действительно знал о его расследовании, а Минхо был их «проводником», то его комната в гостинице уже не была надёжным местом для хранения улик. Он поступил правильно. Сейчас его главное оружие — это информация в его голове и способность играть свою роль. Мысли о вечерней встрече с Минхо давили. Он должен был продолжить свою притворную «приручённость», чтобы выудить больше данных. Но теперь ставки были выше. Феликс, его «глоток свежего воздуха», мог оказаться следующим.

«Лаокоон, пытаясь предостеречь троянцев от введения троянского коня в город, был атакован двумя морскими змеями, посланными Афиной, которая поддерживала греков. Эта атака служила наказанием за то, что Лаокоон пытался раскрыть обман.»

○—○—○

Джисон зашёл в гостиницу, его мысли метались между Феликсом, Молчаливой и предстоящей встречей с Минхо. Он поднялся в свой номер, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Он включил ноутбук, надеясь отвлечься, просматривая то, что успел написать для статьи пару дней назад. Слова на экране казались далёкими, чужими. Всё, что он писал о «странностях» Умбры, было лишь бледной тенью того кошмара, который он переживал сейчас. Статья, его карьера, всё это казалось уже не важным. Он быстро пролистал свои записи, пытаясь найти что-то, что могло бы помочь ему систематизировать мысли о Шабаше, о «Молчаливой» и о Хёнджине. И тут его пронзило холодное осознание. Блокнот, в который он всё записывал, все свои наблюдения, все детали, которые не хотел доверять ни диктофону, ни камере, — его не было. Паника начала подниматься из глубины души. Он бросился снимать свою поясную сумку, выворачивая её наизнанку. Пусто. Затем он начал лихорадочно осматривать номер. Под кроватью, в шкафу, в ванной, под подушками, в карманах одежды, которую он снял. Он перевернул всё вверх дном, его руки дрожали, а сердце колотилось в груди. Он не мог пропасть. Это был его личный дневник, его самое сокровенное хранилище информации, которую он не хотел, чтобы кто-либо видел. Он понимал, что в этом блокноте были записи до момента его второго похода в библиотеку. Это означало, что там не было информации о дневнике отступника, о «Курином боге», о Мавре и её доме, о встрече с Минхо и его «Паутине», и, конечно, о Феликсе. Но это всё равно было слишком много. Его первые наблюдения о странностях города, его подозрения, его первоначальные мысли о Шабаше –– всё это теперь могло быть в руках врага. Внезапно, его взгляд упал на его почтальонку, которая всегда висела в номере, обычно под одеждой. Он вспомнил. Карта! Та самая карта подземных коммуникаций, которую он украл вчера из дома Шабаша. Он спрятал её там, под слоем одежды, подальше от поясной сумки, хотя она всегда была при нём. Что было бы глупее, хранить эту карту там, где её могут найти или хранить её постоянно с собой? С дрожащими руками он бросился к сумке. Отбросив в сторону рубашки и свитера, он нащупал сложенный лист бумаги. Карта была на месте. Облегчение, смешанное с новым приступом тревоги, охватило его. Хотя блокнот пропал, самый ценный, самый актуальный кусок информации, добытый под таким риском, всё ещё был у него. Это давало ему хоть какой-то шанс. Но кто взял блокнот? И когда? И что они теперь с ним сделают? Глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Блокнот пропал, но карта была здесь. Это давало ему преимущество. Он развернул её на столе, разглаживая складки. Его взгляд скользнул по замысловатым линиям, обозначающим подземные тоннели. Он видел, что на карте были отмечены и «узлы», те самые точки силы, о которых говорил Минхо, но сейчас его внимание было приковано именно к лабиринту проходов под городом. Надпись «Левая Рука» всё ещё не давала ему покоя, но он отложил её в сторону. Это пока не была первостепенная задача. Он внимательно изучал тоннели, прослеживая их изгибы и ответвления. И тут он заметил нечто, от чего по его спине пробежал холодок. Один из тоннелей, начинавшийся глубоко в лесу, в том самом Мшистом Лесу, о котором говорил Феликс, и куда по глупости забрёл в детстве, – этот тоннель тянулся под городом и заканчивался прямо в Часовой Башне. Именно. — Город дышит внутри, под всем, — пробормотал Джисон, вспоминая слова Хёнджина в трансе: «Внизу, внутри, под всем…» И слова Минхо о «дыхании Умбры». Это был не просто образ. Город был живым. И этот тоннель из леса в Часовую Башню… это был его трахея, его дыхательное горло. Или, возможно, его вена. Что-то, что вело из глубин леса, из корней забытья, прямо в сердце Умбры, в её механизм времени. Он провёл пальцем по линии тоннеля на карте. Это было не просто совпадение. Это был ключ. Ключ к пониманию того, как Шабаш «стирает» и «дышит», как они «управляют нитями». И ключ к тому, что скрывалось «внутри, под всем». Ему нужно в эти тоннели. Он снова спрятал карту, аккуратно засунув её обратно в почтальонку под одежду. Информация о тоннеле, ведущем из леса в Часовую Башню, была одновременно шокирующей и проясняющей. Город дышит. И этот тоннель был, вероятно, частью его «дыхательной системы», через которую Шабаш управлял «забвением». Он пытался понять, как лучше поступить. Блокнот пропал – это означало, что Минхо, скорее всего, уже знал все о его ранних подозрениях. Ему придётся быть ещё более осторожным. Но карта давала ему преимущество. Он знал, где искать. Ближе к вечеру, когда за окном сгустились сумерки, он вышел из душа. Он был уже в пижаме решив, что сегодня больше никуда не выйдет. Ему нужно было время, чтобы переварить всё, что произошло, и подготовиться к следующему шагу. Он вспомнил о своём обещании Минхо. Как по часам, раздался стук в дверь. Джисон глубоко вдохнул. Он знал, кто это. Он подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял Минхо, его фигура была чётко очерчена в тусклом свете коридора. Его глаза, как всегда, были непроницаемы, но в них читалось нетерпение. Он был здесь, чтобы получить своё. Минхо вошёл, его глаза быстро пробежались по беспорядку, оставленному после поисков блокнота, но он ничего не сказал. Он прошёл к кровати, на которой Джисон недавно сидел, и, не приглашённый, опустился напротив Хана, который тоже сел, скрестив ноги. Воздух в комнате стал плотнее, наполненный невысказанным напряжением. — Итак, Джисон-и, — начал Минхо, его голос был тихим, но в нём сквозила холодная сталь. Он смотрел прямо на Джисона, его взгляд был проницательным, словно он пытался заглянуть в самую душу. — Расскажи мне о Феликсе. Кто он такой? И почему ты проводишь с ним время? — В его голосе не было прежней показной ревности, скорее, холодное любопытство оценивающего новую, потенциальную угрозу. — Что он тебе сказал? Как он себя вёл? И что ты… чувствуешь к нему? — Последний вопрос прозвучал почти шёпотом, но с пугающей интенсивностью. Джисон ответил намного спокойнее, чем ожидал сам. Он больше не делал вид, что смущён. Маска «прирученного» была надета крепко, но Джисон уже и сам не считает, что она так необходима. — Феликс просто показывал мне город. Мы говорили о… обычных вещах. О книгах, о музыке. О том, что обычно обсуждают люди, — он намеренно подчеркнул «обычность», зная, как это должно контрастировать с миром Минхо. — Он выглядит… нормальным. Не таким, как остальные. Минхо внимательно слушал, не отрывая взгляда. Он медленно кивнул. — Нормальным, говоришь? Да. Некоторые из них умеют хорошо притворяться. Но это лишь иллюзия. Иллюзия, которую Паутина позволяет им поддерживать. — Его голос стал более назидательным. — Ты должен быть осторожен, Джисон-и. Некоторые нити… они кажутся яркими и свободными, но на самом деле они лишь уводят тебя от истинного пути. Джисон позволил ему закончить, поддерживая зрительный контакт. Затем, когда Минхо сделал паузу, Хан решил нанести свой удар. Он наклонился чуть вперёд, его голос был спокойным, но в нём сквозила скрытая, почти едкая нотка. Истинный путь, да? — Минхо, — произнёс он, его взгляд был твёрд. — Почему ты вообще приписываешь меня к себе, как вещь? Почему ты говорил 'ты мой'? Это ненормально, ты же знаешь? Минхо не очень понравилось, что его так прямо ткнули в это носом. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение исказилось, выдавая раздражение. Он отвёл взгляд, пытаясь собраться с мыслями, прежде чем ответить. — Это… это не так, — начал он, его голос был напряжённым. — Ты не вещь, Джисон-и. Я… я просто пытаюсь объяснить тебе. Нашу связь. Ты пришёл сюда. Ты почувствовал зов. Это не я выбрал тебя, это Паутина сделала выбор. И я… я лишь Проводник. Он замолчал, его взгляд блуждал по комнате, избегая глаз Джисона. Минхо выглядел искренне расстроенным, словно Хан не просто задал вопрос, а причинил ему боль. Его перчатка слегка сжалась на колене. — Ты не понимаешь, Джисон-и, — продолжил Минхо, его голос стал тише, почти уязвимым, что было совершенно нехарактерно для него. — Когда кто-то приходит сюда… такой, как ты… с такой силой, с таким потенциалом к пониманию… это как… как будто ты видишь в темноте то, что никто другой не видит. И ты хочешь защитить это. Хочешь, чтобы оно осталось с тобой. Чтобы оно не исчезло, как другие. Чтобы оно тоже увидело тебя. Он поднял взгляд на Джисона, и в его глазах, обычно холодных и манипулятивных, мелькнуло что-то похожее на настоящую тоску. — Это не собственность в том смысле, как ты думаешь. Это… это связь. Неразрывная. Даже желание. Я… я правда хотел бы, чтобы у нас было наше… что-то. Что-то, что только наше с тобой. Хотя бы попробовать. Понимаешь? Его внезапная уязвимость, застала Джисона врасплох. Это была новая грань – не просто фанатик, но и, возможно, глубоко одинокий человек, ищущий связи в этом жутком городе. Минхо мог бы стать намного полезнее. Может, в конечном счете он бы даже соизволил помочь. Хан понимал, что эта эмоция, как бы отвратительна она ни была, может быть полезной. Она давала ему власть. — Да, — тихо ответил Джисон, его голос был мягким, почти сочувствующим, но внутри он оставался холоден и расчётлив. Он протянул руку и осторожно коснулся руки Минхо. — Я думаю, я понимаю, Мин. Это… это правда очень много значит. Это сложно, но возможно... — Он согласился, но не потому, что чувствовал что-то в ответ, а потому, что это было полезно. Минхо вздрогнул, словно от прикосновения электричества. Его глаза расширились, и из него вырвалось то, что Джисон боялся услышать, но ожидал. — Я… я люблю тебя, Джисон-и, — прошептал Минхо, его голос дрожал от странного, неуместного восторга. Он повторил, словно заклинание: «Люблю, люблю, люблю.» Эти слова, наполненные фанатичным обожанием, вызвали у Хана тревогу. Они были ловушкой, ментальной тюрьмой. Не раздумывая, Джисон заткнул его поцелуем. Это была не страсть, а скорее стратегический манёвр –– короткий, слегка неловкий, но достаточный, чтобы прервать поток неуместных слов. Отстранившись, Хан посмотрел в ошеломлённое лицо Минхо. — Хорошо, Мин, — сказал он, стараясь придать голосу усталое смирение. — Ты можешь остаться. Было бы жалко выгонять тебя на ночь глядя после такого. — Он чуть усмехнулся про себя. Жалко после такого выгонять человека, даже потенциального вора. И сам Джисон был таким же – вором, обманщиком, который использовал другого человека ради своей цели. Ночь прошла тихо. Джисон почти не спал, размышляя над украденной картой и словами Хёнджина. Утром, когда первые лучи тусклого света пробились сквозь плотные шторы, он принял решение. Он отправится в Часовую Башню. Минхо, возможно, знал о его планах, но он не мог ждать. А ещё ему нужен был помощник. Он тихо выбрался из номера, стараясь не разбудить Минхо, который спал рядом с ним. Карта, до этого спрятанная в почтальонке, теперь казалась ещё более важной. Он крутит в руке знакомый камень, пока пытается запомнить нужный путь из Башни. Ранним утром Джисон уже стоял у двери Феликса. Он постучал тихо, но настойчиво. Через несколько мгновений дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился Феликс, слишком сонный, его волосы были растрёпаны, а глаза еле открывались. — Хан? Что случилось? Ещё слишком рано… — пробормотал Феликс, потирая глаза. — Феликс, мне нужна твоя помощь, — тихо, но твёрдо. Он решил говорить прямо, зная, что Феликс, возможно, единственный, кто способен понять его в этом городе. — Мне нужно пойти в Часовую Башню. Там… там есть кое-что, что мне нужно увидеть. Но я не могу идти один. Мне нужен кто-то, кто подождёт меня внутри. Кто не привлечёт внимания. Феликс сонно моргнул, его взгляд медленно сфокусировался на серьёзном лице Джисона. В его глазах мелькнуло понимание, а затем и решимость. — Башня, значит? Хорошо. Только дай мне пять минут. — Он зевнул, но его голос звучал уже бодрее. — Я согласен. Все равно в этом городе почти ничего не происходит. Феликс становится для него важной опорой. Это слишком опасно в таком городе. Но Джисон правда готов постараться, чтобы его нового Друга не стёрли также, как и остальных. Джисон готов спускаться в место, где кружилась жизнь этого злополучного города.

○—○—○

Они договорились с Феликсом, что тот будет ждать его наверху Башни, пока Джисон исследует под землёй. Пока он прислушивается к тому, как Феликс поднимается по лестнице, он сверлит взглядом уже полу-сгнившую дверь в подвал. Она разве не должна быть стальная? Может, более крепкая? Раз весь город воспринимает дыхание как что-то важное и сокровенное, разве они не должны всеми силами пытаться скрыть это от чужаков, вроде Хана? Фонарик освещает карту, пока Джисон делает последний глубокий вдох. Пора. Пока рано, пока не так много человек может узнать об этом прям сейчас. Дверь не скрипит, но она с большим трудом открывается, пока нижняя часть не начинает покрываться трещиной. Такое даже нельзя назвать защитой от слишком любопытных людей. Эта ветхая дверь казалась насмешкой. Ещё хуже – очевидной ловушкой. Был ли у него выбор? Был, но любое другое действие, кроме как уже спуститься ощущалось так, что он будет потом об этом жалеть. Был так близко, но испугался? Чтобы об этом сказал журналист Джисон? За дверью открылась тьма. Тяжёлый, влажный воздух ударил в лицо, пахнущий сыростью, землёй и чем-то неуловимо древним, почти первобытным. Фонарик выхватил из мрака узкую, крутую лестницу, уходящую вниз, в самую утробу Башни, в самое сердце Умбры. С каждым шагом вниз он чувствовал, как воздух становится тяжелее, плотнее, а затем… ветер. Сначала это был лёгкий ветерок, затем он усиливался, превращаясь в мощный, невидимый поток. Откуда ветер? В закрытом, подземном пространстве, глубоко под землёй, это было совершенно необъяснимо. Тем более такой сильный ветер. Он завывал, свистел, проникая в каждую щель, и Джисон чувствовал, как его почти сносит, когда он ступил на последнюю ступень. Ему пришлось упереться ногами, чтобы не потерять равновесие. Это и было дыхание города, да? То, о чём говорил Минхо, о чём бормотал Хёнджин. Это был не просто сквозняк, а мощный, живой поток воздуха, который, казалось, нёс в себе что-то большее, чем просто движение молекул. Он был наполнен запахом сырости и чего-то неуловимо древнего, почти эфирного. Он чувствовал, как этот ветер пытается оттолкнуть его, вытолкнуть обратно. Это было предупреждение, безмолвное, но ясное. Чужакам здесь не место. Это место было живым, и оно не хотело, чтобы его беспокоили. Но Джисон уже был здесь, и пути назад не было. Он старался ориентироваться по карте, его фонарик выхватывал из мрака влажные стены тоннеля. Ветер только усиливался, завывая и свистя, из-за чего приходилось прикрывать глаза. Пыль, поднятая этим мощным потоком воздуха, неприятно летела в глаза, заставляя их слезиться. Он убрал карту обратно в карман, к камню, и продолжил идти вперёд, против ветра. Он светил фонарём вперёд, и луч света выхватывал из темноты надписи на стенах. Они были выцарапаны или вырезаны, некоторые стёрлись почти до неузнаваемости, другие были относительно чёткими. «Последний» — прочитал Джисон, и его сердце сжалось. «Он придёт и вы пожалеете об этом» — надпись продолжалась, и слова казались зловещим пророчеством. «Пакт–» — дальше слова были неразборчивы, половина просто не читаема, стёрта временем или намеренно уничтожена. На счёт Пакта он и так уже знал. Вспоминался дневник отступника, его записи о том, что семьи взяли на себя больше, чем могли выдержать, и предали вторую сторону. Так ведь? Теперь они, Шабаш, пытались замять всё это, скрыть свою вину, поддерживая иллюзию «гармонии» и «необходимых жертв». Он вспоминал слова Минхо о том, что так будет правильно, что «Они» — это истина. А вот «Последний»? Был ли он им? И что именно имеется в виду? Последний, кто приедет в этот город, или Последний, кто останется в нём? «Последний» — это, скорее всего, не просто человек, а фигура, связанная с той «второй стороной», такое же возможно? Может, это не последний житель города и не последний приезжий. Джисон старается идти дальше, пока ветер противно свистит в ушах. Это тот, кто должен прийти или вернуться, чтобы восстановить нарушенный баланс или отомстить за предательство. Такое ведь может быть? Какое-нибудь старое пророчество? «Он придёт и вы пожалеете об этом» прямо указывает на то, что «Последний» является угрозой для Шабаша. Если только нет ещё какой-то фигуры на доске, о которой он пока не знает. Появление «Последнего» предвещает расплату за их действия, за «стирание» людей, за поддержание всего этого. Шабаш, возможно, боится этого «Последнего», потому что он может разрушить их систему, их «гармонию»? Таким образом, «Последний» — это некий мститель или искупитель, чьё прибытие приведёт к краху текущего порядка? Джисон понимает, как глупо и необоснованно он сейчас звучит. Даже самонадеянно. Он – какой-то особенный, Последний? Хотя, то с каким особым вниманием к нему относится Минхо, как все его расследование еще существует, даже в теории, может быть правдой. Может, он не придумывает? Но ему правда интересно другое. Минхо говорил, что Джисон пришёл на зов. Было ли это вранье или все было рассчитано настолько глубоко? Игра в долгую? Могла ли его гордость и желание быть замеченным стать причиной, по которой он теперь разбирается с этим всем? Насколько глубоко уходят эти «нити» или судьба, что привела его в этот момент? Джисон не хотел ходить долго по тоннелям. Каждый шаг в этом продуваемом ветром подземелье усиливал нарастающую головную боль. Шепот, который он уже научился заглушать в себе, теперь проникал сквозь камень, становясь всё громче, ввинчиваясь прямо в его сознание. Это был тот же низкий гул, что он слышал, когда стёрся Хёнджин, но здесь, глубоко под землёй, он был острее, на грани невыносимого. Он остановился, прижимая ладонь к виску, пытаясь отогнать шум. И в этот момент Джисон с ужасом осознал, что пока он был погружен в свои мысли, расшифровывая послания на стенах и строя догадки о «Последнем» и Пакте, он прошёл уже половину пути. Паника ухватила его за горло. Этот тоннель заканчивался в глубине Мшистого Леса, да. Того самого леса, куда он не хотел возвращаться, леса, который был полон «корней забытья» и куда, по словам Мавры, нельзя было заходить. Он повернулся, чтобы идти обратно, но мощный, невидимый поток воздуха словно пытался удержать его, заставляя идти вперёд. Шепот усилился, теперь это был не просто гул, а какофония голосов, шепчущих что-то непонятное, сводящее с ума. Умбра не отпускала его. Головная боль нарастала, Шепот звенел в ушах, но он знал, что пути назад сейчас нет. Повернуть назад означало бы идти против этого мощного, невидимого потока, который теперь казался сознательной силой. Он должен был идти вперёд, дойти до конца тоннеля, понять, что там, в глубинах Мшистого Леса. Он собрался с последними силами, упираясь каждой мышцей, и двинулся дальше, в сторону леса. Ветер усиливался, превращаясь в шторм в этом подземном канале, но Джисон упорно шёл вперёд, низко склонив голову, чтобы защитить лицо от пыли и потока воздуха. И тогда Шепот, который раньше был лишь неразборчивым гулом, начал складываться в слова и предложения. Это были не просто случайные звуки, а фразы, обрывки фраз, которые звучали… знакомо. Словно поговорки или предупреждения, которые он когда-то знал, но теперь они были искажены, перекручены, наполнены новым, зловещим смыслом. «Что ищет человек, то и находит… но что найдет, то не узнает…» — прошептал ветер, и голос его был многоголосым хором. «Из тьмы мы создаем свет… угодный нам.» «Что посеешь, то и пожнешь… но мы решаем, что вырастет.» Это было словно какие-то писания, что он знал, но прочитанные наоборот, через кривое зеркало, искажённые сознанием Умбры. Эти фразы, повторяющиеся в его голове, были не просто предупреждениями, но и частью того самого «дыхания», что изменяло реальность. Они были не просто звуком, а самой сутью забвения, проникающей в его разум. «Познай самого себя… через наши глаза. Ибо только мы видим твою истинную природу и твое место.» Джисон почувствовал, как рассудок начинает давать трещину под этим давлением. Он был почти у цели. Проталкивался вперёд, борясь с усиливающимся ветром и натиском Шепота, который всё отчётливее складывался в зловещие фразы. Он чувствовал, как граница между его разумом и безумием Умбры истончается. Тоннель, ведущий в Мшистый Лес, начал меняться. Чем ближе он продвигался к выходу, тем более зернистым, земельным и похожим на пещеру становился проход. Камня становилось меньше, уступая место влажной, рыхлой почве и выступающим корням. Наконец, сквозь плотную тьму Джисон увидел свет. Это был не яркий, слепящий свет солнца, а мягкое, рассеянное сияние, проникающее откуда-то сверху. Он сделал последний шаг, выходя из тоннеля, и Шепот, который только что разрывал его разум, стал тише, уступая место почти полной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и лёгким бризом. Перед ним предстала картина, столь умиротворённая, что она казалась нереальной в этом проклятом городе. В самом сердце лесной чащи раскинулось красивое, небольшое озеро. Его тёмная, почти чёрная поверхность была зеркально гладкой, отражая высокие, древние деревья, окружающие его со всех сторон. Ни единой души, ничего необычного. Никаких странных знаков, никаких зловещих аур. Только первозданная, дикая природа. Озеро выглядело умиротворенно, словно его не коснулся весь ужас этого места. Здесь не было тумана, не было того давящего присутствия, к которому Джисон уже привык в Умбре. Только чистый, свежий воздух и покой. Это место казалось убежищем, но в то же время оно было жутко пустым, словно что-то здесь было, но давно исчезло, не оставив следа. Он подошёл ближе к озеру. Вопреки его умиротворяющему виду, по мере приближения он начал замечать что-то тревожное. На земле, по контуру озера, выцарапанные или выложенные из мелких камешков, виднелись надписи «Последний», повторяющиеся снова и снова в огромном количестве. Это было не просто предупреждение, а навязчивое, почти маниакальное повторение, которое начало наседать на Джисона, усиливая головную боль и ощущение безумия. «Последний… последний… последний…» — словно эхо раздавалось в его голове, переплетаясь с затихающим Шепотом. Он поднял взгляд, пытаясь отвлечься от этих зловещих надписей, и вдали, у противоположного берега, увидел небольшую горку земли, словно кто-то что-то закопал или откопал. Интуиция подсказывала ему, что это неспроста. Было ли глупо копать? В этом месте, пропитанном забытьем и странными пророчествами, любое действие казалось рискованным. Но любопытство и жажда ответов были сильнее страха. Он нашёл поблизости крепкую палку, возможно, отвалившуюся ветку, и начал разрыхлять землю, где виднелась горка. Почва была влажной и податливой. Так продолжалось несколько минут, и каждый шорох казался оглушительным в тишине леса. Наконец, палка наткнулась на что-то твёрдое. он отбросил её, начал копать руками, отбрасывая грязь. Очень скоро он увидел что-то, завернутое в грубую ткань. Он осторожно вытащил свёрток, отряхнул его от грязи и увидел уже знакомую вещь. Дневник выглядел точь-в-точь как тот, что он нашёл в библиотеке. Тот же потрёпанный кожаный переплёт, та же выцветшая бумага. Сердце Джисона забилось быстрее. Он открыл страницы и сразу понял, что это наверное, его самое начало. Совершенно новый пласт информации. Он начал читать, жадно впитывая слова. В этом дневнике были описаны события до и во время совершения Пакта. Здесь было то, чего не хватало в первом томе –– предыстория, истинные причины, имена, возможно, и мотивы. Это был недостающий кусок головоломки, который мог всё изменить. «День 143, Второй Луны. Собрание прошло тревожно. Старейшины говорят о 'Необходимости', о 'Дыхании, что слабеет'. Мы должны что-то отдать, чтобы получить. Все клянутся, что это единственный путь. Но я чувствую… что-то не так. Что-то в их глазах. Слишком много страха за этими клятвами.» «День 187, Второй Луны. Сегодня были первые приготовления. Мы начертили первые линии. Узлы. Они должны 'насыщать' Паутину. Обещают, что это принесёт гармонию. Но я вижу лишь страх в глазах простых людей. Их шепот не слышен в шуме наших ритуалов, но я слышу его. Это ошибка. Большая ошибка. Я не уверен, почему, но это ощущается… неправильно.» «День 221, Третьей Луны Пакт заключён. Ветер изменился. Теперь он несёт не просто запахи леса, а… эхо. Эхо забытья. Старейшины говорят, что это 'Гармония'. Что мы теперь едины с Умброй. Но я смотрю на наши 'узлы', на эти линии, что мы сплели, и вижу в них не гармонию, а ловушку. Для всех нас. Мы получили силу, но что мы отдали взамен? Истину?» «День 222, Третьей Луны. Они говорят, что линии и узлы теперь питают Паутину. Что через них проходит 'дыхание' города. Это источник нашей власти. Но я чувствую, как они также связывают нас. Запутывают. Я вижу будущее, где эти нити станут цепями, а 'гармония' — тюрьмой. И тогда… мы все пожалеем. Все.» Эти записи подтверждали самые смелые догадки. Шабаш знал, что они совершают ошибку. Они сознательно шли на это, чтобы получить власть. А слова о «линиях и узлах», связывающих город, были прямым подтверждением того, что он уже видел на карте и о чём говорилось в предыдущей части дневника. Это было не просто «дыхание города», а система, созданная для контроля и… забвения. Сидел на берегу таинственного озера, новый дневник в руках, а в голове — вихрь мыслей. Записи отступника, или, как теперь выяснилось, одного из создателей Пакта, перевернули его представление о Шабаше. Это было не просто «чистое зло», как он думал раньше. Была причина. Был страх. Было «что-то», что нужно было сдерживать. Их действия, какими бы ужасными они ни были сейчас, изначально, возможно, имели другую подоплёку. Джисон начал собирать все по крупинкам, и его уверенность в том, что Шабаш — это абсолютное зло, пошатнулась. Он больше не понимал, на чьей стороне он находится. «Не буди того, кто спит…» — всплыло в памяти эхо Шепота из тоннеля. Что, если «Последний», которого пророчествовали на стенах, это и есть то «спящее», что Шабаш пытается сдерживать? Что, если их жестокость — это меньшее зло? С этими тяжёлыми мыслями он встал. Он не мог оставаться здесь, в этом жутко умиротворённом месте, где воздух всё ещё был пропитан древними пророчествами. Ему нужно было вернуться. Он пошёл обратно к Часовой Башне, но не через тоннель. Теперь, когда он знал, что тоннель ведёт прямо в сердце этого «дыхания» и что он может быть не просто путём, а частью какой-то системы, он не хотел рисковать. Ему пришлось идти через часть леса, пробираясь сквозь его мрачные чащи, где каждый шорох казался угрозой, а деревья словно наблюдали за ним. Затем он вышел на окраину города и начал долгий путь через весь город к Башне. Это был изматывающий путь. Туман сгущался, обволакивая улицы, а лица редких прохожих были всё такими же пустыми. Джисон смотрел на них, и в его глазах теперь читалось не просто отвращение или жалость, а сложная смесь недоумения и новой, жуткой неопределённости. Они были жертвами, да. Но Шабаш… что, если они тоже были жертвами, вынужденными танцевать под дудку древнего, спящего зла? К тому моменту, как он наконец добрался до Часовой Башни, Джисон был измотан. Его тело болело, а разум был перегружен новыми вопросами. Он знал, что ему нужно поговорить с Феликсом. И ему нужно было встретиться с Минхо, чтобы продолжить свою игру, которая теперь приобрела совершенно иной, ещё более опасный смысл. Джисон, измотанный физически и морально, наконец добрался до вершины Часовой Башни. Тяжелая дверь распахнулась, пропуская его в слабо освещённое помещение. Его взгляд сразу упал на Феликса. Тот сидел на полу, склонив голову, его дыхание было ровным, и было очевидно, что он спит, оперевшись спиной на стену. Вид спящего, безмятежного Феликса в этом месте, пропитанном безумием, казался почти сюрреалистичным. Он топнул ногой, негромко, но достаточно ощутимо в тишине башни. Феликс вздрогнул, его глаза мгновенно распахнулись, выглядя совершенно сонно. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. — Хан? Ты… вернулся? — пробормотал Феликс, зевая и потягиваясь. — Как всё прошло? Что ты там нашёл? Не отвечая сразу, Джисон тяжело вздохнул и сел рядом с ним, прислонившись к холодной стене. Он почувствовал, как усталость навалилась всей своей тяжестью. Не задумываясь, он положил свою голову на плечо Феликса. Это был инстинктивный жест, поиск утешения в единственном человеке, который казался нормальным в этом городе. Какое-то время он просто сидел так, позволяя тишине и близости Феликса успокоить его растрёпанные нервы. Образы сменяли друг друга в его голове: безликие жители, исчезнувший дом Мавры, стёртый Хёнджин, навязчивый Минхо, свистящий ветер в тоннеле, пророчества на стенах и новый дневник, раскрывающий тёмные истоки Пакта. И осознание того, что Шабаш, возможно, не был чистым злом, а лишь меньшим из зол. Наконец, Джисон заговорил. — Да, — сказал он хриплым голосом, глядя в пустоту перед собой. — Вернулся. И… я нашёл то, что искал. Или, по крайней мере, часть этого. — Он немного повернулся к Феликсу. — Всё гораздо сложнее, чем я думал. Гораздо запутаннее. Хан вздохнул, его голова всё ещё лежала на плече Феликса, ощущая тепло и поддержку. Он чувствовал, как Феликс гладит его по голове лёгкими, успокаивающими движениями. Это было так просто, так по-человечески, что Джисон на мгновение забыл, в каком жутком месте они находятся. Но вопросы не давали покоя. Он поднял голову. — Феликс, — начал Джисон, его голос был тихим. — Ты… ты знаешь что-нибудь о пророчестве? О… о 'Последнем'? — Он смотрел на Феликса, пытаясь уловить хоть малейшую тень изменения в его ясном взгляде. Лицо Феликса стало более серьёзным, но он всё ещё оставался спокойным. В его глазах не было ни страха, ни безумия, присущего другим жителям Умбры, когда речь заходила о подобных вещах. Он задумчиво посмотрел на стену. — Да, — сказал Феликс, его голос был ровным, словно он рассказывал старую сказку. — Есть такое поверье, очень старое. Его передают от старших к младшим, хотя большинство уже не помнит, откуда оно взялось. Говорят о 'Последнем'. Чужаке, который однажды придёт в Умбру. Он повернулся к Джисону, его взгляд был проницательным. — Поверье гласит, что 'Последний' принесёт ясность в этот туманный город. Что он вернёт голоса тем, кто их потерял. Что он распутает нити, которые кажутся такими сложными. — Феликс чуть склонил голову. — Некоторые считают, что он придёт, чтобы разрушить то, что есть. Другие — что он придёт, чтобы исправить. Но никто толком не знает. Джисона слушал, и в его голове всё начало складываться. Минхо, его навязчивое «ты мой», его попытки «обучить» Джисона. Слова на стенах тоннеля: «Он придёт, и вы пожалеете об этом.» Все указывало на одно. Шабаш, скорее всего, видел именно в нём этого «Последнего». Не как спасителя, а как угрозу, которую нужно либо уничтожить, либо, что ещё хуже, ассимилировать и контролировать. Именно поэтому Минхо так настойчив, так собственнически настроен. Он не просто ищет себе «партнёра» или «ученика», он пытается приручить или нейтрализовать пророчество. Он смотрел на Феликса, впитывая его слова о «Последнем». Шабаш видит в нём угрозу. Пророчество, которое он считал древним мифом, теперь обрело очертания личной, жуткой реальности. — А ты? — спросил он, но его голос был чуть хриплым. Он хотел понять взгляд Феликса, человека, который, казалось, существовал вне безумия Умбры. — Что ты думаешь об этом пророчестве? О 'Последнем'? Что, если он придёт? Что тогда? Феликс не колебался. Он продолжал гладить Хана по голове, его движения были спокойными и мерными. Его взгляд был устремлён вдаль, на тусклый свет, проникающий сквозь окна башни. — Я думаю, — сказал Феликс, его голос был удивительно спокойным и безмятежным, — что самое главное, чтобы всё не стало хуже, чем есть сейчас. Для Джисона этот ответ был самым простым, самым обычным и в то же время самым глубоким из всего, что он слышал в Умбре. Никаких теорий заговора, никаких фанатичных откровений, никаких зашифрованных предупреждений. Простое, человеческое желание сохранить то немногое мира, что осталось. Желание не погрузиться глубже в пучину. Он прикрыл глаза, позволяя этому простому желанию проникнуть в самые уголки своей души. Он всё ещё чувствовал в своих волосах чужую руку, мягко поглаживающую, словно успокаивающую. На мгновение, всего на одно короткое мгновение, он почти забыл о тумане, о Шабаше, о Паутине, о пропавшем блокноте и об Минхо. Здесь, на вершине Часовой Башни, рядом с Феликсом, он почувствовал проблеск истинного, нефальшивого покоя. Они оставались так недолго, на вершине Часовой Башни, в этом тихом оазисе посреди безумия Умбры. Солнце уже поднялось выше, и сквозь туман пробивался более яркий, хоть и всё ещё рассеянный свет. Сейчас был только день, и Джисону нужно было вернуться в гостиницу. Минхо будет ждать. Феликс поднялся, и он последовал его примеру. — Уверен, что всё в порядке? — спросил Феликс, когда они шли обратно по улицам, его голос был полон искренней заботы. Он оглядывался на Джисона, его взгляд был внимательным, словно он пытался прочитать что-то на его лице. — Ты выглядел… очень обеспокоенным там. — Да, Феликс, — солгал Джисон, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности. — Просто… много информации. Это давит. Но я справлюсь. — Он не мог рассказать Феликсу всего. Не сейчас. Когда они дошли до гостиницы, Джисон остановился у входа. — Спасибо, Феликс, — сказал он, глядя на своего единственного союзника в этом городе. — Спасибо, что пошёл со мной. Серьёзно. И… спасибо за разговор. Феликс мягко улыбнулся. — Всегда пожалуйста, Хан. Если что, ты знаешь, где меня найти. Джисон не выдержал. Поддавшись импульсу, он обнял Феликса. Крепко, на короткое мгновение, ощущая его тепло и эту необычайную, спасительную нормальность. Затем он отпустил его, и они разошлись. Феликс пошёл в сторону своей части города, а он вошёл в гостиницу. Поднимаясь по лестнице в свой номер, Джисон чувствовал, как внутри него бушует буря. Он снова был один, и теперь ничто не отвлекало его от собственных мыслей. Он думал обо всём, что знал до этого, обо всех своих убеждениях, которые Умбра методично разбивала вдребезги. Хан Джисон, журналист. Он верил в факты, в то, что правда всегда всплывет на поверхность, что зло можно разоблачить, а несправедливость — исправить, просто опубликовав статью. Его мир был построен на твёрдых доказательствах, на логике, на рациональности. Он приезжал, чтобы найти истину, написать её, и уехать, оставив после себя след. Но здесь… здесь его собственные мысли и верования подверглись тотальному пересмотру. Зло. Он верил, что Шабаш — это чистейшее зло, что они просто садисты, наслаждающиеся своей властью. Но теперь, с новым дневником в руках, он увидел их ранние записи: страх, необходимость, попытки спасти что-то, что было «слабеющим». Что, если они действительно верили, что делают «меньшее зло» ради сохранения города? Что, если «спящее под городом» было настолько ужасным, что стирание памяти и жертвы были единственным способом его сдерживать? Правда. Что есть правда в Умбре? То, что он видел своими глазами? Или то, что Паутина позволяла ему видеть? Если память можно стирать, если реальность можно переписывать, то как можно верить хоть во что-то? Его собственный блокнот исчез, словно подтверждая эфемерность всех его записей. Его место. Кем он себя считал? Наблюдателем? Разоблачителем? Но теперь он был частью этого. «Последний», пророчество. Шабаш видел в нём то, что он сам до конца не понимал. Минхо видел в нём свою собственность. Феликс видел в нём простого человека, который нуждается в поддержке. Он больше не был уверен, что сможет просто «найти правду и уехать». Его восприятие добра и зла, истины и лжи, спасения и разрушения — всё смешалось в один большой, мучительный клубок. Джисон был потерян в самом центре этой головоломки, не зная, на чьей он стороне, и существует ли вообще какая-либо «сторона» в Умбре. Джисон вошёл в свой номер, его разум был вихрем сомнений и переосмыслений. Он подошёл к ноутбуку, который так недавно был для него главным инструментом, окном в мир, где факты были священны. Он открыл файл со своей статьёй. Слова, которые он так тщательно подбирал, предложения, которые он строил, чтобы разоблачить «странности» Умбры, — всё это теперь казалось наивным, поверхностным, а главное, неправильным. Улыбка Феликса, его простой ответ, записи из старого дневника, открывающие двойственность Шабаша –– всё это разрушило его прежнюю черно-белую картину мира. Он опустил палец на клавишу «Delete». Одно нажатие. Затем ещё одно, и ещё. Он стирал всё, что успел написать. Каждое слово исчезало, оставляя пустое, чистое пространство. Он понял, что не может даже думать о том, чтобы выложить это. Эта статья была бы ложью, основанной на неполном понимании. Всё стало слишком сложно. Был ли он не прав? Он продолжал погружаться в свои мысли, в этот новый, зыбкий мир, где грань между добром и злом, жертвой и спасением, правдой и забвением стёрлась до неузнаваемости. Его блокнот пропал, его статья была уничтожена. Теперь оставалось только его сознание, переполненное противоречиями, и таинственная карта, которая вела в самое сердце «дыхания» города. Он был потерян в Умбре, и теперь, возможно, потерян и сам в себе. Джисон смотрел на пустой экран ноутбука. Все, что он так старательно собирал, все его «факты», его «истина» –– теперь превратилось в ничто. Он был не просто дезориентирован; он был опустошен. Его прежний мир рухнул, а новый, мир Умбры, оказался куда сложнее и ужаснее, чем он мог вообразить. Он больше не знал, что считать злом, а что –– необходимостью. В одном он был уверен: ему нужно встретиться с Минхо. Не для того, чтобы разоблачить его, не для того, чтобы сражаться. А чтобы понять. Минхо был частью этого мира, проводником. Возможно, он мог пролить свет на эту серую мораль, в которой он теперь оказался. Но не сейчас. Сейчас в нём не осталось никаких сил. Ни физических, ни эмоциональных. Он отбросил ноутбук в сторону и рухнул на кровать. Усталость, накопившаяся за все эти дни паранойи, страха, открытий и переосмыслений, наконец, взяла своё. Джисон закрыл глаза и вырубился, погружаясь в сон. Впервые за всё время в Умбре он заснул нормально, без тревог, без Шепота, без страха. Это был глубокий, беспробудный сон измождённого человека. Ему снилось, что он стоит посреди огромного, безмолвного поля. Поле не имело границ, оно простиралось до самого горизонта, покрытое мёртвой, высохшей травой. Над полем висел густой, непроницаемый туман, такой плотный, что сквозь него не пробивался ни единый луч света. Иногда туман начинал дышать. Медленно, глубоко, словно гигантское, невидимое существо. С каждым «вдохом» туман сгущался, и Хан чувствовал, как что-то внутри него исчезает. Воспоминания, лица, имена –– они просто таяли, превращаясь в чистую, звенящую пустоту. Он пытался ухватиться за них, но они выскальзывали, как песок сквозь пальцы. Затем туман «выдыхал», и в этом «выдохе» он слышал голоса. Множество голосов, шепчущих и кричащих, плачущих и смеющихся. Это были обрывки чьих-то жизней, чьих-то воспоминаний, которые туман только что поглотил. Они были хаотичны, но иногда из них выплывали знакомые интонации, знакомые фразы: «Беги…» «Внизу, внутри…» «Наше что-то…» «Всегда появляется, когда не ждешь…» Среди этих голосов, иногда, проступал ясный, чистый смех Феликса. Он был единственным, кто не растворялся в этом хаосе, кто казался якорем в море забвения. И каждый раз, когда звучал смех Феликса, Джисон чувствовал, как нечто утраченное начинает медленно возвращаться –– не воспоминания, а ощущение себя, своей цельности, своей борьбы. Сон был безмолвным кошмаром очищения, через которое проходил Джисон. Стирание старого «Я» и зарождение нового, искажённого Умброй. Он был готов к следующему дню. Он проснулся, и на этот раз это было настоящее пробуждение. Не резкое выныривание из кошмара, не тревожное осознание реальности, а ощущение полного, глубокого отдыха. Словно он наконец дал себе волю и его тело и разум восстановились. Шепот стих, головная боль отступила, оставив после себя лишь смутное эхо. Он чувствовал себя сильнее, яснее, готовым к тому, что принесёт этот день. Он поднялся с кровати, оделся и спустился вниз, в фойе гостиницы. Там, как и следовало ожидать, никого из хозяев не было, но Хан не обратил на это внимания. Его взгляд скользнул по привычным пустым лицам немногочисленных постояльцев, поглощённых своими непонятными делами. Он шёл целенаправленно, зная, кого ищет. Он нашёл Минхо в небольшом, тускло освещённом уголке фойе, где обычно подавали завтрак. Минхо сидел за столиком, обхватив руками чашку, и спокойно пил чай, его перчатки были на месте, как и всегда. Он выглядел безмятежным, словно ночь прошла для него безмятежно, без каких-либо пророчеств или внутренних метаний. Хан подошёл к столу и сел напротив него. Минхо поднял глаза, и в них мелькнуло лёгкое удивление, затем – привычное, собственническое удовлетворение. — Доброе утро, Джисон-и, — сказал Минхо, как всегда мягко. — Как спалось? Хан не стал вилять. Он посмотрел Минхо прямо в глаза. — Минхо, — начал он, его голос был ровным, но решительным. — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне всё о Пакте. Кто, с кем и почему. Не завуалированно, а прямо. Без всех этих слов про нити, Паутину, Дыхание и так далее. Просто, как всё было. Как будто ты рассказываешь это обычному человеку. Минхо нахмурился, его лицо выразило лёгкое непонимание. Такой прямой вопрос, лишённый всякой мистической обёртки, явно был неожиданным. Он отставил чашку. Некоторое время они просто сидели, глядя друг на друга, в тишине, нарушаемой лишь негромким шумом улицы за окном. Затем тот медленно кивнул, словно приняв решение. — Хорошо, Джисон-и,— сказал он негромко, его голос стал чуть ниже. — Я расскажу. Он посмотрел на Джисона, и его взгляд, обычно такой закрытый, стал почти прозрачным, выдавая глубокую, древнюю убеждённость. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь рассказать историю, которую хранил долгие века. — Хорошо, — повторил Минхо, его голос был теперь тихим, почти исповедальным. — Всё началось очень, очень давно. Несколько сотен лет назад, как ты и думал. Мои предки были… Проводниками. Как и я сейчас. Но тогда мир был другим. Он сделал паузу, словно пытаясь найти нужные слова. — Под этим городом, под всей Умброй, всегда спало что-то. Мы называем это Бездна. Это… это не зло в твоём понимании. Это… сила. Первобытная. Она питается… забвением. Если её не сдерживать, она поглотит всё. Память, историю, саму суть существования. Весь мир станет таким, как самые забытые уголки Умбры. Пустыня без эха. Минхо впервые заговорил так открыто, без метафор, без привычных увёрток. Джисон слушал, и в его разуме даже не возникла мысль о том, что это может быть только одна сторона медали. Его прежняя чёрно-белая картина мира была разрушена. Он уже не был уверен ни в чём. — Мои предки, Семьи, — продолжил Минхо, — они поняли это. Они увидели, что Бездна начинает пробуждаться. Что её голод растёт. Они пытались найти другие пути, пытались поговорить с ней, понять её. Но она лишь поглощала. И тогда был заключён Пакт. Не с ней. С… с другой силой. С самой Умброй. Чтобы сдержать Бездну. Чтобы город мог дышать. Он уставился в свою чашку с чаем, словно видел в ней древние события. — Мы приняли на себя тяжелую ношу. Пакт требовал жертв. Не крови. Не страданий. Он требовал… забвения. Чтобы поддерживать барьер, чтобы кормить Умбру, чтобы она могла сдерживать Бездну, мы должны были отдавать часть себя. Часть памяти. Часть… того, кто слишком сильно сотрясал нити. Тех, кто мог пробудить её. Тех, кто слишком много знал. — Вот почему некоторые люди исчезают, — голос стал напряжённым. — Вот почему воспоминания меняются. Это не жестокость ради жестокости, Джисон-и. Это… необходимость. Мы платим цену, чтобы другие могли жить. Чтобы мир за пределами Умбры не погрузился в забвение. Мы, Семьи, мы поддерживаем Пакт. Мы Проводники. Мы храним Умбру. И тех, кто здесь. Минхо поднял глаза, и в его взгляде была сталь убеждённости. — Вот почему ты важен, Джисон. Твоё появление. Твоя связь с Умброй. Ты можешь быть… частью решения. Или частью угрозы. Мы должны убедиться, что ты поймёшь. Что ты примешь свою роль. Ради всех. Джисон внимательно выслушал его. История о Бездне, о необходимости жертв, о тяжелой ноше Шабаша –– всё это не оправдывало ужасы, которые он видел, но давало им другой, более сложный смысл. Возможно, он даже больше не видел Минхо как чистое зло. Пешку, помеху. Он видел человека, убежденного в своей правоте, несущего свою, как он считал, ношу. Это было опасно, потому что делало Минхо ещё более непредсказуемым. — Я… я понял, — сказал Джисон, его голос был тихим. Он не мог сказать, что верит, но и возражать не стал. — Мне нужно это осмыслить. — Он посмотрел на Минхо, затем перевёл взгляд на часы в фойе. Одно и то же. 3:45. — И мне нужно сегодня встретиться с Феликсом. Минхо заметно напрягся, его губы сжались в тонкую линию. Недовольство промелькнуло в его глазах, но он попытался это скрыть, натянув привычную маску невозмутимости. Он лишь кивнул. — Будь осторожен, Джисон-и. Некоторые нити… они кажутся простыми, но могут запутать тебя ещё сильнее. Он проигнорировал предупреждение. Он наклонился и, к удивлению Минхо, потянулся и поцеловал его в щеку, мягко, словно прощаясь надолго. Это был жест, который, он надеялся, закрепит его новую, сложную роль в игре Минхо. — До вечера, Мин, — сказал он, прежде чем подняться и направиться к лестнице. Вернувшись в свою комнату, он чувствовал себя странно опустошенным, но в то же время решительным. Он принялся собирать все свои вещи обратно в сумку. Старый дневник, новый дневник, украденная карта –– всё теперь лежало вместе, тщательно спрятанное под одеждой. Он застегнул молнии, поднял тяжёлую сумку и вышел из гостиницы. Его внедорожник, покрытый слоем Умбрской пыли, одиноко стоял на обочине. Джисон открыл заднюю дверь и бросил сумку внутрь. Он не знал, куда теперь поведет его эта дорога, но чувствовал, что отныне он не просто наблюдатель. Он был участником.

○—○—○

Он ждал Феликса у входа в гостиницу. Внутри него кипела смесь новой решимости и тревожной неопределённости. Когда Феликс появился, его лицо было спокойным, как всегда, но в его глазах читалось лёгкое беспокойство. — Доброе утро, — сказал Феликс, подходя ближе. — Готов к новым приключениям? — Доброе, — ответил Джисон, кивая в сторону своего внедорожника. — Садись. Нам нужно поговорить. Они сели в машину. Двигатель завелся с привычным рокотом, и он вывел внедорожник по улице. — Я собираюсь пойти через Трясину Забвения, — прямо сказал Джисон, глядя на дорогу, которая вела прочь от центра города, в сторону, где туман сгущался ещё сильнее. — В лес. Я читал о том, что эта дорога может привести меня туда, куда мне нужно. К... к началу всего. Феликс резко повернулся к нему, его спокойствие на мгновение пошатнулось. — Трясина Забвения? Хан, нет! Туда нельзя ходить. Это... это не просто болото. Там теряют не только путь, но и себя. Никто не возвращается оттуда прежним. Или вообще не возвращается. — В его голосе прозвучали нотки искреннего страха, которые Джисон никогда раньше не слышал. — Я знаю, Феликс, — спокойно ответил Джисон. — Я знаю, что это опасно. Но мне нужно туда. Мне нужно понять. И я думаю, что это единственный путь к тому, что я ищу. — Он крепко сжал руль. Феликс пытался отговорить его, приводя доводы о тумане, о том, что там можно заблудиться, о том, что это место "забирает". Он говорил о людях, которые уходили туда и возвращались пустыми, или не возвращались вовсе. Но он был непреклонен. Его решение было принято, и он не собирался отступать. Наконец, Феликс вздохнул, его плечи опустились. Он посмотрел на Джисона с выражением, в котором смешались тревога и странное, почти фаталистическое понимание. — Я вижу, что ты не одумаешься, — сказал он, его голос был тихим. — Хорошо. Тогда я пойду с тобой. Теперь уже Джисон удивлённо посмотрел на него. — Феликс, тебе не обязательно... — Нет, — перебил Феликс, его взгляд был твёрд. — Если ты идёшь туда, я иду с тобой. Я знаю Умбру лучше, чем кто-либо. Возможно, я смогу помочь. А главное... я не хочу, чтобы ты потерялся там. Или потерял себя. Он кивнул, принимая решение Феликса пойти с ним. Это было облегчением. Он не хотел отправляться в Трясину Забвения один. — Хорошо, — сказал Джисон, выруливая с оживлённой улицы. — Тогда я оставлю машину здесь. — Он свернул к дому на отшибе города, тому самому, который, как он теперь понимал, когда-то был домом Мавры. Чутьё подсказывало ему, что здесь, на границе города и Мшистого Леса, было лучшее место для начала их опасного путешествия. Автомобиль, покрытый слоем пыли, остался стоять у покинутого здания, словно призрак из другого мира. Они договорились пойти вечером, чтобы набраться сил. Он чувствовал, что ему нужно время, чтобы подготовиться к тому, что их ждёт. Феликс, глядя в сторону туманных далей, старался объяснить, как именно эта дорога должна работать. Его голос стал более серьёзным, когда он описывал место, которое для него, в отличие от Джисона, было реальностью. Он рассказывал всё, что слышал и сам знал о Трясине Забвения. — Смотри, — начал Феликс, его голос был низким, почти шепотом. — Эти болота — это не просто топкая земля. Они живые, дышащие. Воздух там тяжелый, пахнет гнилью, мхом и чем-то, что вызывает легкое головокружение. — Он сделал паузу, его взгляд стал задумчивым. Он наклонился ближе. — А ещё есть... 'Тропинки для Духов'. — Феликс посмотрел на Джисона. — Это невидимые или почти невидимые тропы. По ним могут перемещаться не только духи, но и те, кто знает, как их 'видеть' или 'чувствовать'. Без них ты просто утонешь или заблудишься навсегда. Я знаю некоторые из них. Тебе придётся довериться мне. Джисон внимательно выслушал Феликса. Описание Трясины Забвения звучало жутко, а "Тропинки для Духов" — это был тот самый элемент таинственности, который одновременно пугал и интриговал. Он понимал, что без Феликса он бы там просто погиб. — Хорошо, — сказал Джисон, его голос был твёрд, несмотря на внутреннее волнение. — Я тебе доверяю. Тогда до вечера. Они разошлись, каждый занимаясь своими делами до назначенного часа. Он провёл день в номере, пытаясь осмыслить всю полученную информацию, но безуспешно. Его мысли всё ещё метались между открывшейся сложностью Шабаша, пророчеством о "Последнем" и жуткой пустотой, оставшейся после стёртых записей. Когда на город опустились сумерки, плотный туман стал ещё гуще, обволакивая всё вокруг. Джисон встретил Феликса у гостиницы. Феликс был одет в тёмную, практичную одежду, его лицо было сосредоточенным. В его руке был небольшой, но крепкий посох. — Готов? — спросил Феликс, его взгляд был серьёзен. — Насколько это возможно, — ответил Джисон. Они вместе начали идти в сторону Озера и Леса, туда, где начиналась Трясина Забвения. Каждый шаг выводил их всё дальше от призрачного центра Умбры, от её безмолвных жителей, от давящего присутствия. Джисон был погружен в свои мысли. Он рефлексировал, пытаясь связать воедино все нити, которые Умбра бросила ему. Шабаш – не чистое зло, а хранители, вынужденные приносить жертвы. Пакт, заключенный ради сдерживания некой Бездны. Пророчество о "Последнем", которым, возможно, был он сам. Затерянный дневник отступника, раскрывающий сомнения в самом начале Пакта. И Феликс, спокойный, обыденный, но такой важный проводник в этом лабиринте. Казалось, что каждый метр, пройденный по улицам Умбры, приближал его не только к физической цели – Трясине – но и к краю собственного рассудка. Он чувствовал, как меняется его восприятие, как разрушаются его прежние убеждения. Он больше не был уверен, что найдёт здесь чёткие ответы, которые можно было бы записать в статью. Теперь он искал нечто большее – понимание своей роли в этой жуткой, древней игре. Туман сгущался, и дорога под ногами становилась всё менее различимой. Впереди маячили силуэты древних деревьев, а воздух становился всё тяжелее, предвещая близость болот. Туман сгустился до непроглядной пелены, и последние отблески города остались позади. Джисон и Феликс стояли на краю того, что ощущалось как пропасть, хотя под ногами была твёрдая, влажная земля. Воздух стал плотным, тяжёлым, пропитанным запахом гнили и чем-то неуловимо сладким, что вызывало лёгкое головокружение, словно воздух был наркотиком. Джисон протянул руку и крепко взял Феликса за руку. Это был не просто жест поддержки, а своего рода якорь в надвигающемся безумии. Они теперь оба были готовы. Готовы войти в сердце забвения. Они начали идти. Дорога была тёмной, пугающей. Деревья вокруг них были скрюченными, их ветви, обвешанные клочьями мха, тянулись, словно призрачные руки, пытаясь ухватить. Вода под ногами была чёрной и неподвижной, отражая лишь серые разводы небес, скрытых за вечным туманом. И снова Шепот. Он был повсюду, со всех сторон. Не просто гул, а множество голосов, бормочущих, шипящих, смеющихся. Хан чувствовал, как эти звуки проникают ему под кожу, давят на виски, пытаясь расшатать его разум. Для него эти болота были не просто опасной местностью. Каждое дерево казалось живым, каждый всплеск воды –– чьим-то дыханием. Поначалу он воспринимал всё как хаос, но по мере того, как они углублялись, Хан начал ощущать, как его тело реагирует на эти невидимые "тропы для духов". Легкий озноб пробегал по спине, в пальцах появлялось странное покалывание, и иногда он ловил мимолетные тени, мелькающие на периферии зрения, которые, казалось, указывали путь. Это был один из признаков того, что он сам становился "чувствительным" к миру Шабаша, к скрытой стороне Умбры. Влияние на психику было подавляющим. Чувство, что за ним наблюдают из-за каждого дерева, из каждой тени. Что голоса шепчут прямо в его мозг, запутывая и искажая реальность. Сам воздух казался живым, пытающимся его запутать, лишить ориентации. Он чувствовал, как его убеждения, его память –– всё это подвергается нападению. Он был здесь не просто чужаком, а целью. Феликс, несмотря на нарастающую тревогу, вёл его через Трясину с удивительной уверенностью. Он двигался по тем самым кривым, запутанным дорогам, которые, казалось, существовали только для него. Его движения были осторожными, почти инстинктивными, словно он читал невидимую карту, проложенную сквозь липкий туман и чавкающую грязь. Джисон видел, как Феликс перепрыгивает через выступающие корни, обходит топкие места, и каждый раз, когда он сомневался, Феликс мягко, но уверенно тянул его за руку, указывая путь. Но он также заметил, что Феликс волнуется. Его обычно спокойное лицо было напряжённым, глаза постоянно сканировали окружающую мглу, а дыхание стало чаще. Он не был спокоен, не ему одному было плохо. Это место давило на них обоих, хотя и по-разному. Джисон чувствовал, как Шепот, теперь уже не просто голоса, а целые потоки искажённых фраз, ввинчивается в его сознание, пытаясь запутать и ослепить. Именно тогда начались галлюцинации. Он не уверен. Ноги Джисона начали застревать в земле, словно их оплетали невидимые корни, цепляющиеся за лодыжки, тянущие вниз. Он пытался выдернуть их, чувствуя, как грязь причмокивает, но тут же понимал, что ему это кажется. Земля была топкой, но не настолько. Это было воздействие Трясины, её способ "запутать" разум? Вокруг него начали появляться змеи. Множество их, извивающихся, скользящих по земле, поднимающих головы. Они были повсюду, их тела блестели в призрачном свете тумана. Он моргал, и они исчезали, чтобы появиться снова, уже в другом месте. Деревья, облепленные мхом, казались всё ближе к их дороге, их искривлённые ветви сплетались в пугающие арки, словно сам лес сжимался вокруг них. Несмотря на это, Феликс старался идти уверенно. Он не оглядывался, не реагировал на галлюцинации Джисона, сосредоточившись только на пути. Его рука, крепко державшая Хана, сжималась сильнее, когда они проходили особенно опасные или обманчивые участки. Он был его якорем, его проводником через это живое, дышащее забвение, которое стремилось поглотить их обоих. Туман сгущался, и Трясина Забвения всё сильнее обволакивала их. Хан чувствовал, как реальность искажается, его ноги продолжали мнимо застревать в земле, а тени змей мелькали на периферии зрения. Но теперь к этому добавилось нечто новое, ещё более тревожное. Джисон начал слышать старые разговоры. Это был не хаотичный Шепот, который преследовал его в тоннеле. Это были отдельные фразы, обрывки диалогов, которые, казалось, возникали прямо из воздуха, из самой влажной земли и искривленных деревьев. Он не мог разобрать голос, все говорили как один, сливаясь в неразличимый хор. Но почему-то всё казалось смутно знакомым. Будто это в прошлом говорили с ним. Разговоры, которые он должен был помнить, но не мог. "Ты должен остаться..." "Мы ждали тебя..." "Не верь им..." "Это для твоего же блага...'' Эти голоса, такие близкие и в то же время такие далёкие, заставили Джисона запнуться. Он споткнулся, чуть не упав в топкую жижу, и Феликс крепче сжал его руку, удерживая на ногах. — Осторожнее, Хан! — голос Феликса прозвучал необычно громко в этой какофонии, но всё ещё успокаивающе. Он замедлился, притягивая Джисон ближе к себе. — Всё в порядке? Что-то случилось? Ты снова что-то видишь? Феликс не спрашивал "что ты слышишь", словно понимал, что слова здесь не могут передать весь ужас. Он просто хотел убедиться, что Джисон держится, что он не теряет рассудок окончательно. Хан, сбитый с толку наплывом голосов, лишь качнул головой. — Всё нормально, — прохрипел он, его голос был глухим. — Просто... кажется, я начинаю чувствовать это место слишком сильно. Феликс не стал настаивать. Он лишь крепче сжал руку Джисона и продолжил вести его дальше, уверенно ступая по невидимым тропам. Трясина Забвения сжималась вокруг них, её липкий туман казался живым, а искривлённые деревья –– безмолвными свидетелями чего-то ужасного. По мере того как они углублялись, Шепот видоизменялся. Теперь это были не просто знакомые обрывки фраз или загадочные предупреждения. Хан начал слышать разговоры жителей города, но это были голоса из далёкого прошлого. Он слышал их испуг и тревогу — те самые эмоции, которые он когда-то пытался вытащить из Минхо, но теперь они передавались ему напрямую, словно он сам находился в том времени. "Мы обречены!" — кричал чей-то голос. "Что они делают? Это безумие!" — вторил другой. "Дети... что будет с нашими детьми?" "Тише! Нельзя говорить об этом!" "Пакт... какой пакт?" Это были голоса людей, живших во время, когда Пакт был подписан. Джисон чувствовал их страх, их отчаяние, их недоумение. Их тревога, такая реальная и пронзительная, теперь переходила ему, наполняя его собственное сознание. Он чувствовал их ужас перед неизвестностью, перед выбором, который, казалось, был сделан за них. Это было эмоциональное эхо события, что сформировало Умбру. Хан крепче держал Феликса, его пальцы побелели на руке проводника. Феликс был его единственной связью с хоть какой-то реальностью, якорем в этом шторме эмоций и искаженных воспоминаний. Он не знал, насколько глубоко он погрузится в эту бездну забвения, но чувствовал, что Трясина Забвения открывает ему свои самые тёмные секреты. Натиск голосов прошлого усиливался, и Джисон чувствовал, как чужая тревога проникает в него. Он крепче сжимал руку Феликса, цепляясь за него как за единственную реальность. И тут он почувствовал, как Феликс сам начинает запинаться. Его уверенные шаги вдруг стали неровными, и он остановился, глубоко вдыхая тяжёлый, сладковатый воздух Трясины. Даже для него, знающего эти места, это было испытанием. Феликс держал руку Джисона, и их ладони были мокрыми от пота. Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами, а затем медленно открыл их. Теперь он медленно, целенаправленно старался идти уверенно по дороге, которая была известна ему одному. Каждый шаг был взвешенным, каждое движение –– осторожным. Он был проводником, и его задача была вывести их обоих из этого кошмара. Джисон, тем временем, отчаянно пытался отмахнуться от чужих голосов в ушах. Фразы о Пакте, о страхе, о безумии –– они кружились в его голове, угрожая поглотить его рассудок. Он с силой зажмурился, а затем открыл глаза, сосредоточившись только на человеке рядом. На Феликсе. На его уверенных, хоть и замедлившихся, шагах. На его крепкой руке. Он был его якорем, его щитом от наступающего забвения. Хан дышал в ритм с Феликсом, стараясь копировать его движения, его сосредоточенность, чтобы не потеряться окончательно в этом живом, дышащем болоте. Наконец, он почувствовал, как напряжение в руке Феликса расслабляется, прежде чем тот хватает его удобнее, словно готовясь к последнему рывку. Джисон поднял глаза, и сквозь пелену тумана, сквозь мерцающие тени и эхо голосов, он увидел. Они почти вышли. Прямо перед ними, выступая из клубящейся мглы, предстал большой, обветшалый дом. Его очертания были мрачными, окна –– пустыми глазницами, а стены –– покрыты мхом и временем. Это было нечто осязаемое, нечто, что не растворялось и не искажалось. Он наконец вздохнул с облегчением, чувствуя, как часть давящего кошмара отступает. Он оперся лбом на плечо Феликса, который всё ещё стоял впереди, служа ему живым щитом от остаточного воздействия Трясины. Хан молчал, переваривая увиденное и пережитое. Мысли о том, что делать дальше, начали медленно, но верно формироваться в его голове. — Феликс, — наконец произнёс Джисон, его голос был глухим. — Останься здесь. Подожди меня снаружи. — Он не хотел, чтобы Феликс подвергался большей опасности, чем это было необходимо. Феликс кивнул. Он не стал спорить, лишь сильнее сжал руку Джисона в последний раз, прежде чем отпустить её. Они наконец двинулись, начиная обходить дом. Каждый их шаг был осторожным, а глаза внимательно осматривали стены на наличие задних дверей или других входов. Дом стоял молчаливым свидетелем веков, его ветхий вид скрывал тайны, которые Хан был готов раскрыть. Джисон и Феликс обнаружили заднюю дверь дома. Она была деревянной, покосившейся и, казалось, давно не открывалась. Феликс, как и договаривались, остался снаружи, прячась за густыми кустами, чтобы его не увидели, если кто-нибудь вдруг выйдет из дома. Его задачей было быть начеку. Джисон осторожно потянул за ручку. Дверь поддалась со скрипом, который, казалось, разнёсся по всей Трясине Забвения. Он проскользнул внутрь, стараясь быть как можно тише. Первое, что он увидел, было нечто странное и тревожное. На стене, прямо напротив входа, висели настенные часы. Их циферблат был старым, пожелтевшим, но стрелки двигались. Время, которое они показывали, было 3:45. Но самое необычное – секундная стрелка словно пропеллер безостановочно двигалась, вращаясь с невероятной скоростью, не останавливаясь ни на секунду. Время в этом доме, казалось, сошло с ума. Хан выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отступает. Он был внутри. Он огляделся. Воздух в доме был тяжёлым, пыльным, пахнущим старой древесиной, плесенью и чем-то неуловимо металлическим. Джисон медленно ходил по дому. Он был пустым, его комнаты казались заброшенными десятилетия назад. Пыльные занавески, покрытая паутиной мебель, обветшавшие обои –– всё говорило о долгом отсутствии жизни. Лишь секундная стрелка на настенных часах продолжала свой безумный танец, нарушая тишину этого мёртвого пространства. Его взгляд остановился на двери в подвал. Она была массивной, сделанной из тёмного, тяжёлого дерева, и выглядела куда прочнее, чем входная. Джисон тихо скулил от досады. Он уже спускался в один подвал, в Часовой Башне, и это было не самое приятное приключение. Но он знал, что именно там, внизу, скрывались самые важные ответы. Он глубоко вздохнул, готовясь спуститься. Он открыл дверь. Она была тяжёлой, но поддалась без скрипа, открывая путь в кромешную тьму. Джисон осторожно ступил на первую ступеньку. Лестница была странной – ступени были разной высоты и ширины, некоторые скошены, другие казались обломанными, заставляя его быть предельно внимательным, чтобы не оступиться. Внизу, в конце этого извилистого спуска, виднелась ещё одна дверь. Она была меньше, чем верхняя, но не менее зловещей. Джисон подошёл к ней, сердце его стучало в груди. Он открыл её. Из-за двери он сразу почувствовал густой, приторный запах ладана и чего-то едкого, почти металлического. Он осторожно выглянул, прячась за дверным проёмом. Он стал скрытно наблюдать за грандиозным ритуалом, который проводили члены Шабаша. Это было самое сердце Дома, огромный подземный зал, освещённый призрачным, пульсирующим светом, исходящим из центра. Члены Шабаша были в полном облачении: тёмные, струящиеся накидки скрывали их фигуры, а на руках были те самые перчатки, которые он видел на Минхо и других. Теперь он заметил, что у некоторых на лицах или шеях проступали зловещие клейма, тёмные, причудливые узоры, которые, казалось, пульсировали вместе со светом. Ритуал происходил внутри огромного, светящегося круга, выложенного из тёмных, необработанных камней. Эти камни были поразительно похожи на те, что он видел в Саду Спящих Камней, и осознание этого заставило его внутренне вздрогнуть. Вокруг этого круга были расставлены курильницы, из которых клубился густой, приторный дым, и сосуды с тёмными жидкостями, мерцающими в зловещем свете. Ритуал был направлен на усиление «Завесы»? Поддержание «Пакта», сбор энергии и активацию лей-линий –– энергетических потоков, о которых он читал в дневнике отступника, да? Джисон осознал, что это не просто магия, а извращённая форма древнего колдовства, возможно, связанная с энергией земли, с чем-то гораздо более фундаментальным и опасным, чем он представлял. Именно здесь, наблюдая за ними, он, наконец, полностью осознал, что все члены Шабаша носят перчатки. Это осознание обрушилось на него со всей зловещей полнотой –– это был не просто обычай, не просто часть костюма, а часть ритуальной практики. Возможно, перчатки служили для сокрытия клейм, которые проступали на телах во время ритуала, или для контроля энергии, которая проходила через их руки, когда они активировали линии. Он был в самом сердце Шабаша, наблюдая их тайный обряд. Джисон наблюдал за ритуалом, и осознание истинного значения перчаток Шабаша пронзило его. Но он быстро понял, что уже не так важны эти перчатки. Они были лишь частью гораздо большей, более древней и ужасающей картины. Он осмотрел помещение, в котором находился. Это был не просто подвал, а многоуровневый комплекс. Верхний уровень, на котором он сам прятался, имел несколько ещё дверей. Та, откуда он пришёл, была лишь одной из них. Это означало, что были и другие пути, другие входы и выходы, возможно, ведущие в другие части Умбры или в другие скрытые места Шабаша. Его взгляд опустился дальше. Он увидел несколько лестниц вниз, уходящих в ещё более глубокие уровни этого подземного святилища. Джисон понял, что это место было огромным, сложным, и то, что он видел сейчас, было лишь вершиной айсберга. Он снова опустил взгляд, сосредоточившись на Действии –– на самом ритуале, который разворачивался под ним. Члены Шабаша двигались синхронно, их движения были отточены веками практики. Свет от круга пульсировал, и он чувствовал, как энергия, которую они собирали, вибрирует в воздухе, давит на его грудь. Это было не просто зрелище, а нечто, что воздействовало на него на физическом и ментальном уровне. Он был свидетелем того, как Умбра «дышит», как поддерживается Пакт, и как Шабаш управляет нитями забвения. Джисон, наблюдая за ритуалом, решил немного спуститься, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Он осторожно ступил на одну из лестниц, ведущих на нижние уровни, и остановился, скрываясь между уровнями, чтобы остаться незамеченным. Именно тогда его взгляд выхватил знакомое лицо. Минхо. Он был одним из тех, кто находился в самом центре всего этого, его фигура в тёмной накидке была чётко видна в пульсирующем свете. Минхо, его «проводник», его «собственность», был не просто членом Шабаша, а одним из ключевых игроков в этом ужасающем ритуале. Внезапно, резко, из-за спины его схватили, заламывая руки за спину. Джисон вскрикнул, пытаясь вырваться. О нет. Всё очень плохо. Его сердце заколотилось в груди, паника охватила его. Он начал брыкаться, отчаянно пытаясь освободиться, но хватка была крепкой. В этот момент, словно по команде, все члены Шабаша, участвующие в ритуале, начали кричать. Их голоса, искажённые эхом подземного зала, слились в один, зловещий хор восторга: «Левая Рука!» Джисон замедлился, его тело перестало сопротивляться, когда он услышал это. «Левая Рука». Название, которое он видел на карте, название, которое не давало ему покоя. И тут его взгляд опустился вниз, в центр ритуального круга. Тот, кто вышел в центр, тот, кого приветствовали этим зловещим кличем, был… Феликс. Его Феликс. Феликс стоял в центре круга, его лицо было спокойным, но в глазах не было прежней теплоты. Он был одет в тёмную накидку, такую же, как у других членов Шабаша, и на его руке, на той самой руке, которую Хан так крепко сжимал в Трясине Забвения, теперь красовалась перчатка. Он был не просто членом Шабаша. Он был «Левой Рукой». И он привёл его прямо в ловушку. Джисон беспомощно дёргался в крепких руках охранников Шабаша. Его привели на один из нижних уровней, где уже находились остальные члены культа. Они остановились у стены, и Хан, скрученный и униженный, был вынужден наблюдать за происходящим. Его взгляд был прикован к Феликсу, стоящему в центре ритуального круга рядом с Минхо. Феликс, его проводник, его единственный свет в этом городе, теперь был частью этого ужаса. Он тоже участвовал в обряде. В воздухе повисли крики. Джисон ощутил, как к горлу подкатывает тошнота. Несколько членов Шабаша волокли мужчину и женщину – живых, кричащих от ужаса – прямо в центр круга, где стояли Феликс и Минхо. Их крики были невыносимы, они больно отдавались эхом в ушах, проникая в самые глубины его сознания. Это были крики тех, кто вот-вот потеряет себя. Джисон не мог этого вынести. Он просто опустил голову вниз, зажмурившись, отчаянно желая, чтобы всё это прекратилось. Он не хотел смотреть, не мог. Голоса жертв, их мольбы, их последний ужас –– это было слишком реально, слишком близко. Крики и мольбы прекратились в один момент. Вслед за ними он услышал неприятный, булькающий звук, словно вода резко растеклась по полу. Мерзость. Его желудок свело судорогой. Ему было плохо, до тошноты. Он понимал, что произошло, даже не глядя. Это была жертва. Это было не Забвение. Затем последовали возгласы Шабаша –– неистовые, ликующие, полные фанатичного восторга. И в этот момент, когда торжествующие крики эхом разнеслись по подземному залу, всё замолчало. В сознании наступила абсолютная тишина, и он отключился, погрузившись в темноту. Он снова проснулся. Он лежал в центре знакомого места. Голова пульсировала тупой болью, и ему потребовалось несколько мучительных секунд, чтобы сфокусировать зрение. Он ощущал противность, мерзость, которая проникала до самых костей. Ему было плохо, и он даже не был уверен, от чего больше: от Феликса, которому он так наивно доверился, или от самого себя, поверившего, что в этом городе найдётся хоть кто-то «не такой». Он попытался сесть на полу. Всё тело ломило, каждый мускул болел, словно его долго били или он пролежал на холодной земле целую вечность. Перед ним стояла небольшая толпа — человек семь. Один стоял прямо перед ним, высокая фигура, чьего лица он пока не видел. Но рядом с ним, словно выхваченные из самого страшного сна, стояли две знакомые фигуры. Тошнота снова подкралась к горлу, жгучая и горькая. Эти двое, стоящие так близко, были причиной его кошмара. Джисон сидел, его тело ломило, а разум боролся с подступающей тошнотой. Две знакомые фигуры выступили вперёд из толпы, проступая из тумана его сознания. Минхо и Феликс. Минхо, с его неизменным спокойствием, опустился на пол рядом с Джисоном, теперь на одном уровне с ним, глядя ему прямо в глаза. Феликс же остался стоять, его лицо было непроницаемым, но в его взгляде Джисон увидел нечто холодное и отстранённое. Феликс начал говорить первым, его голос был глубоким, звучным, словно он говорил от имени самой Умбры. Он не был тем сонным, дружелюбным парнем, которого Джисон знал. Это был голос «Левой Руки». — Ты пришёл сюда, Хан, — произнёс Феликс, и каждое слово било, как молот. — Ты сам искал это. Мы лишь показали тебе путь. Ты сам сделал выбор. Ведь так? — Он чуть склонил голову, словно приглашая Джисона согласиться, хотя, нет. Это было не приглашение, утверждение. — Ты сам нашёл ответ на загадку. Ты искал правду, и ты её нашёл. Голос Феликса стал чуть мягче, но от этого не менее зловещим. — И теперь ты часть нас. Это будет правильно, Хан. Хуже уже не будет. Эта фраза, произнесённая Феликсом, человеком, которому Джисон так искренне доверился, стала последним гвоздем в гроб «свободы» Джисона. Свободы выбора, свободы от Умбры, свободы быть собой. Он был не просто пойман. Он был ассимилирован. Его сознание, его убеждения, его боль – всё это теперь было частью «Дыхания», частью Шабаша. В этот момент, когда он был физически истощён и морально разбит, до него дошло. Это всё неправильно. Всё, что он думал о Пакте, о Шабаше как о меньшем зле, о своей «нейтральной» позиции – всё было ошибкой. Его ошибкой тоже. Все его рассуждения были неверными, лишь очередным слоем лжи, сотканным Умброй, чтобы затянуть его глубже. Он сам искал этого, сам шёл по нитям, которые вели его прямо в эту ловушку. Не успев полностью осознать этот новый уровень отчаяния, его снова схватили, теперь уже грубо, без прежней осторожности. Его одну руку закрепили прямо перед ним, словно для обряда, который не терпел промедления. Джисон не сопротивлялся, его тело было пустым, его воля сломлена. Желание пытаться уже молчало глубоко внутри. Ни слова. Они закатали рукав его ветровки, обнажая предплечье. Краем глаза, сквозь пелену отчаяния и нарастающей боли, он увидел. Медленно, но неотвратимо, к его коже приближалось металлическое клеймо. Оно было холодным, и его форма была зловеще знакомой –– тот самый символ, который он видел на лицах и шеях членов Шабаша. Блять, ну нет, — пронеслось в его голове, но это был лишь беззвучный крик. Никакой борьбы, никаких сопротивлений не осталось. Он был полностью пуст. Тело болело, разум был разбит, а душа лишь хрипло пыталась кричать. Умбра поглотила его. Он станет частью «них», клеймо на его руке будет вечным свидетельством этого. Раскаленное клеймо приближалось. Джисон видел его лишь секунду – тускло светящийся в полумраке символ, источающий волны жара. Его руку, вывернутую тыльной стороной ладони вверх, крепко держали. Он успел лишь зажмуриться, когда клеймо коснулось его кожи. Первым был не жар, а удар. Резкий, ошеломляющий, словно его ударили кувалдой по запястью. Затем пришло жжение. Оно вспыхнуло моментально, обжигающей, невыносимой волной, которая прокатилась от точки соприкосновения по всей руке, по телу, обжигая его изнутри. Это был не просто огонь, а живой, разъедающий пламень, который пожирал его кожу, плоть, нервы. Из его груди вырвался крик. Не просто звук, а звериный, отчаянный вопль, полный боли и ужаса. Он слышал свой собственный голос, искажённый, нечеловеческий, но не мог остановить его. Запах жжёной плоти ударил в ноздри, едкий, тошнотворный, смешиваясь с приторным ароматом ладана, витавшим в воздухе. Он чувствовал, как кожа под клеймом пузырится и лопается, как раскалённый металл вдавливается в его тело, оставляя не просто след, а глубокую, пульсирующую рану. Боль была абсолютной. Она поглотила всё: страх, отчаяние, даже сознание. Мир сузился до этой единственной, всепоглощающей агонии. Время остановилось, растянувшись на бесконечные мгновения, где каждый удар сердца был новым приступом мучительной пытки. Казалось, боль не просто разъедает его тело, но и выжигает саму его душу, оставляя лишь пустую, обугленную оболочку. Клеймо наконец оторвали от его кожи, и раскалённый металл с шипением исчез из поля зрения. Боль не ушла. Она пульсировала, жгла, превращаясь в фантомную агонию, которая пронизывала каждую клетку его тела. Джисон, всё ещё зажмурившись от муки, медленно открыл глаза. Его взгляд упал на изуродованную кожу предплечья. Там, где только что было раскалённое железо, теперь виднелось знакомое «Око» – символ Умбры, который он видел на клеймах Шабаша, на некоторых предметах в городе. Оно было выжжено глубоко, его края были красными и опухшими, а центр – почерневшим. Это было не просто изображение; оно, казалось, пульсировало, живое и зловещее. Его почти стошнило, когда он смотрел на этот символ, навсегда запечатлённый на его плоти. Оно было физическим воплощением его пленения. Не успев до конца осмыслить это, он почувствовал, как его окружают. Пятеро членов Шабаша, исключая Минхо и Феликса, плотно обступили его. Они начали эхом зачитывать какой-то текст. Голоса сливались в монотонный, заунывный хор, слова были неразборчивы, но их ритм, их зловещая интонация проникала в самый его мозг. Он слышал лишь отрывки, обрывки древних фраз, заклинаний, обещаний. Джисон, всё ещё удерживаемый, отчаянно пытался вывернуться в чужих руках, но силы покидали его. Боль от клейма, психологический шок от предательства Феликса, ощущение абсолютного бессилия –– всё это лишало его последней возможности сопротивляться. Он был в их власти, теперь уже не просто заложник, а помеченный, клеймённый. Часть их мира.

○—○—○

Джисон снова вырубился, погрузившись в спасительную черноту. Когда он пришёл в себя, вокруг царила тёмная комната. Сколько прошло времени, он не знал – час, день, неделя? В Умбре время всегда было обманчиво, а теперь, после пережитого, оно потеряло всякий смысл. Он медленно начал вспоминать, что произошло: предательство Феликса, ритуал, крики, булькающий звук… И затем, раскалённое клеймо. Боль, что пронеслась по его руке, была острой, но в то же время притуплённой, словно она принадлежала кому-то другому. Эта боль была первым, что его отрезвило. Его рука, та самая, на которой было выжжено «Око», теперь была перебинтована и заклеена. Он не чувствовал прикосновения бинтов, только фантомное жжение под ними. Он осторожно пошевелил пальцами –– они отзывались, но как будто через толщу ваты. Он огляделся. Комната была пуста, её очертания едва различимы в темноте. Он лежал на чем-то мягком, возможно, на матрасе. Воздух был затхлым, тяжёлым, но в нём не было запаха ладана или гнили Трясины. Он чувствовал себя слишком плохо, чтобы разбираться с тем, где он сейчас находится. Физическая боль, хоть и приглушенная, всё ещё была с ним, но куда страшнее было внутреннее опустошение. Он не чувствовал ничего. Ни злости, ни отчаяния, ни даже страха. Эти эмоции, казалось, были выжжены вместе с клеймом на его руке. Он был пуст. Словно его сознание, его личность –– всё было «стёрто» вместе с жертвами ритуала. Осталась лишь оболочка, смутно осознающая своё существование и отвращение к самому себе. Тишину тёмной комнаты нарушил скрип открывающейся двери. Внутрь вошёл Минхо. Он неторопливо подвинул стул к кровати, на которой лежал Джисон, и сел, глядя на него сверху вниз. В его глазах не было ни жалости, ни сомнения, лишь холодная, отстранённая решимость и та самая, уже знакомая Джисону, извращённая привязанность. — Видишь, Джисон-и? — начал Минхо, его голос был мягким, но в нём звучала нотка триумфа. — Я ведь не врал. Я сказал, что люблю тебя. Я и люблю. — Он протянул руку и осторожно коснулся перевязанной руки Хана, но он не почувствовал этого касания. — Я привёл тебя Домой. Теперь ты навсегда будешь моим. И ты поймёшь, что это правильно. Минхо продолжал настаивать, его слова эхом отдавались в пустой комнате, вбиваясь в истерзанный разум Джисона. — Ты сам выбрал этот путь, Джисон-и. Ты искал, шёл и нашёл. Ты сам сделал свой выбор. Ты хотел знать и теперь ты знаешь. Ты часть Умбры. Часть Паутины. Моя часть. Хан, не в силах смотреть на него, закрыл здоровой рукой глаза, пытаясь отгородиться от наступающей темноты, от слов Минхо, от всего, что его окружало. Он пытался думать, но мысли ускользали, рассыпались. Он ощущал столько отвращения, сколько не испытывал ни разу в своей жизни. Оно было всепоглощающим, глубоким, жгучим. Но к кому именно? Ко всем. К Минхо, его фанатичной «любви». К Феликсу, его предательству и обманчивой «надежды». К себе, своему наивному стремлению к «правде», своей слабости, которая привела его сюда. К городу, Умбре, её туманам, её Шепоту, её забвению. И ко всем его жителям, которые были либо жертвами, либо соучастниками. Ему было мерзко находиться здесь. Каждая клеточка его тела, каждая частица его разума кричали об этом. Он понимал, что не сможет сбежать отсюда. Не теперь. Не после клейма. Он был пойман, и это было навсегда. Джисон, лежащий на кровати, не произнёс ни слова в ответ на чужие заявления. Он лишь хмыкнул, горько, беззвучно, выражая своё отвращение и безнадёжность. Минхо это, казалось, ничуть не задело. Он с привычным, жутким спокойствием наклонился и положил что-то на тумбочку у кровати, затем поцеловал Джисона в щеку. Он не пошевелился, чувствуя лишь холодное касание. После этого Минхо встал и вышел из комнаты, оставив его в полумраке. Джисон медленно повернул голову. На тумбочке лежал небольшой дневник. Его сердце сжалось от странного сочетания усталости и нового, мрачного предчувствия. «Нет. Опять?» — пронеслось в его голове. Этот дневник отличался от тех двух, что были у него. Он выглядел более старым, его кожаный переплёт был почти чёрным от времени, а бумага казалась ещё более хрупкой. Но он был настолько опустошён, что ему было совершенно плевать, что там. Он протянул здоровую руку, взял дневник и начал бездумно пролистывать листы. Он не читал, просто смотрел на старинные записи, на пожелтевшие страницы. Вздох вырвался из его груди –– глубокий, полный безысходности. Затем он свернулся в клубок на кровати, крепко прижимая к себе новый дневник, как будто это было единственное, что осталось у него в этом мире. Усталость и шок снова взяли верх. Джисон заснул, погружаясь дальше в сон, который, возможно, на этот раз будет полон не только боли, но и призраков прошлого. Он не заметил и подпись в дневнике.

«Приехал ещё один, кто пытается разобраться, что в городе происходит, как и пара человек до него. Он задаёт слишком много вопросов. Смотрит на людей, на здания, на сам воздух с недоверием. Он ещё не понимает, но он чувствует. Он пытается найти ответы, которые ему не суждено найти. Или, что хуже, найти те, что превратят его в одного из нас. Я смотрю на него, и мне становится страшно за него. За его ясность, за его наивность. Он не знает, что ищет не правду, а свою тюрьму.»

— Из «Дневника Отступника, Питера Хана»