Помнишь, как было?

Чуя, едва не запнувшись о высокий порог, выходит на балкон, параллельно рыская в карманах в поисках сигареты и зажигалки. Он едва пьян, и в квартире, полной людей, ему душно. Накахара предплечьем другой руки отряхивает плечо, которое проехалось по побелке, пока он пытался понять, как открывается дверь — у него с этим проблемы, — а затем достаёт из штанов пачку. Тёмные джинсы низко висят на бёдрах, едва не открывая вид на кромку белья. Но кто его видит, если большую часть времени он проводит в длинной кофте? Хотя именно в момент, когда он шёл покурить, где-то её оставил. Значит, задержаться не получится. Перекур. Передых. Встреча со старыми друзьями спустя годы — повод вновь почувствовать себя тем, кем ты когда-то являлся, не так ли? Накахара ухмыляется сам себе, передёргивает подкачанными, бледными плечами, покрытыми кое-где татуировками, что тянутся по рукам и уходят на спину, минуя маленькие островки золотистых родинок, да ёжится. У него чуть размазался макияж, который уже начал течь и давить на глаза. Хотелось смыть, но веселье, по факту, едва началось — почти полночь. О чём он… ах, точно. Школа. Казалось бы, одновременно самая светлая пора и вместе с тем самая — мать твою за ногу, где зажигалка?! — отвратительная. Замечательное слово, в полной мере описывающее жизнь Чуи тогда, а в особенности — последние два года старшей школы, когда он нашёл себе грушу для битья в лице раздражающего до мозга костей человека, которого, пожалуй, никогда в жизни больше не хотел бы встречать. Да… Не слыша шагов позади, Накахара вздрагивает и чуть не бьёт кулаком прямо в нос, но его руку на развороте успешно перехватывают. — Вот так и заботься о тебе, а ты кулаками машешь. — Нехуй так подкрадываться со спины. — Он даже не успевает подумать, прежде чем ответить. Он скалится, чуть подняв голову. Высокий парень становится рядом с ним, протягивает ему потерянную вещицу. — Снова куришь? — А я и не бросал. Дазай лишь усмехается, отворачиваясь и всматриваясь в тихие дворы и деревья. — Да? Мне говорили, что ты пытался бросить. — М-м-м, примерно столько же раз, сколько ты пытаешься убиться. Чуя прижимает к себе кофту, принесённую незнакомым человеком — которого он знает как облупленного. Смотрит на него несколько секунд, гипнотизируя взглядом. Выхватывает у того из рук вишнёвое пиво, на что тот удивлённо вскидывает брови и поворачивается к нему. — А ничего, что… — А ничего, что я вижу, как у тебя из штанов торчит ещё одна? — Я просто рад тебя видеть. — Осаму вытаскивает из кармана жестяную банку и открывает с характерным звуком. — Шутить — не твоё. Смирись уже. Они чокаются. Звон бутылок распугал бы летающих рядом птиц или прочую живность, но металлический треск дёрнул какую-то ниточку в сердце Накахары. Он поднимается на носочках, перекатываясь ногами в лёгких для осени тапочках, а после смотрит на него, зажав губами сигарету. И спрашивает: — Ты чего вышел вообще? — Чуя куда-то ушёл, бросив свою кофту в кресле. Как я мог оставить его мёрзнуть, зная, что он в таких низких джинсах и рваной майке. Ты похож… Накахара не даёт ему договорить — подходит ближе и наклоняется с громким: — А?! Чё сказал? — В глазах его плещется недовольство, а в голосе — претензий больше, чем в самом недовольном человеке на планете. Но Дазай, чуть наклонившись к нему, произносит с полуулыбкой: — Ты похож на себя. Каким я тебя запомнил. Чуя осекается. — Вспоминаешь меня в свободное время? — Он говорит это уже более спокойно, отходя чуть назад. Опирается руками на практически ледяные металлические перила, обжигающие холодом предплечья — кофта покоится на плечах. Он будто бы невесомо ощущает тело Дазая своим, даже не касаясь, — чувствует фантомную тяжесть его бинтов, обёрнутых вокруг рук, будто они обматываются ровно до его локтей. Осаму улыбается. — Как узнал? — Зла на тебя не хватает. — В голосе — ни крупицы злости на самом деле. Чуя опирается на балкон, изредка перехватывая палочку сигареты пальцами — большую часть времени бумажное основание размокает между губами, но его это не особо волнует. Он раскусывает ментоловую кнопку на половине скуренной сигареты, потому что совсем про неё забыл. Дазай не курит и молчит, стоя рядом с ним, описывая глазами небосвод и линию горизонта. Он поправляет бинт и хрустит костяшками. Чуя хмурится. — Ой, не начинай, бога ради. — Ты давно в Бога поверил? — В голосе слышна едва заметная усмешка. — Как только с тобой познакомился, сразу начал молиться, чтобы Он тебя отвадил куда подальше. — А ты всё такой же злой, — фыркает сбоку. — А ты просто не хрусти пальцами и не напоминай, как я сломал тебе руку из-за этого. Сердце приятно щемит. Он скучал по этим абсолютно бесполезным перебранкам. Дазай вскрикивает: — Ты всё-таки помнишь?! Мне было так больно, Чуя! Ты такой жестокий. — Накахара клянётся, если он сейчас повернётся, то увидит, как тот драматично прикладывает руку к сердцу. Он делает ещё несколько глотков пива. Говорили ему: не мешай алкоголь и кофе с никотином — но кто ему указ, верно ведь? Они стоят так, кажется, ещё несколько минут, прежде чем замолкают, погружаясь в комфортную тишину. Позади них, кажется, бывшие одноклассники играют в бутылочку или семь минут рая, потому что визги и крики слышны даже сквозь закрытую дверь. Чуя видел Акутагаву несколько минут назад — тот искал их глазами, а после махнул рукой, завернув за угол комнаты. Хорошо здесь. — Помнишь поездку на источники в конце старшей школы? — внезапно спрашивает Осаму, поставив пустую бутылку на пол. Чуя докуривает. Он мычит, сжимая сигарету в губах и едва не обжигаясь. Протягивает свою, тоже пустую, чтобы поставил на пол. Дазай, выпрямляясь, говорит: — Ты мне нравился тогда. — Да, ты мне тоже. Накахара бросил эту фразу едва ли не на автомате, а после замер, метнув взгляд в сторону. Что он только что услышал? Что он только что сам сказал?! Сердце упало куда-то в яму — бездонную, как и глаза напротив, в которые он не хочет смотреть. Осознание приходит тяжело — едва слышным смешком. Серьёзно? Узнать спустя годы о том, что ты был взаимно безответно влюблён в человека, который, оказывается, любил тебя. Накахара делает шаг назад — и в этот момент он как будто бы снова школьник в широких штанах не особо по размеру, с короткими волосами и вечно хмурыми бровями, сбитыми костяшками о лицо одного идиота, что вечно лезет под руку. И в этом видении он валяется у него в ногах и улыбается — совсем юный, с блеском в глазах, который появлялся только при взгляде на него, на Чую. Но сам он этого никогда не видел. Вокруг светло, зелено, цветёт сакура, пока Осаму приваливается плечом к плечу Накахары и пристаёт к его волосам. — Убери руки, патлатое чудище. — Чуя краснеет ушами, но ни за что этого не покажет. — Ну почему? У тебя такие кудряшки… похожи на овечьи! — Я не понял, у тебя зубы лишние?! — Тот тут же вскакивает, смотря на него. Осаму смешно хмурится. — Да я ведь ничего не сказал! Видение растворяется в одинокой слезе, текущей по щеке, прячась за длинной чёлкой. Дазай тоже замирает неподвижной статуей, не решаясь, как тогда, в день выпускного, сделать шаг вперёд. Ему видится тот Чуя. Стоящий среди друзей, улыбающийся, подросший семнадцатилетний Накахара. Его любимый Чуя. И он делает шаг назад. Ещё один. И ещё, стремительно прячась в тени деревьев. — Смешная шутка, — фыркает взрослый Чуя, пряча руки в карманы джинсов. Он нервничает, не поднимает взгляд, молчит. — Я не шутил. И ты знаешь об этом, — спокойно отвечает Осаму, хотя внутри у него щемит сердце. Может, зря он это сказал? — Ты такой идиот. — Чуя подходит к нему и, смотря точно в карие глаза, спрашивает: — Почему не сказал тогда, на выпускном?! Почему ты не сказал раньше? — По той же причине, что и ты, Чуя. — Осаму делает шаг навстречу, кладёт руку на его щёку. Тот ощущает повязку бинтов на краю щеки — едва ощутимо. — Боялся. — Очень странно осознавать, что ты был влюблён в человека, который сломал тебе руку. — Накахара поглядывает на него. — Прости. Мало ли ты не помнишь, что я это не специально. — Помню конечно. — Дазай отходит от него чуть назад. — Вернёмся к нашим? Наверняка ты замёрз и они нас потеряли. Чуя цепляет его за руку и тянет к себе, вжимая спиной в перила балкона. — Я ещё не сделал того, чего хотел с самого начала старшей школы, — начинает он тихо, всматриваясь в лицо напротив. По Осаму видно, что он растерян, но тот быстро отшучивается: — О, ты хотел сломать мне нос? — Впрочем, ухмылка быстро стирается с его лица, когда он отвечает на поцелуй. Чуя путает руки в его волосах и заставляет того опуститься пониже, сбивает носком несчастную бутылку — стекло чудом не бьётся вдребезги, — когда Дазай прижимает его к себе теснее, и с его губ срываются всхлипы. Позади одна из песен становится громче — кто-то открывает дверь на балкон. Кажется, это из младших — Ацуши. Впрочем, Чуя не намерен сейчас что-то прекращать. Держа Осаму за лицо, повёрнутое к себе, он чуть поворачивает голову — его волосы рассыпаются по плечам и кромке шеи. — Что-то срочное? — хрипло спрашивает он. Ацуши торопливо что-то говорит, Чуя не слышит, отвлёкшись на поглаживание волос Осаму. Ситуацию спасает Рюноске: оттащив бедного паренька на безопасное расстояние, он демонстративно закрывает дверь, не глядя. Ещё, поди, подпёр дверь спереди, точно вам говорю. Минуя этой ночью несколько десятков поцелуев, Дазай крепко держит их руки переплетёнными, когда Чуя засыпает от переизбытка алкоголя и эмоций. В конце концов, никогда не поздно начать то, что, в общем-то, могло бы начаться лет пять назад, если бы люди умели говорить о своих чувствах. А ваша любовь способна преодолеть любой страх, если вы сами это понимаете. Осаму, закручивая маленькие кудри в волосах своего теперь уже будущего — или нынешнего — парня, мурлычет забавную мелодию, пока все спят по углам, утомлённые своими мыслями, делами и вишнёвым пивом. Он тоже почти засыпает, зная, что проснётся с рукой Чуи в своей. От Осаму пахнет чем-то приятно родным, от Чуи — шампунем с ментолом, сигаретами и мечтами, которые, казалось, уже никто не исполнит. А оно вот как получилось.