Маршрут Морти

За грязным стеклом решетки и вид на балкон. С решетками. Здесь все с решетками, даже улица. Но Морти плевать. Давно и, наверное, навсегда. Он гуляет по звонку, курит отвоевонные у санитарок ментоловые сигареты на балконе и пытается доесть питательное нечто. На вид похоже на блевотину, на вкус не сильно отличающееся от неё же. Он скормит дедочку в пижаме кашу, допьет сладкий чай и зайдет в палату. Всё просто, немного тухло и с запахом мочи. Коридор тянется бесконечной кишкой с молочно-розовыми стенками. Морти смотрит под ноги. Разводы на плитке наплывают друг на друга. Тапочки с Пикачу скрипят при каждом шаге. Скрип-скрип. Слишком раздражающий звук, как писк межгаллактического комара. Скрип-скрип. Морти сглатывает ацетоновую слюну и снимает тапочки, чтобы идти босиком. Взгляды санитарок врезаются в спину. Острые и ядовитые. Морти бесит их, как бирка на футболке или слепое пятно. Он другой. Так говорит психиатр, Мистер Стю. Другой, отличный, бесящий одним своим существованием. Возможно, ему не стоило рождаться. Возможно, брак родителей — это такой же брак, как и он. Саммер тоже брак. Просто по системе координат ближе к нулю, что почти норма. Слабоумных детей 1,2% от населения США. Редкость, но если посчитать, то это почти девятьсот тысяч. Морти не называют диагноз, но он слышит шепот санитарок: — Сюда обычно кладут слабоумных, чтоб не мешали другим. Морти не мешает, лишь дышит чаще. Он сливается с больничными тенями. Бледный и сутулый, о нем вспоминают редко, почти никогда. Ему это даже на руку: можно дольше стоять на балконе и курить или просто смотреть на шершавое небо. Морти трет шею холодной ладонью, заходит в палату, шестую, и ложится на кровать. Матрас пахнет застаревшей мочой и компотом. Чистое постельное не спасает от этих острых запахов, и он морщится, упирается взглядом в потолок надтреснутый, как стакан, если резко налить кипятка. Черная кривая ползет по извести, расползается от плинтуса до плинтуса. Морти может очертить её закрытыми глазами, на память. Это кажется важным, как и то, что от столовой до палаты сорок шагов, таблеток всегда ровно пять вечером и одна утром, а через двадцать минут позовут за лекарствами. Безобразно хаотичный мир пугает больше, чем жизнь по расписанию, чем ДЦПшник Хью, что орет даже под морфином. Морти, наверное, мог бы убить его. Не специально, но если бы такое произошло, то он не удивился. Хью ползает на руках, тащит тело по полу, как рыба, анабас. На деле он и выглядит как рыба: серый, костлявый, с огромными глазами-стеклами, что зыркают, не моргая. Хью тоже другой. Но его терпят из "милосердия", хотя Морти не видит ничего милосердного в этом. В коридоре снова кричит Хью. Звук тянется проволокой, упирается в перепонки. Морти считает удары сердца, сбивается на тридцати, пытается начать заново — но вой расползается по голове, как запах подгоревшего молока. Морти думает, что смог бы. Подушка, пояс от халата — не важно. Главное, что Хью даже не поймет — для него это будет просто длинная пауза между уколами. Морти Смиту восемнадцать. Диагноз, предположительно, слабоумие и рекуррентная депрессия. Возможно, что-то еще, но Мистер Стю не говорит, боится расстроить. Но Морти привычно поебать. Как и на то, что с ним будет, если он решится убить Хью. Смерть — это лишь точка от и до, небольшой некролог и могильная плита. Смерть — это не страшно, это предсказуемо и просто: выступит пот, расслабятся мышцы и произойдёт испражнение. Смерть в больнице — обыденность, как обход врача утром. — Мертвецы везде одинаковые, — говорит Морти на приеме у Мистера Стю. Ему не надо смотреть на доктора, чтобы знать: Харви записывает в блокнот и кивает. Не то чтобы он понял, просто кивает, как и все врачи до него. — Даже так, люди и мертвецы одинаковые, просто разные агрегатные состояния, как вода, пар и лед. — И к кому ты себя относишь? — Пар. Морти смотрит на диплом в позолоченной рамке и хмыкает. В отражении видно, как проставлена галочка возле "диссоциация". Ещё одна поломка в его характеристике. Сухая константация — он не-нормальный. Не человек, а список симптомов. Не имя, а диагноз. Морти наплевать. Он проходит ровно сто шестьдесят шагов от кабинета до палаты, садится на жесткий матрас, смотрит на когда-то вспоротые вены — теперь на запястьях кривые шрамы. Суицид — это убийство в солипстической системе исчислений. Геноцид — это обратное самоубийство: уничтожение себя в других, стирание личности до крошек от ластика. Если придётся убить — первым будет Хью, его двойник из кривого зеркала. Потом — он сам. Двойное самоубийство в добровольно-принудительном порядке. Морти усмехается. Переводит взгляд в пустой проём. Там слоняются дедки и люди без возраста. Вечер в больнице — как замедленная перемотка. Лампы щёлкают по одной. Коридор выцветает, а потом становится ярче, словно кто-то выкрутил насыщенность на максимум. Морти считает шаги: сорок до столовой, сорок обратно. Шестьдесят три удара сердца между обходами. Суп скребётся по пищеводу, гоняет желчь по кругу. Морти жалеет, что жив и вынужден чувствовать пищеварение. Он — пар, но слишком похож на воду, что-то среднее между ничем и человеком — конденсат. Только это не скажешь Мистеру Стю, он не поймёт — он весь сосредоточен на прямом значении слов, профдеформация. Харви видит лишь карты, ЭЭГ и таблетки. Поэтому Морти спорит сам с собой. Один голос говорит: «Ты — ошибка». Другой отвечает: «Нет, ты просто лишний символ в уравнении». Оба неправы, но оба звучат слишком убедительно. Он пробует представить себя без кожи — просто шаги, кости, движения. Сорок до столовой, сорок обратно. Он сам — не человек, он маршрут. Если стереть его шаги, Морти исчезнет.