Пуля.

В школе никто не знал, что Роберт Бурдон - не просто робкий мальчишка с острыми ключицами, зализанными каштановыми волосами и тяжёлым, как будто утонувшим в болотной воде взглядом. Он сидел на последних партах, тихо, как тень, за спиной чужих жизней. Его не били, нет, он был тем самым, кого уже не замечают даже для унижения. Из тех, на кого кричат, если некого другого. Из тех, кто исчезает из класса первым, и никто не помнит, в чём был одет. Он никогда не сопротивлялся. Никогда не спорил. Никогда не кричал. Это и пугало больше всего. Он не принадлежал никому, ни шумной стае школьных гангстеров, ни технарям, ни драмкружку. Роб плыл отдельно, как отломанный осколок стекла в мутной воде. Люди видели его, ощущали острое присутствие, но старались не трогать, чтобы не порезаться. Всё дело было в его глазах. В них не было страха. Не было надежды. Не было ничего. Только гулкая, холодная тишина. Дома Роб учился играть на фортепиано. Так хотела мать - женщина с усталыми глазами и вечно дрожащими руками. Она не любила музыку, но считала, что это помогает дисциплине. Роб же подчинялся. Клал пальцы на чёрно-белую клавиатуру, извлекая из неё звуки, похожие на дыхание умирающего животного. Но настоящая его страсть начиналась тогда, когда брат уходил. Дейв старший, уверенный, шумный. Из тех, кто говорит «бро» и хлопает по плечу так, что кости отзываются в позвоночнике. Когда Дейв исчезал за дверью, Роб снимал с полки палочки и садился за барабаны. Это было не просто увлечение. Это было единственное, что будоражило его внутренности, пробуждая зверя. Он стучал так, будто каждый удар приближал его к чему-то... неизбежному. Судьбоносному. Невыносимому. Но музыка была не единственным, что скрывал он в своей тени. В старом ящике под кроватью, под слоем пыли, хранились железные трубы, металлические детали, отрезки арматуры и сухие свёрла. Каждая вещь лежала строго, по назначению, как в операционной. Он собирал их с детским фанатизмом, с восхищением маньяка, влюблённого в форму и сталь. Список рос. Сначала дрель. Потом сверлильный станок. Затем пила по металлу, напильники всех форм, шлифовальная машина, точило, зубило, угольник, метчики… Роб знал каждый инструмент, как человек знает строение собственных пальцев. Он не был технарём. Он не был мечтателем. Он был создателем. Создателем того, что рождалось в тени, в тишине, за дверью, которую нельзя открывать. Он мастерил оружие. Пистолет. Настоящий. Металлический, тяжёлый, живой. Он знал, как сделать ствол, как собрать ударный механизм. Учился по старым книгам, тетрадям, даже уголовным делам, найденным в сети под паролями. Никто не знал. Никто не мог и представить. И всё ради цели, о которой он не говорил даже себе. А последний элемент... тот самый, без которого всё было бесполезно... он никак не мог его достать. Резец. Без него всё бессмысленно. Без него ствол останется мёртвым. Как сердце без удара. Как ребёнок без крика. И в этом был весь ад. Потому что в аду человек не горит, нет. В аду человек ждёт. Каждый день как капля кислоты на голом нерве. В школе он наблюдал. За дверями. За складами. За инструментами в кабинете труда. Руки его зудели. Глаза блестели. Он был как волк, что прикинулся псом, только чтобы проникнуть в деревню и ждать, ждать... пока не придёт ночь. И в эту ночь он увидел его. Брэд Дэлсон. Из тех, кто всё знает, всё умеет, всё видит. Из тех, кто всегда с книгой, но глаза у него, будто он читал не о Ремарке, а об убийстве. Брэд смотрел на Роба. Роб смотрел на него. И в этот момент впервые в груди Роба что-то дрогнуло. Не страх. Не симпатия. — Возможно, — подумал он, — этот мальчик знает, где взять резец. И тогда всё, всё встанет на свои места. Брэд Дэлсон не был душой компании. Но, черт возьми, как же его все знали. Кудрявая грива, чуть-чуть небрежная походка, вечный запах дешёвого табака, впитавшийся в ворот рубашки, и гитара за спиной, как третья лопатка, будто он родился с этим деревом на ремне. Он был неуловим. Как мираж в горячем воздухе. Не самый шумный. Не самый красивый. Но в нём была черта, тонкая, как лезвие: его глаза. Слишком хитрые, чтобы быть честными. Слишком спокойные, чтобы не таить в себе бурю. Слишком понимающие, чтобы быть наивными. Он глядел на людей, будто просвечивал их насквозь, знал, где болит, где гниёт, и что именно нужно нажать, чтобы всё вышло наружу. И именно эти глаза встретили Бурдона в школьной столовой, среди шума, скрежета подносов и перезревающих яблок. — Ты ведь любишь "беретту", да? — спросил Дэлсон, надкусывая булочку с ленивой точностью хирурга. Роб застыл. Вилка зависла в воздухе. Вся реальность треснула как тонкий лёд под ботинком. Он не произнёс ни слова. — Или ты больше по чешским? — Брэд говорил медленно, не глядя. — "CZ-75", например? Или ты из тех романтиков, кто ценит "Люгер"? Бурдон сидел, словно в его пищевод ввинтили сверло. Лёгкое жгло, будто он вдохнул кислоту. — Откуда... — прохрипел он. Брэд наконец поднял глаза. В них не было ни удивления, ни страха. Только знание. Глубокое, как омут, и холодное, как металл на губах. — У всех есть свои механизмы, Бурдон, — сказал он, — ты просто стал частью моего. И всё. Больше не было слов. На следующий день они сидели вместе. За обедом. За партой. В пустом кабинете труда, пахнущем стружкой, тоской и заброшенностью. Они говорили и только о пистолетах. Без вводных. Без неловкости. Как двое безумцев в храме безумия, нашедшие друг друга в толпе. — Французские? Слишком капризны. — Израильские надёжны, но холодны. — Американцы делают мусор для армии. — Немцы — вот где сталь поёт. Они говорили, как будто обсуждали женщин. Гладили названия, как имена возлюбленных. Стреляли словами, строчили терминами, как автоматами. В глазах Брэда жгло, в голосе Роба дрожал огонь. Их родство было странным, порочным, плотским, но только в области оружия. В других мирах они бы даже не заметили друг друга. Здесь же были одно. И в тот день, когда солнце ушло за здание раньше времени, как будто и оно испугалось происходящего, Роб вернулся домой. Шёл, будто в забвении. Сквозь улицы, сквозь шум, сквозь детей, что катались на скейтах, не зная, что по асфальту идёт тот, кто собирает пулю своей судьбы. Он зашёл в комнату. Стянул рубашку. И тогда увидел рубец. Тонкая линия, тянущаяся от ключицы к груди. Свежая. Не болела. Но была. Он не знал, откуда. Он не падал. Никто его не трогал. Что-то было не так. Кожа хранила отпечаток чужого. Чужого прикосновения. Чужого внедрения. Чужой власти. Но Роб не стал думать. Не захотел. Он лишь прошептал: — Остался только резец. И в этот момент весь мир сузился до одной точки. Стальной. Тяжёлой. Смертельной. Имя ей - пистолет. А имя за этим именем - Брэд Дэлсон. Резец лежал на подоконнике. Как будто сам Бог устал ждать и решил подыграть. Никаких записок. Никаких намёков. Только резец - тяжёлый, конический, металлический, с остриём, похожим на язык палача. Роб узнал его сразу, без сомнений. Он дрожал, когда взял его в ладони, но не от страха, нет, а от возбуждения, тягучего, мерзкого, сладкого, словно в животе шевельнулась змея, обвивая нутро горячим кольцом. Это был конец его одиночества. Это был ритуал. Он заперся. Запер все двери, окна, зашторил, как гроб крышкой. Комната наполнилась духотой, пылью, кожным потом. Воздух дрожал, как перед бурей. Он достал всё: детали, металлические пластины, трубки, ствол, курок, штифты, пружины. Всё было вычищено до блеска. Роб подолгу смотрел на каждую вещь, как влюблённый смотрит на изгиб шеи возлюбленной. Всё было готово. Он начал. Дрель загудела с первым вздохом мёртвой машины, проснувшейся от сна. Роб нажал, вгрызся в металл, почувствовал, как вибрация проникает в кость. Каждый звук как хруст хребта. Сверло вошло, медленно, тягуче, оставляя в теле стали пустоту, которую теперь нужно было заполнить. Он собирал не просто пистолет. Он собирал смысл. Он ковал наказание. Он создавал Бога, в которого мог бы наконец поверить. Пальцы его были изрезаны. Капли крови разбавляли смазку, стекая на гайки, словно он крестил своё творение своей же плотью. Он стонал. Тихо, сдержанно, как при оргазме, когда боль мешается с наслаждением. Не было мыслей. Не было времени. Был только акт. Он вспоминал: Как отец молчал за обедом, разрезая мясо, будто расчленяя женщину. Как мать пила по ночам, а потом тихо плакала, пока думала, что сын спит. Как Дейв громко смеялся, говоря, что у Роба никогда не будет девки. Как учитель физики презрительно кривил губы, смотря на его трясущиеся руки. Как все, абсолютно все проходили мимо. И теперь… всё это находило выход. В его комнате, в его руках, в его дыхании, которое перешло в прерывистое, влажное, похожее на сдавленное рыдание. А в это время где-то Брэд Дэлсон улыбался. Он сидел на крыше старого заброшенного здания напротив школы. Ноги свисали вниз. Он смотрел на закат, будто тот был очередным свиданием. Курил медленно, с ленивым удовольствием. Ветер поднимал его кудри, а в глазах отражался свет пожара, которого ещё не было. Он знал. Он всё знал с самого начала. Бурдон был для него как фитиль для бомбы. Медленный, тугой, но верный. Он видел эту холодную одержимость в глазах. Видел, как пальцы Роба дрожали при слове "калибр". Видел, как тот скулил внутренне, каждый раз, когда ему говорили, что он ничто. А ничто это то, из чего рождаются чудовища. — Осталось совсем немного, — прошептал Брэд, выдыхая дым, похожий на чью-то душу. Он не верил в насилие ради насилия. Он верил в чистку. Он верил, что мир нуждается в балансе. И если нужно подтолкнуть одного мальчика, чтобы рухнули стены школы - он это сделает. Бурдон был лишь инструментом. Пуля в его кармане. Запал в его спичечном коробке. Роб, в это время, в своей гробовой мастерской, крепил последнюю деталь. Ствол замкнулся. Курок отозвался мягким щелчком. Пружина встала на место. Он поднял оружие, медленно, как чашу со святыми мощами. Посмотрел на него. Это был он. Пистолет. Смысл. Спасение. Рука Бога. Зеркало его боли. Он прижал металл к груди. Закрыл глаза. Он не знал, что завтра уже написано. Что завтра будет началом конца. А где-то на крыше, в вечернем ветре Брэд смеялся. Тихо, словно напевал себе под нос: — Один выстрел. Всего один. И всё станет как надо. *** Туалет. Пахло хлоркой, дешёвым мылом и чем-то ещё тёплым, липким, человеческим. Как будто здесь не просто смывали воду, а стирали следы. Следы пота, следы страха, следы тех, кто приходил сюда плакать, или тех, кто приходил сюда бить. Роб стоял, прижатый к кафельной стене. Холод проникал сквозь рубашку, цеплялся за позвоночник, как ледяные пальцы. Перед ним Брэд. Так близко, что дыхание его пахло табаком и чем-то металлическим, будто он жевал гвозди. — Ты знаешь, как это будет, — шептал Дэлсон, и каждое слово было как удар тупым лезвием между рёбер. — Учитель первым. Потом те, кто сидит ближе. Потом те, кто попытается бежать. Роб молчал. В горле стоял ком, горячий, как расплавленный свинец. Брэд прижался губами к его шее. Не поцелуй, а укус. Зубы впивались в кожу, оставляя синяк, который завтра станет фиолетовым, как трупный след. — Ты сделаешь это, — прошептал он, и язык его скользнул по жиле на шее, будто пробуя на вкус пульс. — Потому что ты уже мёртв. А мёртвым не страшно. Роб закрыл глаза. В голове кадры, как в старом кинопроекторе, который крутит плёнку с заеданиями. Учитель физики. Его презрительная ухмылка. "Бурдон, ты даже формулу не можешь запомнить. Ты — ноль". Одноклассники. Их смех, когда он споткнулся. Их взгляды, скользящие по нему, как по пустому месту. Дейв. Его хриплый голос: "Ты даже не мужик". Брэд отстранился. Глаза его блестели, как лезвия в полутьме. — Запомни: первый выстрел в голову. Второй в сердце. Третий на всякий случай. Роб кивнул. Его пальцы сжали пистолет под одеждой. Металл был тёплым, как живой. Брэд улыбнулся. — Завтра, — сказал он, и это слово повисло в воздухе, как гильза, застрявшая в патроннике. Завтра последний день. Завтра первый день. День, когда Роб Бурдон наконец заговорит. Но не словами, а выстрелами. И школа услышит. Услышит и замрёт. Навсегда. Роб уже развернулся к выходу, его пальцы судорожно сжимали рукоять - холодную, отполированную до зеркального блеска его же потом. Но что-то дрогнуло в нем. Не страх. Не сомнение. Что-то глубже, темнее – осознание, что если он сейчас уйдет, то станет не палачом, а всего лишь марионеткой. И тогда он повернулся. Мгновение – и ствол его пистолета уперся в грудь Брэда. Тишина. Не та, что бывает перед бурей, а та, что наступает после, когда земля уже выжжена, и нечему больше гореть. Дэлсон не моргнул. Только уголок его рта дрогнул, будто он давно ждал этого. Медленно, с театральной небрежностью, он наклонился, засунул руку в носок и вытащил свой пистолет – маленький, блестящий, словно ядовитый жук. И направил его в ответ. Два ствола. Два взгляда. Два выбора, которых на самом деле не было. Роб не мог пошевелиться. Его тело оцепенело, будто в жилах застыл не кровь, а жидкий свинец. А Брэд... Брэд снова придвинулся к нему. Вплотную. Так близко, что Роб чувствовал его дыхание – горячее, с примесью табака и чего-то горького, как полынь. Пистолет прижался к его виску. А потом – губы к губам. Грубые. Неровные. Слегка потрескавшиеся. Они впились в его рот с такой силой, что зубы Роба болезненно стукнулись о его собственные. Это не был поцелуй. Это был укус. Это был знак. Это было – «я знал, что ты сделаешь именно так». — Ты не смог бы выстрелить, даже если бы захотел, — прошептал Брэд, отрываясь, и его голос звучал как скрип ржавых петель. Роб нажал на курок. Щелчок. Пусто. Брэд рассмеялся тихо, беззвучно, лишь плечи его слегка вздрогнули. Он достал из кармана маленький холщовый мешочек, потряс им. Внутри глухо позвякивали патроны. — Я знал, что ты сделаешь и это. И в этот момент Роб понял страшную вещь: он не был творцом. Он не был мстителем. Он был всего лишь пулей в обойме Брэда Дэлсона. А пули не выбирают, куда лететь. Их просто выпускают. Вечер выцвел до цвета старого сигаретного фильтра – грязно-оранжевого, с сизыми прожилками дыма. Роб сидел на краю крыши, свесив ноги в пустоту, и курил. Втягивал дым резко, по-детски жадничая, а потом давился, и каждый кашель рвал легкие, будто кто-то ковырялся в них ржавой отверткой. Он не курил раньше. Но теперь курил. Потому что это было что-то новое. Потому что это жгло. Потому что это хоть как-то напоминало ему вкус пороха. И тут – шаги. Тяжелые, но осторожные, будто зверь, подбирающийся к добыче, которую еще не решил то ли загрызть, то ли приручить. Брэд. Он сел рядом, не спрашивая, можно ли. Просто сел, как будто всегда тут был. Вытащил сигарету, прикурил от Робовой, губы их почти соприкоснулись в этом жесте, и на миг стало ясно: это тоже поцелуй. Только извращенный. Только их. — Ну что, стрелок? – спросил Брэд, выпуская дым колечками, будто это были не кольца, а гильзы, выброшенные после выстрела. Роб молчал. Брэд повернулся к нему резко, как автоматная очередь, и впился губами в его рот. Грубо. Без нежностей. Но где-то в глубине этого жеста была странная нежность, как если бы палач гладил жертву по волосам перед тем, как опустить топор. Пистолеты у обоих были при себе. Спрятаны, но недалеко. И когда они сдвинулись ближе, стволы уперлись друг в друга через ткань – холодное касание холодного, металл, готовый прожечь плоть, но пока еще терпящий. — Ха... – Брэд усмехнулся, отрываясь. – Будешь стрелять? Роб мотнул головой. Отрицательно. Брэд рассмеялся, звук был похож на скрип ножа по стеклу. — Я знал. И в этом «знал» было столько вещей... Что Роб не выстрелит. Что он не сможет. Что он уже не пуля, а осколок, который летит не туда, куда его направили. А может, Брэд знал и другое, что они оба уже мертвы. Просто еще не упали. Брэд встал. Роб – следом, как тень, как эхо, как пуля, выпущенная вслед другой пуле. Край крыши. Пустота под ногами. Город внизу – тусклый, безразличный, мерцающий гнилыми огнями, будто глаза спящего зверя. — Стреляем себе в лоб и падаем, — сказал Брэд. Голос его был спокоен, как поверхность воды перед тем, как в нее бросят камень. Роб кивнул. Согласие. Но кто знал, что Брэд Дэлсон никогда не выполняет своих условий? Пистолеты поднялись одновременно. Холодный металл уперся в висок – свой у каждого. Глаза встретились. В глазах Брэда – осколки льда, в глазах Роба – пустота, уже мертвая, уже принявшая все. Щелчок взведенного курка. Глубокий вдох. И – Выстрел. Но только один. Роб выстрелил в себя. И в тот же миг рванул Брэда за руку. Вниз. Дэлсон не сопротивлялся. Он лишь улыбнулся – широко, почти по-детски, будто это была единственная искренняя эмоция за всю его жизнь. — Я знал, — успел прошептать он, прежде чем ветер вырвал слова из его рта. И они полетели. Вместе. Два тела, две души, две траектории, наконец-то пересекшиеся в одной точке. В падении Брэд обнял Роба – крепко, почти нежно, как будто это был не конец, а начало чего-то нового. А город внизу даже не вздрогнул. Он давно привык к падающим.