Второй шанс

К тому моменту, когда они достигают кабинета, отвлекаясь, чтобы целоваться то у стены, то у барной стойки, настроение возвращается в полной мере, и Паша только сейчас мимоходом отмечает полное отсутствие персонала. Возможно, прозорливый Ежов всех разогнал, возможно, персонал ценит свою работу и знает, когда надо исчезнуть с глаз, чтобы потом случайно не исчезнуть в багажнике по пути домой. В кабинет они буквально вваливаются, и Паша едва успевает притянуть Лёшу к себе, чтобы тот не влетел спиной в свой очень дорогой и очень дубовый комод. Фома, кажется, совершенно не отслеживает окружение, полностью растворившись в моменте и доверяясь удерживающим его рукам. Паша не помнит, когда он был таким… просто таким. Фома, который говорил, что можно доверять только своему сердцу, сейчас отдавал себя целиком, будто завтра никогда не наступит. Это наталкивало на определенные мысли. Впрочем, думать сейчас хоть о чем-то, кроме того, что на Фоме слишком много одежды, Паша не может. Пиджак и жилет слетают практически мгновенно, а вот с рубашкой приходится повозиться. Паша тоже в рубашке, но его собственные пуговицы покидают петли намного быстрее. Маяться с запонками не хочется совершенно, поэтому он ограничивается тем, что распахивает на Фоме рубашку и прижимает бедрами к столешнице зеркального черного стола, вслепую возясь с ремнем на брюках. Держать руки при себе нереально. Паше хочется разложить Фому как самый лучший пир на этом самом отвратительно идеальном зеркальном столе. Надо бы установить зеркало на потолке, но это мысль для другого раза. Паша укладывает Фому на стол, оставляя его в одной рубашке, и тонет в его черных глазах, таких же черных, как гладкая поверхность стола, на котором он разложен. Смазку Паша достает из ящика буквально не глядя, легко проталкивая пальцы и наблюдая, как выгибает на столе Фому. Кричать нельзя — где-то за дверью охрана, и Лёша до крови закусывает губу, стараясь держать себя в руках, потому что Пашины пальцы буквально разрывают его пополам от удовольствия. Он давит куда надо, и так долго, что Фома уже просто растекается в бессмысленной попытке хотя бы просто дышать и не умереть от перевозбуждения. Жесткая поверхность стола под спиной не остужает, и даже не отвлекает, потому что с Пашей Фома бы чувствовал себя отлично хоть на заднем сиденье машины, хоть в туалете захолустного бара. Просто потому, что это Паша. Пальцы играют с простатой, давят, отпуская, массируя, и Фома все равно сдавленно стонет, но Паша затыкает его поцелуем, не давая вздохнуть. И это слишком горячо. Лёша мечется между Пашиными горячими губами и пожаром ниже пояса, и нет возможности даже отстраниться, потому что Паша прижимает собой к столу и не выпускает, заслонив собой весь остальной мир. Когда внутрь входит член, отвлекая легкой болью и тяжелым давлением, Фома немного приходит в себя, стараясь не зажиматься. Не то чтобы у него получилось хоть как-то помешать, потому что он раскрыт целиком и полностью перед Пашей, а Паша… Паша везде, внутри и снаружи. Его руки на груди и бедрах, губы на ключицах и шее. Он двигается сильно и резко, короткими толчками вбиваясь до конца, доводя пожар в животе до критического уровня. И не останавливается, когда Фома, судорожно вцепившись ему в плечи, кончает от одного прикосновения к напряженному члену. Продолжает, как ни в чем ни бывало, толкаясь сквозь спазмы оргазма, и это почти больно, но Лёша еще не вспомнил, что такое боль, в состоянии аффекта продолжая давать Паше все, что он хочет. Чрезмерная стимуляция проходит током по нервам, и Фома на секунду почти уверяется, что сможет еще раз возбудиться даже через чрезмерную чувствительность. Но Паша кончает раньше, чем остатки утекающего возбуждения превратятся в реальный дискомфорт, замирая и на пару секунд разваливаясь всем телом прямо поверх Фомы. Лёша совершенно не против. Мышцы слегка гудят крошечными остаточными спазмами, пока он поглаживает Пашу по спине и плечам. Хочется остановить момент здесь и сейчас, остаться так на весь день: с Пашей внутри на этом самом столе. И пусть весь мир подождет. Впрочем, у Паши хватает сознательности не морозиться в неудобной позе на столешнице, и он плавно отстраняется, вызывая у Фомы новую волну дрожи по телу. — Спину отморозишь, идем. Идти Лёша никуда не может, но Паша, к счастью, этого и не требует, подвигая поближе огромное уродливое кресло — точную копию того, в котором Фома у него отсасывал в общем зале — и аккуратно стаскивая Фому к себе на колени на предварительно подложенный пиджак. Вещь, конечно, жалко, потому что из Лёши все еще вытекает смазка пополам со спермой, но Паше потом на работу ехать в этой одежде, а встать за полотенцем и оставить такого Лёшу одного хотя бы на минуту кажется кощунством. Фома неожиданно удачно умудряется улечься чуть по диагонали, устроившись щекой на Пашином плече. Уродливое кресло, кажется, не предназначалось для двоих, но им каким-то чудом удается уместиться со всеми удобствами. Оба молчат, остывая и отходя от произошедшего, но молчание уютное. В нем нет никакого скрытого напряжения и недомолвок, пока Паша мягко гладит по влажному затылку Фому, который, кажется, почти задремал у него на коленях. Паша совсем не против и мимоходом надеется, что в шкафу найдется пара свежих рубашек и брюки. Потому что костюм Фомы без химчистки уже не спасти, а в таком виде и из кабинета выйти неловко. Даже табличка «меня только что отымели на рабочем месте» не была бы столь красноречива, как помятый костюм с очевидными пятнами. Внезапное озарение вспыхивает в голове совершенно внезапно. Маленькая деталь, на которую Паша не обратил внимания, потому что думал не головой, а кое-чем другим в тот момент. Это с самого начала было совершенно очевидно, но он не придал этому значения, утонув в их обоюдном возбуждении. — Ты готовился. Это даже не вопрос, и Лёша в своем полусонном состоянии не успевает придумать, как выкрутиться, а Паша прозревает окончательно. — Так ты мне поэтому позвонил и попросил срочно приехать? Фома выдыхает ему в шею чуть резче, и Паша считывает его, как раскрытую книгу: напряжение, опасение, смирение. Видимо, что-то в его голосе, успокаивает Лёшу или он слишком затрахан, чтобы дергаться, потому что он снова расслабляется всем телом, прижимаясь сильнее и целуя Пашу в шею. — Соскучился, — внезапно просто отвечает он. И Паше так странно осознавать, что не было никакого конца света. Просто Лёша решил начать рабочий день с приятного и позвонил. Правда успел загнаться за то время, что Паша ехал, но это детали. Потому что с самого начала он позвонил без причины. Потому что захотелось, потому что мог. Раньше он бы так не сделал. Не попросил бы что-то для себя. Раньше Паша бы наорал на него за то, что он мешает работать и дергает его по пустякам. А сейчас Паше кристально похер на проебанное совещание, грядущую головомойку от Маркина и даже если сейчас его вызовут на глухарь с горой трупов на пустыре, Паша не поедет, пока они тут не закончат. Потому что трупы никуда не торопятся, а Паша… Пашу жизнь научила расставлять приоритеты и не разбрасываться вторыми шансами. На ковер к Маркину Паша приезжает только к концу рабочего дня.