До смерти скучаю

Осень

Сегодня пасмурно. Отвратительный промозглый ветер и небольшой дождь — не такой, как в Хьюстоне. Да и в Хьюстоне всегда была ты, готовая укрыть меня от непогоды: потертой в локтях черной косухой, армейской курткой отца с меховым капюшоном или моим — ибо ты презирала зонты (или просто забывала их брать) — черным зонтиком. Раньше, ещё в юности, зонт держала я. Ровно, чётко — чтобы не косил, чтобы было поровну. Но с годами — к старшей школе — ты резко вытянулась, и носить зонт мне стало попросту непрактично. Я помню, как уголки твоих губ поднимались в этой отвратительно цепляющей улыбочке, а брови снисходительно изгибались. «Помочь?» — говорила ты, когда я пыталась становится на мыски, чтобы тебе не приходилось наклоняться. Но я никогда не отвечала. А ты в какой-то момент перестала спрашивать. Выуживала зонт из моей сумки и раскрывала его, закидывая на плечо. Ты всегда нарочно склоняла его ко мне, заставляя прижиматься ближе к твоему телу или — что нарушало все мои моральные установки — идти под руку, устроив голову на твоем плече. Никогда бы не поверила, что мне снова придется нести зонт. Зонтики мисс Юдзуриха делает первоклассные — она умелица на все руки. Так что, я думаю, он испортится не скоро, а если что — я приду и заменю. Не хочу, чтобы моя лучшая подруга стояла под дождем — все-таки настала моя очередь укрывать тебя от непогоды. Дорога к тебе — кошмар: все натоптанные тропинки размыло, а лужи вовсе стали по колено — подол моего плаща и так черный, так что не страшно. (Впрочем, когда речь идёт о тебе, мне априори ничего не страшно.) Шагая сквозь стремительно желтеющие заросли, я подумала, что больше никогда не позволю себе пачкать каблуки в грязи. Когда ты проснешься, наложу санкции — будешь носить не только зонты, но и меня. Считай это скромной платой за мои страдания. Наконец ступив к месту твоего сна, я достаю второй зонт из небольшого крепления у рюкзака — конечно, для тебя я взяла другой зонт. Фиолетовый. Знаешь, как было тяжело получить именно этот оттенок в этих условиях? Да не суть, пустяки. Я расправляю зонт и аккуратно устанавливаю его над твоим плечом, опирая на приподнятую руку. Даже тогда ты не могла устоять перед соблазном закурить. Я… Я думаю, что даже в камне фиолетовый тебе к лицу. И, клянусь Эйнштейном, как хорошо, что ты не можешь меня сейчас слышать. Если бы я позволила себе расчувствоваться перед тобой — сгорела бы со стыда. Однако эти субтильные человеческие мысли — ностальгия, совершенно не элегантная ностальгия, заставляет закусить губы и спрятать глаза — будто бы ты сможешь увидеть нездоровый блеск на них. Но всё же — я пришла рассказать тебе, что у меня всё хорошо. Что я жду твоего возвращения. Нет, я не скучаю. Просто… расстроена, что мой лучший солдат — не со мной. И единственная подруга — тоже. До следующей встречи. Я постараюсь приходить чаще.

Зима

С Рождеством, Стэн. Здешняя зима не сильно отличается от той, что я запомнила из нашего юношества. Мало снега, не особо холодно — больше грязи и слякоти, на которой я постоянно скольжу и едва не падаю навзничь на своих каблуках. Что уж тут — моя вечная любовь к непрактичным, но элегантным вещам была проблемой ещё очень давно. Ну что поделать, если шапка портила мою прическу — над которой я кипела не меньше часа! — а бесформенный пуховик превращал и так щедушную меня в бесформенный колобок? У тебя таких проблем не было. На твоей прекрасной, уникальной, атлетичной фигуре всё сидело идеально: от длинного пальто до облегающего по талии пуховика. Ох, ну как на тебе сидела та укороченная меховая курочка — выше всех похвал. Она так подчеркивала узость твоей талии в совокупности с облегающими черными брюками или бесформенными штанами на низкой посадке. Я помню, как ты смеялась, стоило мне промерзнуть и дрожать, как маленькая чихуахуа на прогулке. И не важно было, насколько холодно — ты героически снимала куртку и вешала её на меня, предварительно ласково поглаживая лацканы моего белого пальто. Такая забота. Такое отсутствие такта. И полное игнорирование личных границ. И собственного здоровья, к слову. Прости. Сейчас ты действительно ничего не можешь с этим поделать. Но, согласись, тебе невероятно повезло с подругой — со мной. Я долго думала, что тебе подарить… Но, честно говоря, в твоём нынешнем положении ты вряд ли оценишь всю полезность моих презентов. Не расстраивайся — по секрету скажу: я откладываю подарки для тебя на каждый праздник в отдельный шкаф. Чтобы, когда ты пробудишься, вручить тебе всё и сразу. Я не знаю, сколько ты ещё проведёшь в камне. Наверное, мне скоро придётся выделить под твои подарки второй шкаф — всего за два года их скопилось больше, чем я ожидала. …Два года. Сто два месяца с начала окаменения, две недели и четыре дня. Я могу посчитать и по часам. По секундам. Но в этом нет смысла. Считать становится всё тоскливей. Хотя — я умею ждать. И ты умеешь. Учёные годами наблюдают за экспериментами. Снайперы неподвижно лежат часами. Не думаю, что у нас с тобой есть проблема с терпением. Но знаешь… Мне немного надоело видеть тебя нагой. Нет-нет — дело не в том, что я перестала восхищаться твоим телом. Просто… Я не хочу, чтобы кто-то видел его. Даже если сюда прихожу в основном только я. Так что вот: твой рождественский подарок. Мягкий, длинный плед. Я подхожу к тебе сзади и аккуратно накидываю его на плечи. Так — куда лучше. Обхожу, стараясь не смотреть. Слишком интимно. Слишком… невыносимо. Вместо этого смотрю на твоё лицо. На такое красивое лицо. Даже жаль, что раньше я редко делала тебе комплименты по поводу твоей внешности. Такие слова, оказывается, греют даже спустя время. Словно ты вот-вот улыбнёшься и пожмёшь плечами: «Спасибо, знаю» — ну что за спесь? И всё же — я не удержалась. Подхожу ближе. Совсем чуть-чуть. Касаюсь твоих скул ладонями — нежно, осторожно, будто бы камень под моими пальцами может треснуть и разломиться. Позволь мне подарить тебе ещё кое-что. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и касаюсь своими тёплыми губами твоих — холодных и каменных. С Рождеством, моя элегантная…

Весна

Ах да, прости, что не появлялась почти полгода — дел было невпроворот. Сенку всерьёз взялась за постройку ракеты, и я рада ей помогать. Люди разумные, рациональные и здравомыслящие не скучают. Но побуду немного сентиментальной и глупой — я действительно рада работать вместе с Сенку. Сколько лет прошло с нашего первого сотрудничества? Не хочу считать. До окаменения я присылала ей наши расчеты. Наши конструкции. Наши с тобой записи. О, милый Ньютон… Я помню, как мы таскались с той нелепой ракетой — вперёд-назад, туда-сюда. Помнишь, как она взрывалась? Не взлетала? А если и взлетала — летела куда угодно, только не по курсу, врезаясь в машины и окна? Как же забавно было убегать от рассерженных взрослых, кричащих нам проклятия в спину. Тогда больше всего меня расстраивало несоответствие — между мечтой и реальностью (до сих пор, кажется, этим грешу). Но ты всегда успокаивала меня и твердила: «Без учения — нет мучения! Всё чётко будет». А мне оставалось лишь хихикать, ведь ты вновь исковеркала очередную поговорку. В Царстве Науки есть одна девочка, очень похожая на тебя в детстве. Короткие волосы торчат, как ураган, голос звонкий и уверенный, а характер — настоящий взрывчатый реактив. Мисс Суйка, так её зовут. Она полна энергии и яркой, солнечной наивности. Неугомонная, милая, с широченными глазами и верой в науку. Хотя… пожалуй, по духу она ближе ко мне. Всё-таки чаще всего я была инициатором наших авантюр — от ставок на школьном стадионе до лазанья по стройкам в поисках сигнала с «Марса». Но сейчас речь не об этом. Скорее, я хочу тебе показать кое-что. Сегодня было особенно тепло. Весна решила заявить о себе во весь голос — воздух пах медом и свежей землёй, лужи подсохли, и вдоль дороги к тебе распустились первые цветы. Мисс Суйка собирала наших коллег вокруг себя — где-то за корпусом будущей ракеты — и учила плести венки из цветов. Я, конечно, стояла в стороне. Как всегда. Но наблюдала. И слушала. Суйка заметила мой взгляд и вдруг, без слов, протянула мне охапку свежих цветов: лютики, маргаритки, несколько ярких фиалок. «У вас получится, Ксено», — сказала она с такой простотой, будто это не обсуждалось вовсе. И у меня действительно получилось. Сперва неуверенно, неловко, путая стебли. Потом — вспоминая, как ты когда-то учила меня, сдвинув брови и сосредоточенно шепча: «Сначала крест-накрест. Потом — петля». Тогда венки у нас распадались от ветра. Сегодня же — держался прочно. Так что я сплела венок. Цветочный. Для тебя. Не из утилитарных соображений. Не ради пользы или эксперимента. Просто потому что… красиво. Потому что весна. Потому что ты заслуживаешь красоты, даже если не можешь сейчас её видеть. Я осторожно поднимаюсь к тебе по знакомой тропинке. В руках венок, в груди — нежность, какая бывает только в апреле. Дыхание весны и щемящее чувство утраты, которое, пожалуй, стало привычным. Ты стоишь неподвижно, как всегда. Твоя поза сохраняет величественную строгость, но во взгляде — если смотреть достаточно долго — будто читается лёгкая насмешка. Может, это я себе придумала. А может — ты действительно слышишь меня в каком-то своём измерении. Я подхожу ближе. Я стою перед тобой с венком в руках и чувствую себя наивной девочкой, которая вот-вот засмеётся — или расплачется. Но ни того, ни другого не происходит. Только тёплый ветер касается щёк, и в груди на секунду — слишком тихо. Позволь — шепчу я, и будто ты действительно меня услышала. Привстав на носочки, аккуратно укладываю венок тебе на голову — так, чтобы не задеть холодный камень. Он чуть сдвигается, но остаётся на месте. И, странное дело, тебе он к лицу. Как будто эти цветы — продолжение твоей живости. Продолжение весны, которая не боится даже камня. Мисс Суйка, пока мы плели венки, говорила, что нужно украшать тех, кого мы любим. Не знаю, конкретно к чему она это сказала… Но считай, что ты официально признана любимой. Я снова улыбаюсь, но улыбка выходит немного горькой. Весна — сезон пробуждения. Всё оживает. Всё возвращается к жизни. Кроме тебя. Но ты дождёшься. Мы дождёмся. Венок не завянет. Или я сплету новый.

Лето

Привет, Стэн. Сегодня был жаркий день. Такой, от которого даже комары теряют наглость и лениво кружат у виска, будто из вежливости. Всё вокруг пульсировало в мареве — трава, словно поджаренная на медленном огне, лежала пластами, ветер дышал горячим воздухом, а я… Наверное, начинаю уставать. Слишком много дел. Слишком мало тебя. Расстелив небольшое полотенце на земле, я сидела у твоих ног, смотря на небо сквозь ветви. А в голове, как всегда, только ты. Ты и наука. Остальное — второстепенно. Четвёртый год пошёл. Прости, что захожу так редко. Но, чёрт, эти четыре года ощущались… хуже всего. Когда ты ушла в армию — было по-другому. Ты звонила. Писала. Приезжала на выходные — не к родителям, ко мне. Ожидание тогда не разъедало изнутри. Я знала, что ты вернёшься. Что любишь. Что скучаешь. И знаешь, что не скучаю я. Ведь это глупо. Ведь ты — всегда вернешься ко мне. Что прибежишь, не успею я полностью произнести твое имя. А теперь — я не знаю. Не могу просчитать. Не могу предсказать. И это пугает. Я ведь всегда всё просчитывала. И теперь — скучаю по-настоящему. Как жалко. Встав, я чиркаю зажигалкой. Пламя едва дрожит — жару даже ветер не осмеливается тревожить. Сигарета вспыхивает ровным, уверенным светом. Я подношу её к губам. Делаю глубокую затяжку. Огонь щёлкает на кончике, и лёгкие наполняет дым — горький, с ноткой жасмина. Он дерёт горло — я почти не курю, только иногда, когда скучаю по тебе невыносимо сильно. Знаешь, я ведь наделала несколько папирос для тебя. Но когда начинаю скучать — всё же зажигаю одну и выпускаю дым на одежду. Чтобы пахло тобой. Чтобы я могла прижать тряпки к себе и заснуть — впервые за долгое время спокойно и крепко. Щурясь от солнца и дыма, я потягиваюсь вперед и касаюсь твоей щеки. Холодный камень под пальцами всё ещё пугает. Но я не отступаю. Ты стоишь, как всегда, с приоткрытыми губами — будто готова вставить какую-то ехидную реплику. Я медленно вкладываю сигарету между твоих губ. Почти трепетно. Почти нежно. Она, конечно, не держится — ты не можешь сжать её. Но я всё равно оставляю её там, слегка наискось, будто ты только что сделала затяжку и отвернулась, чтобы не пустить дым мне в лицо. Ты бы обязательно отвернулась. Я усаживаюсь рядом. Снова. Смотрю на тебя снизу вверх — привычно, почти автоматически. Камень, из которого ты, — гладкий, как стекло. Кажется, если коснуться, он обожжёт. Ты здесь. Я здесь. Всё почти как прежде. Я говорю за двоих, но ты — даже не усмехаешься и не говоришь колкостей. Я так устала. Иногда мне хочется тоже обрасти камнем. Прилечь рядом. И спать. Спать, пока ты не проснёшься. Чтобы не быть одной. Я сглатываю. Жар обжигает глаза, хотя это точно не солнце. Но… Если я уйду — кто принесёт тебе сигарету? Я прикрываю глаза и утыкаюсь лбом в твою ногу, обхватив её рукой. Спи, Стэн. Но не слишком долго. Научись хоть раз в жизни приходить по расписанию. И если однажды мне удастся тебя раскаменить — я обещаю: скручу тебе ещё одну. И она будет даже лучше этой.

Осень

Сегодня был удивительно тихий день. Воздух ещё тёплый, но в нём уже чувствуется что-то другое — чуть влажное, пряное, как только-только начавшее гнить яблоко. Сентябрь медленно наступает, и я чувствую: лето сдаёт позиции. Я принесла тебе плед. Опять. Глупо, знаю — ты ведь не замёрзнешь. Но мне было спокойнее, пока я его несла. Как будто иду не к камню, а к живому человеку. К тебе. Трава уже не такая зелёная. Пожухла. Где-то даже пожелтела. Птицы — те, что не успели улететь — сидят в кронах и молчат. Как и ты. Как и я. Я всё реже говорю вслух. Всё чаще — про себя. Потому что ты и так не услышишь. Спина немного ноет. Сенку гоняет нас всех как проклятых — но это того стоит. Я ведь к тебе с новостями. Им нужен воин. Отличный стрелок, что сможет полететь на луну. Кажется, у меня действительно получится тебя разбудить. Совсем скоро. Не «если», а «когда». Когда ты снова вдохнёшь. Когда скажешь что-то ехидное. Когда я услышу твой смех — сухой, знакомый, немного насмешливый. Я сохраню его. На сто лет вперёд. И ты ведь обязательно вернёшься. Ты будешь ворчать, что я плохо питаюсь, что волосы у меня стали совсем седые (но это — платина, а не седина!), что сигареты были не того вкуса. А я просто обниму тебя — и больше никогда не отпущу. Вот бы… сейчас. Я сглатываю. Щёку щекочет сухая трава. Рядом — твои ноги. Холодный камень и тёплая, заспанная осень. Свернувшись рядом с твоей ногой, я подоткнула плед под бок и уткнула голову в твое колено. Отсюда мир кажется перевёрнутым. Верх — это ветви. А ты, Стэн, всё такая же неподвижная. Немного грубая. Очень красивая. Я коснулась твоей руки — как могу. Через холод. Через камень. Сейчас я почти засыпаю. Глаза закрываются, и голова тяжелеет. Но перед этим — хочу признаться тебе, только не смейся: Скучаю. Я до смерти скучаю.