Маяк

Если бы я был твои морем,     

я б никогда бы не был спокоен.

***

Крышковец всегда самый активный в коллективе, мечется, вечно шутит, вкидывает какие-то несмешные фразы из тик тока, задает рандомные вопросы, иногда на столько глупые, что сам задумывается, как это ему пришло в голову? Боря даже иногда называет его “ходящим рандомайзером”. Но главное, что это веселит окружающих.  Тычется в камеру, активно что-то рассказывает, одаривает всех солнечной улыбкой, но иногда выдыхается, заканчивается. Иногда пробивается какая-то непонятная апатия, накатывает тоска, заставляет уйти в свои мысли, вне зависимости от места и людей, с которыми находится.  Почему-то Мирослав всегда оказывается рядом в подобные моменты, будто предчувствует, что менталка младшего вот-вот, и неизбежно пойдет ко дну.  Очередной буткемп. Ребята тренируются целыми днями, отрываясь только на несколько перерывов на еду и подышать свежим воздухом, а потом вновь за работу.  День подходит к концу, когда Сережа начинает говорить финальные, шаблонные слова. Подбадривает, держит дух команды в своих руках. Проговаривает еще раз ошибки, указывает, над чем еще нужно будет поработать, а после, финально хвалит каждого по очереди.  Данил крутится на стуле, грустно понурив голову. Взгляд в пол, а в ноге точно тремор, отбивает некий ритм. Какая-то мысль цепляется так сильно, что длинноволосый даже игнорирует слова тренера. Но вовсе не специально. К сожалению, он даже не контролирует свои действия, просто молча уходит в себя.  — А…? — наконец откликается, когда уже все присутствующие в комнате затаили дыхание, посматривая на самого младшего. И тут же Мирослав, сидит перед ним на корточках, водя рукой перед лицом, вверх, потом вниз, пытается вывести из раздумий, обратить на себя внимание. — Все нормально? — спрашивает полушепотом, когда наконец встречается тет-а-тет с такими красивыми, но пустыми карими глазами. Плахоте несложно это понять. Несложно понять Даню.  — Да… Да, нормально, простите, задумался чет, — закрывает ладошками глаза на несколько мгновений, потирает, а после поправляет волосы, которые уже совсем лезут в глаза.  Все возвращают свое внимание на тренера, внимательно дослушивая свои лекции по игре.  Мирослав не отходит, даже не поднимается на ноги, остается сидеть так же около ног Данила. Старается слушать вместе со всеми, но взгляд каждый раз возвращается к младшему, точно прикован. Волнуется, но внешне не покажет.  — Все, свободны. Можете идти отдыхать, не забывайте пораньше ложиться спать, сон важен, держим это в голове! Завтра расписание то же,  — завершает Сергей. Крышковец натягивает на себя кофту, втыкает в ухо один наушник, включает первую попавшуюся песню. Успевает первым проскочить из практиса, под шум сборов и какой-то неразборчивой болтовни парней. Ни с кем не прощается, не роняет больше ни слова.  Сильная тоска давит на грудь, чувствует, сейчас рассыпется. Мрачных мыслей в голове меньше не становится, наоборот, они плодятся с каждой минутой все больше, все страшнее, темнее. Но Данил им и не сопротивляется. Не хочет. Или не может.  Еле перебирая ноги, доходит до своего номера, проводит ключ-картой, заваливается внутрь. Темнота и легкая прохлада лезут в объятия, обматывают с ног до головы.  К счастью или к сожалению, в этот раз все распределены по одиночным номерам. В этот раз никто ни с кем не делит кровати, душевые, шкафы, еду в холодильнике и тому подобное.  С одной стороны, к счастью. Крышковец может расслабиться, не выдавливать из себя придуманных эмоций, не натягивать улыбку, когда внутри все страшно переворачивает.  Не любит, когда кто-то тревожится о нем, расспрашивает, что случилось. Зачастую, он просто напросто не знает, что и сказать. Становится стыдно от излишнего внимания, что он к себе привлекает. Вдруг еще подумают, что он давит на жалость. Просто отвратительно, хуже точно некуда. Он же не нытик и не маленький, чтоб с ним так возились. Он и сам справится, не загнется, спасется вновь. У него нет других вариантов.  С другой стороны, так можно и сойти с ума в такие вечера, когда уж совсем глухо и темно, что тишина начинает резать по ушам.  Приковывает, издевается. Иногда, такое паршивое состояние проходит достаточно быстро. Утром, например, он уже как новенький, самый радостный и веселый, возвращается в тот же жизненный ритм, в свою волну.  А иногда, мысли сводят с ума только от одной ночи, а там и вплоть до нескольких дней, не переставая вечно грузить, не пропуская в голову ни крошки чего-то хорошего, ни одной светлой, доброй мысли, точно его прокляли.  Губит, душит.  А Даня в свою очередь предпочитает не сопротивляться, да и какой в этом смысл? Бывает, давит на себя еще больше, своими же руками, пробивает третье дно.  Ну, раз уж бить, так до последнего. Заслушивает самую депрессивную музыку, что есть в его плей-листе, перебирает самые худшие моменты, которые наивно думал, что сто раз отпустил. Возвращается к прошлому, жалеет, винит себя. Переживает заново.  И так по кругу, в ожидании облегчения. Только в этот раз, ночь дается сложнее. Парень садится в угол комнаты, лишает себя последней радости — музыки, кладет наушник рядом с собой. Ноги поджимает к себе ближе, обнимает их одной рукой, другой зарывается в волосы. Перебирает их, ищет покой от своих стремных мыслей, в себе же.  Лишь однажды он решил обратиться к психологу, и после первого сеанса больше не обращался. Понял, что ему никто там не поможет, вся эта бездушная болтовня за космические деньги ему ни к чему, кому это вообще поможет? Лишь пытаются пропихнуть свои тупые услуги, сесть на уши, что-то наплести, а по итогу срубить кучу бабла на бедных людях, набить себе карманы ништяком.  Но одна фраза его все же зацепила. “Нужно искать свой маяк.” Маяк — это ориентир, свет в конце туннеля.  Каждый человек должен найти свой маяк, свое успокоение. Свое солнце в темных тучах и яркую луну в темном небе. Свой маяк. Это то, что поможет не утонуть, поставит на ноги, приведет в себя, приведет в чувства.  И теперь, когда сильно штормит, он думает о нем, о своем ориентире. Даже сейчас. Тихо зарывшись в волосы, прикрыв глаза, копает себя. Ищет спасение. Окно так и осталось открытым, по полу тянет сквозняк, не щадя продувая ноги, заставляет поджиматься к себе ближе.  Чувствует, как сильно бьется пульс, в глазах моментами рисуются какие-то узоры, а дыхание вовсе выбивается, становится еще страшнее.  Неожиданно отвлекает вибрация в кармане штанов.  Делает глубокий вдох, а после достает гаджет. Экран сначала ослепляет своей сумасшедшей яркостью, заставляя пощуриться. Глаза уже полностью привыкли к мраку, как и сам Данил.  Хлопает глазами, вычитывает сообщение.  Тыкает пальцем, переходит в диалог. Сейчас, он бы не хотел ни с кем завязывать разговоры. Но тут, пальцы сами тянутся к клавиатуре. Мирик “Ты как? Все ок?” 23:17  Данил несколько минут тупит в экран.  Все мысли, которые только что крутились страшным штормом, стали на тон тише. Не знает, как и что ответить. Вроде бы не хочет опускаться ниже плинтуса, раскалываться, вызывать жалость, показывать слабину, но и в эту же минуту чувствует, одиночество сейчас — его самый главный враг.  А Плахотя понимает. Переживает до жути, до дрожи в руках, но терпеливо ждет ответа, так же сидя над диалогам, и выдыхает, когда “онлайн” сменяется на “печатает”. 

Даня

“не знаю ес честно”

23:23

“Мир

можно я приду?“

23:25

Мирик “Ты всегда можешь прийти.  Жду.” 23:25 Крышковец подрывается с места, надевает через горло теплую толстовку, в несколько раз больше него самого, и выходит из номера, предварительно взяв свой ключ от временного жилья.  Проходит несколько метров, вглядываясь в циферки на дверях, ищет нужную. На удивление, знает какую, его это даже улыбает. Он забывает иногда даже свой, не говоря про других, а Мирослава почему-то держит в голове всегда, не специально, мозг сам так решил. Сам запомнил, сам отложил на важный момент.  Находит. Уже хочет постучаться, но дверь сама распахивается, а рука так и застывает на месте.  Мирослав молча отходит с прохода, пропускает внутрь.  Длинноволосый принимает теплое приглашение, заходит, усаживается на кровать, опираясь на ее душку.  — Опять кроет? — спрашивает спокойно, старается аккуратно располагать к себе, а сам продумывает каждое дальнейшее слово, словно готовится к разговору не с совершеннолетним человеком, а с ребенком, или вовсе, с пугливым котенком.  Данил мнется. Не любит говорить про такое о себе, не умеет. Не умеет рассказывать о своих проблемах и открывать свои чувства, всегда теряется, как будто бы у него спрашивают совершенно про другого, чужого человека, а не про него самого.  — Кроет, — опускает глаза, нервно перебирает свои руки, точно он на допросе. Ладони потеют, а слова теряются. — Хочешь, поговорим об этом? Молчание. Глубокий вдох. Выдох. Ноги потряхивает, сердце вырывается. Вроде бы он уже не один, но паника так легко отпускать его не собирается, даже, как будто, кроет еще пуще, забивая уши шумом.  — Можешь обнять меня? Мирослав усаживается рядом, тянет большие, теплые руки, крепко обнимает, а сам гладит по спине, то одной, то двумя руками. Слышит громкое сердце, неровное дыхание, самому становится не по себе, тяжело такое слышать. Безумно хочется помочь, забрать себе всю эту боль, освободить младшего от мучений. А как, сам не знает. Банальные слова говорить так не хочется, давать ложные надежды в пустых “все будет хорошо”. Откуда ему знать, как все будет? А вдруг, какие-то слова вообще сделают хуже. Но и молчать нельзя…? — Кроет так, иногда. Вроде полностью опустошает, а вроде наоборот, набивает бесконечной тревогой, бесконечным тильтом, — тишину прерывает Даня сам, Мирослав не успевает проронить и слова, только обнимает крепче, стараясь успокоить тремор сокомандника.  Данил обнимает в ответ, вдыхает запах, старается вжиться в этот момент, запомнить его. Старается думать только о том, что он сейчас не один, и с ним не просто кто-то там, с ним его Мира, сейчас сидит с ним, успокаивает его.    — И иногда так страшно… Иногда мне кажется, я не проснусь, Мир, — почти шепчет, но старшему удается расслышать каждое слово. Все слышит, все понимает.  — Я постараюсь быть рядом, хорошо? Когда будет плохо, не мучай себя в одиночестве, я с тобой, ты не один. ты не один.  Крышковец осторожно кладет голову на плечо тиммейта, прикрывает мокрые глаза, позволяет дать волю эмоциям. Сейчас он разваливается по частям, и позволяет помочь ему. Позволяет помочь собрать его обратно.  Младший обнимает того двумя руками, обвивает, утыкается к нему, дышит им, восстанавливается.  Злая, темная, холодная ночь больше не подкрадется сзади, не зароет в свои противные лапы. Точно не сейчас. Мира не даст.  Слышен шум с улицы. Наверное, он никогда не прекращается. Жизнь идет всегда, жизнь идет сейчас.  Комнату освещают лишь уличные фонари, которые тепло пробиваются сквозь темные шторки.  Даня слегка отстраняется, когда достаточно успокаивается, и может уже самостоятельно ровно дышать.  Смотрит ровно в глаза. Плахотя в ответ.  — Прости, Мир. — За что? За что ты извиняешься? Молчит.  Мирослав берет руку ближнего в свою. Данилу кажется это интимней всего, что в принципе существует на этой планете.  Нежно переплетает их пальцы, подушечкой большого пальца поглаживает чужую руку, а взгляд не отводит.  — Тебе не нужно извиняться, мне важно, как ты себя чувствуешь, — сглатывает, даже нервничает, но продолжает, заднюю давать категорически нельзя. Не перестает поглаживать чужую, одновременно самую нежную и родную руку, — мне важен ты.    Сердце пропускает несколько ударов.  Считанные секунды, и Даня начинает искреннее, солнечно улыбаться, освещая теперь каждый уголок. И комната больше не кажется такой темной, и ночь больше не кажется такой страшной.  — Мирик, ты мой маяк, — вновь валится в объятия, заваливая и себя, и тиммейта полностью на белоснежную постель. Переплетает пальцы, смотрит на вместе сложенные руки, любуется.  Пододвигается ближе, на сколько может, зарывается в свое спасение с головой. Плахотя свободной рукой поглаживает длинные, пушистые волосы, бережно разделяет их на прядки. Почти невесомо целует в макушку и прикрывает глаза, когда слышит тихое сопение в своих объятиях.  И так и засыпают, не отпуская руки друг друга,  не отпуская  друг друга.