Сыграем в жизнь

Окей, мы просто играем в жизнь

Часто не понимая роль

Наши сюжеты — это белый лист

Где мы вместе напишем свой

Он просыпается. Снова. А ведь это для него теперь временная акция. За окном слышится стук дождя по стеклу. В палате темно. Бросив взгляд на мерно тикающие часы на тумбе, Антон понимает, что ещё ночь. Сонным взглядом он обводит всю комнату. Она, как всегда, отвратительно белая. В ней одно окно, одна кровать, одна тумбочка, пара стульев и две двери. Первая — в коридор, вторая — в туалет. Его родители обеспечили всем, чем смогли, и оплатили одиночную палату, но не подумали о том, что парень теперь общается разве что со стенкой. Ну ладно, может быть, ещё кое с кем... Тихий скрип открывающейся двери прерывает безмолвную тишину палаты. Арсений Сергеевич даже не постучался. Но ему простительно — да и ночь на дворе. Он, вероятно, просто делает обход по палатам и, чтобы не будить, решил заглянуть тихо. — Доброе утро, — осипшим ото сна голосом говорит Шастун. И тут же сам пугается того, насколько он непривычно скрипучий. Арсений тихо хмыкает. — Ещё ночь, Антон. Постарайся поспать, — его голос, как всегда, мягкий. Врач вообще со всеми мягкий, хотя Антону кажется, что с ним — особенно. Глупая мысль, конечно. Вероятно, просто надежда. Но хочется в неё верить. Всегда приятно считать себя особенным, даже если ты всего лишь один из множества других таких же. — Не могу. Уже не усну, — Шаст отводит взгляд к окну и прослеживает движение капель по стеклу. Как же он любит этот запах дождя. Хочется открыть окно и высунуться так, чтоб целиком намокнуть. А когда Арсений Сергеевич затащит обратно, то начать трясти головой как собака и разбрызгивать капли. Да вот только сил на это нет. После очередной попытки бегства его начали усмирять препаратами. Попов подходит ближе, проверяет капельницу. — Хочешь снотворного? — Хочу, чтобы вы посидели со мной. И вот ещё одно доказательство того, что он особенный. Арсений улыбается. Почти незаметно. Берёт стулку и подтаскивает к кровати. Потом садится на неё, закинув ногу за ногу. А ведь с кем угодно другим так церемониться он бы не стал. В его руках планшет с бумагами. Он склоняется над ними, начиная что-то помечать. И одного его молчаливого присутствия Антону больше чем достаточно. Становится сразу как-то теплее. Наверное, всё-таки не в комнате, а на сердце. — А можно прекратить мне давать то новое лекарство? — нерешительно начинает Антон. — Чтобы ты снова сбежал? — Арсений поднимает взгляд от бумаг. После очередного бегства отец исполнил свою угрозу и заставил врачей усмирять сына лекарствами. — Я же не обезьяна в клетке. Не могу же я просто сидеть в этой комнате, пока не умру... — Антон мало на что надеется, когда манипулирует своей смертью с онкологом. Глупая затея. Ничего из неё не выйдет. В конце концов, не один же он тут такой несчастный. Но Шастун видит, как на лице врача проступает сострадание. Арсений не может идти против воли родителей Антона. Им это обоим известно. Но этого парня меньше жалеть не получается. — Скажи это родителям, — первая попытка отвертеться. — Они не поймут. — А я пойму? — вторая. — Да, — без обиняков заявляет Антон. Он смотрит на него щенячьим взглядом. Как же ему чертовски надоело чувствовать слабость не от болезни, а от лечения. Когда своё же тело не слушается. Особенно злили успокоительные. Они не убирали эмоции, а просто не давали их выплеснуть. И те бурлили где-то в грудной клетке и раздирали её изнутри. Вот-вот — и лопнет. Да вот только лопнуть всё никак не получалось. И это злило ещё больше. Это болело. Казалось почти физической болью, но обезболивающие от неё всё равно не помогут. — Арсений Сергеевич, можно мне хотя бы снизить дозу? Я себя овощем чувствую. Ещё немного — и слюни начну пускать, — и это победа. Тот тяжело вздыхает, но на удивление и правда тянется к капельнице, прокручивает вентиль, уменьшая подачу лекарств. — Я слышал, твои родители просили после следующего побега привязать тебя к кровати, — намёк прозрачный: «сиди на месте и не рыпайся». — Чудесно. Буду ссать в бутылочку, — язвит Антон. Не хочется подкалывать врача — не он же виноват. Но удержаться не получается. — Через катетер, — холодным тоном поправляет Арсений Сергеевич. — Фу, — Шастун морщится и отворачивается. — И вот зачем они всегда так? Это жестоко, — говорит он уже про родителей, заперших его здесь. — Они тебя любят. И заботятся, — Арсений говорит успокаивающим тоном. Как будто это что-то поменяет. — И чем же их забота мне помогла? Через месяц мне стукнет 18, и я смогу сам решать, что со мной можно делать, а что нет! — Антон хмурит брови и говорит вполне серьёзно. Он мечтает о совершеннолетии уже несколько лет. Как только придёт этот день — он сразу выпишется и уедет. Он долго думал, куда именно ему ехать, и выбрал море. Съездить и увидеть море. Неплохое завершение жизни. В последний раз его туда возили лет в семь, и он мало что сейчас об этом помнит. Но точно знает, что тогда был счастлив. А теперь и отец, и мать не вылезают с работы. Дома никто из них никогда не бывает. Отпусков у них тоже не было уже давно. Антон не понимал, на чём держится их брак. Может быть, именно на нём. Больно было думать, что когда он уйдёт, то они разойдутся и, наверное, сделают вид, что никогда друг друга и не знали. Антон — последняя ниточка, но скоро и она порвётся. И на этом их семья развалится. — Ну, к примеру, то, что у тебя есть шанс дожить до 18 — это их заслуга, — Арсений Сергеевич пытается хотя бы немного оправдать родителей в глазах их ребёнка. Но понимает, что это бессмысленно. Они сами этого делать не хотят, так зачем это делать ему? Шастун вздыхает, глядя на врача. Тот теперь смотрит на него с выражением лица: «Ну что? Нечего ответить?» Шастун закатывает глаза. И чувствует, как лекарство потихоньку его отпускает. Силы появляются. Ещё недостаточно, чтобы оттолкнуть Арсения, вырвать из руки иглу и на всех парах убежать в закат. Пока что его максимум — это аккуратно поднять голову и медленно постараться сесть в кровати. Арсений, заметив это, тут же поддерживает. — Дурак, ты что делаешь? — злости в голосе нет. Скорее — волнение. — У меня так скоро пролежни появятся. Помогите, пожалуйста, встать. Облокачиваясь на врача, Антон осторожно поднимается. Нашарив ногами тканевые тапочки, одевает их и крепко хватается за капельницу для поддержки. — Слушай, это не самая лучшая идея, но ты упрямый баран — меня всё равно ведь не послушаешь, — врач аккуратно держит Антона за локоть и находится в полной боевой готовности. Он уже натерпелся от этого подростка. — Вы правы. Не послушаю, — Антон подходит к окну и, провернув ручку, вдруг открывает его нараспашку. Холодный ветер вместе с каплями дождя просачивается под больничный халат, вызывая приятную дрожь. А запах... нет ничего приятнее этого запаха! — Господи! Антон, ты простудиться решил? — Арсений реагирует достаточно быстро, захлопывая окно и милостиво открывая его на проветривание, видимо, решив всё-таки оставить для парня безопасный способ чувствовать холод и запах мокрого асфальта. — Арсений Сергеевич! — Нет, — отрезает он. Моську Шастуна нужно было видеть. Отрепетированный жалобный взгляд — приём, которым в детстве он получал лучшие игрушки, а в подростковом возрасте — машину. Ему пообещали, что он сядет за руль сразу после 18. Права у него уже были. Что правда, купленные — но ездить он умел и довольно хорошо. Иногда катался по пересечённой местности для тренировки. Жаль, теперь за руль ему не сесть. Просто не успеет. Да и когда в любую секунду может случиться приступ или обморок — ездить попросту нельзя. — Плохой из тебя манипулятор. По-твоему, ты первый в детском отделении, кто умеет строить глазки? — Арсений сложил руки на груди, явно готовый стоять на своём. Но Антон решил, что это не надолго. Шастун обиженно фыркает и облокачивается на подоконник, наблюдая за струйками воды, размывающими асфальт. — Я хочу походить под дождём... — мечтательно говорит парень. — И слечь с простудой, — заканчивает за него врач. Он трёт переносицу, уставший уже от этих выходок. — В любом случае, в своём нынешнем состоянии ты на улицу не пойдёшь. — А когда дождь пройдёт, можно? — щенячьи гласки снова смотрят на Арсения Сергеевича. Доктор явно думает долго. И, как по нотам, проигрывает мальчишке. — Ладно. Я отведу тебя на улицу. Но ты же понимаешь, что это будет значить, что я за тебя поручился? Тебе нельзя просто взять и сбежать. Ты меня крупно подставишь, — Арсений всем своим видом показывает, насколько он хочет верить мальчишке, и насколько сильно сомневается, что это адекватное решение. Антон закусывает губу, глядя на врача так, словно решает сложную задачку. Не хочет он здесь торчать. Совсем не хочет. Но подорвать доверие Арсения Сергеевича не хочется намного сильнее. Единственный человек в его мире, который хоть немного его понимает. — Хорошо. Не сбегу, — в великом и ужасном плане Антона это не поражение. Просто маленькая уступка. Дождь за окном становится всё тише, пока совсем не прекращается. Теперь слышны только капли, падающие с подоконника. Антон резко оборачивается. И в его глазах Арсений видит тот самый огонёк, который утихает только в неволе больничной палаты. Парень быстро хватает со стулки джинсы и быстро их натягивает. — Только не это, — Арсений обречённо качает головой. — Ты же не собрался бежать туда сломя голову сейчас? — Арсений Сергеевич, ну пожалуйста. Арсений солгал. Таких щенячьих глазок не было ни у кого в детском отделе онкологии. И практически всегда они заставляли врача недовольно цокнуть языком и просто пойти следом. Вот и сейчас Арсений сделал то же самое — цокнул языком, покачал головой и согласился. Шастун схватил из-под тумбочки кеды и быстро их одел. Он явно чувствовал себя уже намного лучше. Лекарство окончательно потеряло над ним власть. Те капли, что попадали в его организм, уже не могли бороться с шилом в жопе. — Ладно. Притормози на минуту, — Арсений подходит к капельнице и аккуратно снимает один из многочисленных пакетов. Отсоединяет его от общего пучка трубок. — Это твоё успокоительное, — он машет перед парнем пакетом. — Ты пообещал мне вести себя хорошо, — после чего пакет летит в мусорное ведро. Шастун закатывает глаза и завязывает на кедах шнурки. Вскакивает с кровати и, схватив капельницу, тащит её за собой к выходу. Арсений идёт следом и молится, чтобы посреди ночи их никто не заметил. Сложно будет объяснять, почему пациент, которому прописали транквилизатор, разгуливает по больнице. Да ещё и в таком виде. Кажется, будто он сбежал из психдиспансера и успел украсть только порванные джинсы. Джинсы и правда были уже истрёпаны временем. Несмотря на то, что каждый раз, видя их, мать заставляла Антона купить нормальные, он всё равно таскался с этими. Антон бодрым шагом поскакал к лифту. Коридоры были мрачными. Кроме мерзкого зелёного здесь нельзя было больше найти никаких красок. Лампы тревожно мигали. Что правда, делала это одна конкретная — после того, как Шастун со скуки поднял свою капельницу и толкнул ей лампу. После красноречивого хруста он поспешно ретировался. Арсений еле успел забежать в лифт следом, пока двери за парнем не закрылись. — Ты про это никому не скажешь, — Арсений Сергеевич предупреждает его так, будто Антон сам не хочет, чтобы об этом узнали его родители. Врач смотрит на красные цифры над дверями лифта, пока те постепенно уменьшают своё значение. Лифт тихо скрипит и гудит. Но к этому звуку жители больницы уже привыкли. И вряд ли объявят погоню. — Конечно не скажу. Не хватало ещё, — фыркает Шастун. Как только лифт встряхивает от остановки и двери со скрежетом открываются, парень выбегает в очередной коридор. Тут уже намного красивее. Лампы на потолке работают через одну, создавая приглушённый свет. На стенках какие-то плакаты в стиле «Скажи “нет” курению». Кажется, именно под ним Антон спрятал пару сигарет, чтобы иметь к ним быстрый доступ. Он вообще по всей больнице их попрятал. Везде, кроме своей палаты. Понял, что это плохая идея после первого же обыска, устроенного отцом. Антон уже было схватился за железный поручень на стеклянной двери, чтобы выбежать на свободу, но Арсений его притормозил. — Стоять, Шастун! — Ну что ещё? — это было похоже на восклицание недовольного ребёнка, когда его попросили убраться в комнате перед тем, как есть сладкое. — Подожди. Я не выпущу тебя на улицу так. Арсений Сергеевич направился в сторону больничного гардероба. Пожилая женщина, собирающая у посетителей одежду, сейчас спала в своей захудалой квартирке на окраине города. Так что доктору пришлось всё делать самому. Он зашёл за стойку и углубился в ряды шкафов с куртками. Антон подошёл к стойке, складывая на неё руки, и наблюдал за врачом. На стойку перед ним прилетела чья-то куртка. Шастун посмотрел на бирку и зачитал её вслух: — Мария Совка. Палата номер 7. Это же женское! — возмутился он. — Оно чёрное и твоего размера, так что потерпишь, — Арсений вышел со своим пальто в руках. Препираться было некогда. Антон не хотел пропустить прекрасное время — когда дождь закончился, солнце едва показалось за верхушками многоэтажек, а люди до сих пор не вышли на улицы. Он схватил куртку и натянул уже один рукав, но его снова остановил Арсений Сергеевич. Антон уже было возмутился, но мужчина аккуратно взял его руку и достал трубку из иглы, чтобы парню было удобнее одеваться. — Надень рукав, и я верну её обратно. Только аккуратно. Не потревожь иглу, — похоже, врачу и правда было дело до такого мелкого неудобства, до которого самому Шастуну дела не было. Антон так и сделал, после чего нетерпеливо смотрел, как врач возвращает трубку на место, и подача лекарства возобновляется. Антон схватил капельницу и, наконец, выбежал вместе с ней на улицу. Арсений пошёл следом, на ходу натягивая пальто прямо поверх белого халата. Он смотрел, как у парня на лице расцветает улыбка. Как тот делает глубокий вдох, а затем и второй, и третий — словно не может надышаться. А потом Арсений резко бросается вперёд, когда Антон быстро начинает бежать вместе с капельницей. — Эй!.. — Арсений хотел было его остановить, но вдруг понимает, что парень не сбегать собрался. Он просто, словно кот, бегает туда-сюда, прыгая в неглубокие лужи и расплёскивая воду по сторонам. Солнце медленно поднимается, освещая небо и холодными лучами падая на влажный асфальт. Антон замирает и поднимает глаза, наблюдая за восходом. А Арсений наблюдает за парнем. И не понимает, откуда в угасающем солнышке по имени Антон до сих пор столько света. Как человек, у которого по венам текут лекарства, а не кровь, находит в себе силы вести себя как самый счастливый в мире ребёнок и радоваться настолько обычным вещам? Арсений давно уже так не мог. Его клеткой стал медицинский. Потом практика. И вот его жизнь превратилась в два слова: дом и работа. И вроде бы все мечты его родителей сбылись. Его дом — это просторная квартира в центре, которая обошлась в бессмысленно большую сумму. Да вот только она пустая. В ней ничего с момента переезда не изменилось, кроме огромного запаса кофе на полке. Она так и выглядит — пустой. Словно никто там не живёт. И работа — в тепле, без физической нагрузки. Да вот только окружает его сплошная смерть. И Антон умрёт. Как и куча других детей. Он умрёт, пока Арсений будет сидеть рядом и говорить очередной успокаивающий бред, который этому парню наверняка не нужен. — Арсений Сергеевич, подойдите сюда! — Антон махал ему, стоя под деревом, и как-то даже злобно ухмыляясь. Что-то придумал, наглец. Но Арсений не отказался. И как только оказался под деревом, сразу вздрогнул. Антон тряхнул дерево, схватившись за ветку, и вся вода, оставшаяся на листьях, разом окатила их холодным дождём. — Шастун, мать твою! — рыкнул Арсений, но замолчал, увидев, как парень смеётся и чуть ли не пополам складывается. — Вы бы себя сейчас видели, — задыхается Антон, не переставая хохотать. Эту своеобразную идиллию прерывает назойливый рингтон. Арсений достаёт телефон и откидывает крышку, глядя на номер звонящего. — Блядь, — шипит он и берёт трубку. — Алло. Да. Конечно, Шастун на месте. Куда он денется? Хорошо... хорошо. Сейчас пойду разбужу его и отведу на процедуру. Крышка телефона захлопывается. — А вы хорошо умеете врать, — Антон уже отсмеялся и поднял свои щенячьи благодарные глазки на доктора. — Этот навык стал слишком часто пригождаться, когда ты стал моим пациентом. А теперь — идём. Если медсестра придёт раньше, то тебя и правда попросту привяжут к кровати. Арсений ерошит волосы, стряхивая с них капли воды. И когда Антон пытается проскочить мимо, ловит его и делает то же самое с его шевелюрой. — Если ты простудишься, я буду лечить тебя уколами. — Вы ещё скажите — клизмой. Простуда не уколами лечится. Я вам не поверю, — парень улыбается во все 32. Но на этот раз не удирает. Теперь он медленно идёт к унылому зданию, опустив голову. Ему явно не хочется возвращаться. Но ведь он обещал своему Арсению Сергеевичу. А значит, как бы ни хотелось — сбежать нельзя. — Ладно уж, умник. Шевелись. У нас рентген на это время забронирован, — Арсений поддерживает капельницу и катит её вперёд, пока парень плетётся за ней следом, словно привязанный пёсик.

×××

Сквозь мои пальцы тянется лето

Где бы ты не был, здесь тебя нету

Я вспоминаю вплоть до рассвета

Где бы ты не был, там меня тоже нет

Антон курит. Раз за разом вдыхает горький дым, наполненный никотином. И наслаждается. Убить свои лёгкие сильнее, чем они уже убиты, он не боится. Вообще запрет на курение в его ситуации — самое глупое, что он слышал. В одном ухе наушник, второе он оставил открытым, чтобы услышать, если кто-то придёт. Антон методично переключает каналы на мелком портативном радио и сидит на ступеньках. Холодно, конечно. Но заботиться о таких мелочах уже тоже бессмысленно. Вот играет слащавая романтика. Теперь какая-то блатная чушь. Не живая электрическая музыка. И вот — наконец-то он попадает на рок. AC/DC, как всегда, разрывают динамики наушников. И Антон настолько расслабляется, что, не удержавшись, вставляет и второй наушник. Закрыв глаза, он откидывается на ступеньки и продолжает вдыхать едкий дым, скидывая пепел в пропасть между лестницами. — Ну здравствуй, — раздаётся над ним знакомый голос. Арсений ловко забирает у парня сигарету и мнёт её в руках, осматривая. Антон моментально вскакивает, боясь реакции врача, и тянется к краю перил. Там, в полой железной трубе, он прятал пачку сигарет и прикрывал её клапаном, который можно было откручивать. Но Арсений успел раньше. Вытащил пачку и осмотрел. Осталось в ней всего пара сигарет. Антон не успел возразить, а пачка уже полетела в мусорное ведро. — Арсений Сер... — Шастун! — прервал его врач. И тут вдруг, словно назло, затянулся его сигаретой. — Если уже куришь, то кури что-то хорошее. А не эту дешёвку. Или бомжи, которых ты подговорил, тебе только такие таскают? — Арсений Сергеевич! Это моё! Какая разница уже? — На, попробуй и пойми разницу. У Антона аж брови на лоб полезли, когда он увидел, как врач достал из кармана и протянул ему пачку сигарет. Он ожидал многого, но не этого. Думал, его поведут к отцу, чтобы тот надавал по ушам и наругал. — Ну что ты на меня так смотришь? Ты прав. Смысла уже нет. Так что кури лучше хорошие. Шастун не скрывает улыбку — он сразу хватает пачку, достаёт одну и, чиркнув зажигалкой, прикуривает. После первого же вдоха понимает разницу, о которой говорил Арсений Сергеевич. Эти — насыщенные и не едкие. От них сразу ощущение, будто куришь что-то элитное. Арсений тушит свою сигарету об перила и тоже бросает в мусорку. — Тебя полотделения ищет. Придумал оправдание? — Арсений, откинув белый халат, садится на ступеньки. — Я гулял по коридорам. Встретил ребёнка... — он затягивается и выдыхает облачко дыма. — Тот заблудился, и мы вместе искали его семью, — новая затяжка. — И твои родители часто верят в такой бред? — Арсений ухмыляется. — Ну вы что? — притворно удивляется Шастун и строит рожицу, словно глубоко оскорблён таким невежеством. — Я же святой. Просто нимб потерял где-то. Арсений трёт переносицу, тяжело вздыхая. Он раздражён, но не зол. На Антона вообще трудно злиться. А особенно подолгу. — Ладно. Давай заканчивай. Нужно кровь сдать на анализ. Шастун протягивает руку, мол «прошу, берите, и удачи вам не занести мне здесь никакую инфекцию». Рука парня тощая, да ещё и вся в уколах от игл. До такого себя даже наркоманы со стажем не доводили. — Ты серьёзно? — Арсений поднимает бровь и наклоняет голову. Шастун в ответ только рукой тряхнул: «да, серьёзно. Коли давай». Рот его теперь занят — парень не может и не хочет отрываться от новой сигареты. Арсений раздражённо цокает языком и всё-таки сдаётся. Достаёт из кармана халата шприц, аккуратно протирает тыльную сторону локтя, вводит иглу. Взяв кровь, прижимает ватку к уколу и заставляет Антона согнуть руку. — Тебе повезло, что я твой врач, — раздражённо говорит Арсений, надевая на иглу колпачок и убирая шприц. — Кто-то другой затащил бы тебя в палату за ухо. — Этого я никогда и не отрицал. С вами мне повезло, — Шастун наконец закончил сигарету и повторил движение врача: затушил об перила и бросил в урну. — Можно ещё? Вот чего он точно не ожидал, так это того, что Арсений просто отдаст ему свою новую пачку, а не устроит лекцию. — Бери при одном условии: ты её прячешь, и мы возвращаемся в палату. Скоро твои родители придут. Антон не сопротивляется. Запихивает пачку в железную трубу перил и закрывает крышечкой, аккуратно её прикручивая. — Арсений Сергеевич... — вдруг окликает врача Шастун, когда тот уже направился к дверям. — Спасибо. И снова этот взгляд. Арсений не понимает, как у парня это выходит. Может, очередная манипуляция, а может — и правда искренне благодарен. Звучит даже слишком искренне. И Арсений верит. Но не отвечает. Вместо этого отворачивается, чтобы парень не видел его улыбки, и идёт вперёд, толкая двери.