Пасмурное небо над Конохагакуре
24 января 2026 г., 18:28
Элитные дома, покрытые густой, оставляющей тонкий налёт дымкой, кажутся непривычно опустевшими. Самый известный район Конохагакуре в утреннем тумане выглядит неественно просто, и Какаши кажется, будто каждое из окон, обрамлённых фасадом с этой сверкающей плиткой, должно вот-вот показать наличие хоть какой-то жизни внутри, но там только тени.
В дома, двери которых попросту испарились, нельзя войти, а лестницы расплавленно стекли вниз, словно бобовая паста. Красные глаза, издевательски светящиеся из окон, очевидно, видели происходящее, но выбирают покорно молчать, прогибаясь либо под сложившейся системой, либо под тем, кто эту систему аккуратно складывает по кубикам.
Тень не привлечь к ответственности за отказ помогать следствию, потому как тень эта скорее всего там же, где и тот, чьё дело приходится расхлёбывать, — глубоко в земле.
На главных часах нет времени, а циферблат наручных покрылся налётом осевшей на стекло влаги. Если нельзя сказать время, а сам он стоит посреди одной из самых оживлённых улиц Белого квартала, на которой сейчас ни души, то Какаши, вероятно, спит. И для пробуждения хватит одного выстрела в висок.
Однако, кто же нажал на курок в ту ночь?
Какаши подскакивает в собственной постели, широко открывая глаза, и судорожно осматривает спальню.
Один и тот же сон тревожит рассудок с тех пор, как на руках офицера полиции Конохи Хатаке Какаши оказалось проклятое дело убитого мальчишки. И всё бы ничего, если бы дело не закатилось в тупик, в котором его и кинули на стол. Требования работать быстрее и удары образной плетью по спине от голоса власти едва ли помогают следствию, а оттого и кошмар за кошмаром. Один и тот же: назойливый, терроризирующий и пробуждающий посреди ночи в холодном поту где-то на границе с безумием. И с этим ничего не поделать, кроме как падать в эту бездну отчаяния и беспомощности, перебиваясь подачками свыше в виде патрульной работёнки и отлова неугодных.
Какаши потирает глаза, крепко зажмурившись, и выпускает дрожащее дыхание, пытаясь поймать хоть каплю былого равновесия скудной жизни.
Ретроспектива последних событий показывает, что желать разнообразия может быть чревато тупиковыми делами и папками с тысячами строчек со словами очевидцев, которые были либо послушно посажены на стул и накормлены легендой для полиции, либо и вовсе ничего не видели, но упорно желали занять место на белом листе. В обоих случаях пользы от них предельно мало, а время, затраченное на разжёвывание и вытягивание слов, Какаши уже никогда не вернёт обратно.
Хатаке поднимается с постели, потянув стрельнувшую спазмом спину, и выругивается на отсутствие хорошего матраса, на покупку которого нет ни времени, ни энергии, после чего снова садится на край постели. За окном посеревшая от опавшего на город тумана Коноха лениво приветствует своей неказистой, но от того не менее привлекательной понуростью, потому как за годы жизни можно вполне свыкнуться со своенравными погодными условиями и едва попадающими в точку прогнозами. В работе синоптиков попросту нет никакого толка, если каждая вторая сводка — это палец в небо.
В воздухе стоит сырой холод из-за открытой с вечера створки, и теперь по комнате тянет туманом, запахом мокрого асфальта и пылью. Жилистое тело ёжится, пуская по спине мурашки, но Какаши не спешит надеть что-то сверху, продолжая сидеть на краю кровати в одних домашних штанах.
Наверное, именно так ощущается холостяцкая жизнь среднестатистического офицера после тридцати. Сначала ты долго сидишь в промозглой комнате, весь освещённый серо-голубым утренним свечением, а затем поднимаешься и готовишься ко дню, который пройдёт так же, как и все предыдущие. И презервативы в выдвижном ящике прикроватной тумбочки останутся в первозданном состоянии — идеально новыми.
Проходя в ванную, Какаши небрежно щёлкает выключателем, а белый свет на мгновение больно режет глаза, заставляя зажмуриться. В зеркале отражается бледное лицо, чуть обросшее трёхдневной щетиной, от которой нет спасения, а в уголках губ застыло выражение привычной отрешённости.
Насколько ему всё равно на щетину и абсолютно новую пачку презервативов, что он хранит в ящике возле кровати, в которую давно никого не приводил?
Очевидно, уровень безразличия достиг своего апогея ещё на моменте приносящего неудобство матраса, а презервативы вбили последний гвоздь в крышку его гроба. Поначалу он долго плещет на себя воду, морщась от прохлады, а потом неспеша чистит зубы, не поднимая при этом взгляда и опираясь рукой о край раковины.
Сборы на любимую службу в холоде тёмной квартиры — это то, что нужно, чтобы под конец дня без ног свалиться на диван.
Квартира Какаши находится на верхнем этаже среднего жилого дома в спальном районе Конохи и занимает всего около пятидесяти квадратных метров. Планировка довольно простая, но при этом рациональная: узкая прихожая с металлической вешалкой и вместительной обувницей, соединённая кухня с гостинной, окно из которой выходит на восток, небольшая спальня, отделённая от гостиной раздвижной дверью, совмещённый санузел и гардероб с сезонными вещами и коробками.
Достаточно просторное жильё для одинокого мужчины, который большую часть времени всё равно проводит в участке.
Открыв окно в гостинной шире, Какаши позволяет влажному утреннему холоду войти внутрь, освежив застоявшийся воздух. Затем хватает полупустую пачку сигарет с кофейного столика и закуривает, выпуская приятный дым в оконную щель. Город постепенно просыпается, появляясь из белёсой мглы, и в окнах загораются лампы и редкие огни где-то вдали, а пепел падает в пустую кружку, оставшуюся со вчерашнего вечера.
Где-то внизу курят подростки, опершись на обшарпанную пожарную лестницу, с брошенными на землю рюкзаками и закатанными наспех брюками в следах балончиковой краски, чтобы бегать от таких, как Какаши, но до того, как офицер Хатаке официально станет офицером, ещё добрых сорок минут, а он пока не выпил утренний кофе.
Ненароком приходится задуматься о старой дилемме каждого служилого на поводке у закона. Что лучше: новое дело на столе каждый день и запутанные случаи, которые решаешь с криминальными аналитиками, или размеренная патрульная смена, сидя в машине с подогревом сидений и сладким данго в руке? У слова «отстреляться» есть ровно два смысла, и Какаши не уверен, какой ему ближе.
Вероятно, тот, который включает в себя раскрытое дело и скорейшее стряхивание главного советника Хокаге с и без того больной шеи. По сравнению с Шимуро Данзо дешёвый матрас любому покажется блажью, потому как советник не только оказывает давление на скорейшее решение тупикового дела, но и без конца устраивает визиты в участок, демонстрируя этим особое участие, которое только сбивает с толку. Если бы Какаши знал, что не пыльное на вид дельце окажется настолько грязным внутри, то ушёл бы в отставку при первом появлении Данзо на пороге участка, но чувство чести взяло верх над разумом и здравым смыслом.
Никчёмная Коноха с её серыми пейзажами, осевшим на улицы туманом и гнилыми социальными институтами, к одному из которых Какаши так повезло принадлежать. Стал бы он офицером ещё раз, будь у него воспоминания о нынешнем опыте?
Фотография отца в рамке у кровати говорит ему о положительном ответе.
Следовать семейным традициям — это порок или благодетель?
Ответ на этот вопрос Какаши, к сожалению, не волнует тоже. Он с радушием примет пулю в лоб, последуя тем самым хвалёным семейным традициям, но по крайней мере проявит великодушие и не оставит за собой осиротевшую живность с синдромом жалкого щенка.
Бычок упирается в дно кружки, на секунду мелькнув красным, а Какаши двигается к выходу, по пути захватив куртку с напольной вешалки.
Однако один вопрос его всё же волнует.
Кто убил Сарутоби Конохамару прямо посреди Белого квартала?
***
В центре города, прямо посреди района административных зданий, находится полицейский участок Конохагакуре — место, где Какаши проводит куда больше времени, чем в собственной квартире. На входе висит флаг Конохи, а внутри любого посетителя встречает главный вестибюль с пунктом досмотра, электронными терминалами и доской с разыскиваемыми, а ещё величавой вывеской со сладкими словами о долге, чести и прочей нелепости. Приёмная зона как обычно полна сетующих гражданских с какими-нибудь земными делами и эмоциональными стенаниями, которые приходится расхлёбывать. К счастью Какаши, до оперативного отдела, в котором ему довелось просиживать кресло, доходит мало дел мелкого калибра. Приёмная хорошо отсеивает мусор, пропуская к нему только изысканные, запутанные дела, которые потом приходят во снах кошмарами и мучают месяцами кряду. Это ли не счастье? Хатаке аккуратно вешает куртку на вешалку, по пути участливо кивая проходящим коллегам, и с усталым кряхтением утопает в кресле. Сегодня туманная Коноха оседает на стёклах испаринами, а воздух раннего утра щиплет за щёки. В прогнозе нет и намёка на дождь, а небо затянуло так, будто лить будет без малейшего просвета. Бесполезные, абсолютно бесполезные синоптики. — Кофе? Какаши поворачивает голову на знакомый голос, чувствуя, как недовольная погода всё быстрее выветривается из головы, и откидывается в кресле с довольным кивком. Единственный, кто не доставляет Какаши усталости одним своим появлением в зоне видимости, является, как ни странно, Учиха. Обито трудится в отделе криминальной аналитики и цифровых расследований, что не предполагает работу с гражданскими, и это кажется Какаши истинной благодатью свыше. Считай, ты весь день проводишь за монитором, иногда отлучаясь на перекуры и обеды без необходимости носить форму и ездить на патрули, а график и вовсе почти никогда не заставляет корпеть над бумажками до позднего вздоха. Непыльная работёнка, но всё ещё служба на благо Конохе. Или иными словами то, как можно отделаться от ненужного давления со стороны власти. С криминального аналитика, коим является Обито с такой гордостью, и спрос меньше. Сиди себе да собирай данные с видеокамер, что распиханы по улицам самой свободной страны на свете, попивай кофе со сладким данго в бобовой пасте и восстанавливай удалённые данные, которые какой-нибудь залётный офицер удалил исключительно по своей неграмотности. Тишь да благодать. Однако и в этом можно найти свой минус. Из-за низкой загрузки у Обито больше свободного времени, чтобы докучать своей болтовнёй Какаши, а жизнерадостность Учихи хоть и заразна, но совершенно не действует на Хатаке ввиду отменного иммунитета, выработанного годами дружбы. Он резистентен к счастью, какая удача! — Спасибо. Я как раз не успел выпить его утром. — Для чего ты просыпаешься так рано? — усмехается Учиха, присаживаясь на край стола лицом к Хатаке. — Размеренно почистить зубы и подрочить в душе под органную музыку? — Под органную музыку? — хмурится Какаши, смакуя выражение на языке. — С чего вообще… Почему органная? — А что Хатаке Какаши слушает, когда остаётся один в тёмной квартире, где из живого только плесень на морковке, что за три месяца уже приросла к задней стенке холодильника, да паук в углу в ванной, хм? — Я выбросил ту морковку, Обито, — кидает Хатаке, нетерпеливо открывая новую пачку сигарет, которую ловко выудил из кармана форменных штанов. — А паук живёт в квартире дольше, чем я. Выгнать его будет незаконно, а убить — тем более. Скажи мне лучше, — протягивает он, помещая фильтр между губ, — Данзо уже показывал нос? — Был тут, а как же, — пожимает плечами Учиха, откидываясь назад. — Он приходил минут сорок назад, сходил к капитану и посидел там немного. Распинался о чём-то очень долго и нудно с благородной пеной у рта и поднятым вверх подбородком, а потом подобрал свои тряпки и свинтил восвояси, чтобы докучать Хокаге, — Обито кивнул на негласное предложение Какаши взять сигарету и вынул одну из пачки, аккуратно поместив за ухо. — Повезло же Хирузен-сану, а? Каждый день смотреть на Данзо и терпеть его лепет. Мы от сорока минут готовы лезть на стену, а он работает там уже больше двадцати лет. — За двадцать лет можно свыкнуться. — Свыкнуться? Да я лучше проглочу пулю. Какаши искривился, достав из сумки пистолет, и кинул его на стол, делая глубокую затяжку до осунувшихся на секунду щёк. — Фигурально, — добавил Обито, отодвигая оружие от себя. — Вот так ты дружишь всю жизнь с человеком, подставляя за него грудь в бою, а он первый, кто подаёт тебе пистолет. — Ты никогда не подставлял за меня грудь, — усмехнулся Хатаке. — Теперь и подавно не стану. А мог бы, — взгляд Учихи меланхолично падает на погоду за окном, что опускается на стекло досадными каплями, и Какаши ловит в этом какую-то свойственную только Обито мечтательность, которую тот либо скроет глупой шуткой, либо отмахнётся и вовсе, если указать. — Данзо-сан вздёрнет нас, если не разберёмся с делом как можно скорее, — замечает Учиха спокойным, задумчивым голосом, всё ещё наблюдая за редкими каплями дождя, что срываются с неба. — Для них это важное дело. Хирузен-сан себе, наверное, места не находит после смерти внука. — Не могу ничего сказать о его скорби, но цены на недвижимость в Белом квартале точно вниз поползут. Учиха наконец отвлекается от любования погодой, смерив Какаши поднятой бровью, и ухмыляется. — Волнуешься о ставке на недвижимость? — Не очень-то, — лениво протягивает Хатаке, постукивая фильтром по нижней губе. — Надо было уходить в отставку, когда была возможность. Пока что благородство не принесло мне ничего хорошего. — Пару лет на службе у любимой Конохи никогда не помешают. — Особенно, если дело дойдёт до… — кивает Какаши, имитирую удавку вокруг шеи. — Когда такое последний раз было, в самом деле, — отмахивается Учиха с отрицанием. — Мы современное общество, а показательная порка давно не в списке особенно желанных. Хочу ещё раз прочесать все камеры округи. Может, найду чего стоящего. — Бесполезная возня эти проверки камер. Если бы они сразу ставили камеры в Белом квартале, то ничего не произошло бы. — Ну, это всё же элитный район. — Да, и убивают там тоже весьма элитно и с явным вкусом. Филигранная дырка в виске, голова насквозь. А всё почему? Учиха пожимает плечами. — Потому что Белый квартал — это большое слепое пятно, — понижает голос Какаши, подавшись ближе. — А нам теперь расхлёбывай вечерами на работе. — Тогда… идзакая на западном? — с хитрой ухмылкой склоняет голову Обито. — Давай же, сегодня вечером всё равно нечего делать. К тому же, ещё и пятница. Грешно не выпить наше любимое саке или настойку на ячмене. О, знаю! Разливной японский лагер, — растягивается в улыбке он. — Холодненький, в большой кружке с запотевшими стенками. — Сегодня допоздна работаю. На отказ Обито сразу же с усталостью вздыхает, закатывая глаза. — Ты не раскроешь дело за ночь пятницы. Что же, это вовсе не обязательно напоминать. Какаши кажется, будто с каждым днём он всё дальше от долгожданного раскрытия, а для апогея расследования не хватает только появления Хирузена на пороге участка. Вот тогда придётся моргать и бесполезно бормотать что-нибудь официально-бессмысленное и пустое. Самое нелюбимое в службе — это разговоры на формальном. А в беседах с высшими органами власти иначе никак. — Если я хочу, чтобы Данзо слез с моей шеи, то лучше мне поработать. Подготовишь мне новый отчёт по камерам с восточной части города, и я обещаю угостить тебя лагером в следующий раз. — В следующий раз — это после отставки? Какое чудесное слово. Какаши почти кажется, что на вкус оно до безобразия сладкое, что хочется смаковать его как можно дольше. Он на многое готов, чтобы видеть лица коллег только в моменты совершенно случайные, встречая их где-нибудь в черте города во время прогулки либо редкого похода в магазин за продуктами на неделю. — В следующий раз — это где-то через неделю. Всю эту я точно проведу в участке, разбираясь с… — протянул Хатаке, с недовольством указывая на стопку бумаг, что скопилась на краю стола. — Показаниями. Хотя, если сяду прямо сейчас и пропущу обед, то есть шанс закончить раньше полуночи. Капитан не выходил из кабинета после визита Данзо? — Ты знаешь, как он. Минато-сан часами засиживается в кабинете после визитов советника. — Будь я им, тоже забаррикадировался бы. — Да это из-за новой крови. Какаши вопросительно хмурится. — У одного из здешних офицеришек скоро появится падаван на обучение, который будет таскаться следом и внимать каждому слову, — протянул Обито с ухмылкой. — Смотри, как бы этим офицеришкой не оказался ты. Покорный слуга закона вроде тебя — это почти идеальный сенсей для молодняка. В участок действительно часто приходили молодые выпускники с горящими глазами и потеющими от волнения ладонями, которые желали только одного, — эмблему страны Огня на плече и бейджик офицера полиции Конохагакуре, но в действительности таких ребят хватало лишь на ознакомительную экскурсию, а после их след простывал быстрее, чем Какаши успевал рассказать о втором этапе. О чём они думали, любопытно знать? Работа офицера полиции отличается от того, о чём вещают по телевизору, и того, что торжественно воспевает Сарутоби Хирузен в парадном одеянии, стоя где-нибудь за трибуной, что украшена лентами и прочей ерундой. Осознание абсурдности происходящего приходит с возрастом и опытом, а зелёные выпускники почему-то ожидают новое дело на столе каждый день и перестрелку с бандитами, которые ни с того ни с сего решили пойти против закона. Да, а как же, по бандиту на каждого. А лучше по два! Чтобы собрать больше лавров и урвать дешёвый букет на награждении, которыми потом переполнены мусорные баки. В реальности же приходится греть задницу на сиденье служебной машины и журить каких-нибудь подростков, что решили покурить за домами, а потом разрисовать общественную собственность. — Не говори глупостей, — отмахивается Какаши, отводя взгляд на окно. — Ни один из студентов, кто проходил ориентацию у меня, не задержался больше, чем на день. Из меня сенсей, как из тебя стрелок. — А жаль, — меланхолично протягивает Учиха. — Мой племяш хочет пойти в офицеры. Ещё один Учиха на страже закона. Вот это я понимаю — заголовочек для газеты. Одного Учихи вполне хватает, если спросите Какаши. — Да и отпрыск капитана подумывал на службу податься, — добавляет Обито. — Минато-сан точно отправит его к тебе, если тот всё же решит по стопам отца пойти. — Было бы славно, если нет. Дверь офиса капитала открывается, и участок тут же затихает. Головы Какаши и Обито традиционно поворачиваются к двери, в ожидании смотря на дверной проём, чтобы не пропустить силуэт капитана, и в момент, когда золотистые волосы появляются в зоне видимости, тут же отворачиваются, не желая приковывать лишнего внимания. — Что там? Мальчишка с ним? — спрашивает Какаши, отвлечённо постукивая ручкой по столу. — Куда он идёт? Обито склоняет голову, кидая в сторону открытой двери взгляд, и пожимает плечами. — С ним, с ним. Разговаривают о чём-то, — отвечает Учиха, прежде чем растекается в ухмылке. — Вероятно, о том, как один бывалый сероволосый офицер станет его верным проводником в мире закона и порядка. На языке уже расползается горечь от предвкушения, которая отзывается какими-то неприятными покалываниями в районе поясницы. Возможно, это эффект дешёвого матраса оказывает влияние, но Какаши почти уверен, что ощущение связано с происходящим за его спиной. — О, идут. Они идут. Идут! — шепчет Обито в тревожной спешке, которая заставляет уши Какаши слегка приподняться. — Идут? Куда идут? — Не к тебе, расслабься. К другому офицеру. Кажется, пронесло. От сердца отлегло, а пальцы отбросили ручку к клавиатуре, расслабленно уместившись на столе. Слава Ками, что сегодняшний и без того паршивый день не станет ещё более паршивым, прибавив Какаши забот в виде мальца, которому нужно рассказывать азы, что Хатаке почти заучил наизусть. — Вот и чудно, — откидывается он в кресле, слегка запрокинув голову назад, и внезапно встречается взглядом с Минато, округляя глаза. — Капитан? Капитан, — быстро поднимается Какаши, протягивая руку для приветствия, и лишь краем глаза замечает довольную ухмылку Обито. Никакого бесплатного японского лагера с холодными, запотевшими стенками. Разбавленная настойка или дешёвая медовуха — вот, что светит Обито через неделю за подобную шутку. — Какаши, познакомься, это Шоджи Нара, — говорит Минато, представительно указывая на молодого паренька, который стоит с донельзя ровной спиной и поднятым ввысь подбородком. Ожидая, интересно, чего? О пол участка хорошо разбиваются мечты и ожидания. Какаши покажет, ведь у него под столом явно завалялась парочка пыльных осколков. Рука Какаши крепко сжимает ладонь Шоджи, а сам Хатаке кивает на слова капитана, мечась взглядом от одного к другому. — Чем обязан? — Шоджи будет работать в наших рядах, а поэтому я был бы очень благодарен тебе за ориентацию нового сотрудника и небольшую экскурсию по участку. Сегодня, кажется, патрульная работа. Почему бы заодно не показать господину Нара, как происходит работа? — Отличная идея, капитан. Лучшее обучение всегда на практике, — кивает Обито, ловя на себе взгляд Какаши. — Так все обучались лучше всего. Да, чтобы потом свинтить куда-нибудь с концами. — Разумеется, капитан. Будет сделано, — кивает Какаши, уперев руки по бокам, и ещё раз осматривает молодую кровь. Горящие глаза, ровная осанка, выглаженная форма и стрелки на брюках. Всё, что буквально кричит о том, как ему хочется показать себя, но из окна служебной машины не видно дочиста начищенных ботинок и бейджика с эмблемой на поясе брюк. Зато хорошо видно размытое граффити, стекающее вниз каплями, и ларёк с данго, приправленного бобовой пастой. Задумывается ли об этом мальчонка, который напридумывал себе невесть чего в своей маленькой, глупой голове? Какаши уверен, что даже и мысли подобной там не мелькнуло. — Шоджи, — уважительно кланяется парень. — Обито, — отвечает Учиха полу-поклоном. — Шоджи, господин, — поворачивается тот к Какаши. — Какаши. — Как вы, господин? — В экстазе. Обито прикрывает губы тыльной стороной ладони, чтобы не рассмеяться там же и не смутить молодого полицейского, а после очередного взгляда Какаши удаляется в сторону аналитического отдела, лениво махнув Хатаке ладонью. Итак, экскурсия. Как разочаровать сразу, чтобы не тратить время на патруль? Вероятно, потратить день на просиживание штанов в машине всё же придётся, потому как при виде горящих глаз Какаши больше всего любит наблюдать, как они потухают.***
— Ну, смотри, малец, — проговаривает Какаши, размеренно направляясь к выходу. — Со следственным отделом ты уже знаком. Это здесь, — указывает он вокруг. Следственный отдел находится на втором этаже здания полиции Конохи и занимает одну из самых внушительных площадей во всём строении. Пространство разделено на офис капитана, который находится дальше вглубь, и общий зал с письменными столами, которые почти доверху завалены папками и всяким подобным мусором, с которым никто не в силах бороться. — Здесь мы составляем протоколы, допрашиваем, готовим ордера и другие бумажки для прокуратуры, а ещё, ну, — протягивает Хатаке, почёсывая затылок. — Кофе пьём, курим и просто треплемся. По делу, разумеется. Приходится время от времени разворачиваться, чтобы удостовериться, что Нара следует за ним, но мальчишка не отстаёт ни на шаг. Что же, это правильно. Какаши не повторяет по два раза. — Входную группу ты уже видел, там ничего особенного, — замечает Хатаке, выходя из следственного отдела. — Дежурный сидит за стойкой слева и регистрирует всех, кто входит. Он плоховато слышит из-за толстого стекла, поэтому иногда нужно прикрикнуть, чтобы он тебя заметил, но не сильно, — добавляет Какаши. — Иначе обидится и не пустит никуда. Рядом арка металлодетектора и проход для гражданских. Скамейки всякие, автомат с кофе и телевизор, в котором почему-то нет звука. Хотя, кто его слушать будет, — пожимает плечами он. — За стойкой дежурная часть. Там можно глянуть графики дежурств и патрулей, ориентировки всякие и прочее. Вызовы тоже оттуда распределяются, поэтому за организационными вопросами всегда туда. Ладонь толкает дверь очередного отдела, а Какаши опирается на проём, сложив руки на груди. — Отдел оперативно-розыскной деятельности. Выезды, задержания и наружнее наблюдение — это по этой части. Хороший экип, броники и оружейка. За разрешением к капитану, потом в дежурную часть. Без подписанной бумажки можешь разве что подышать у двери, и то не факт. Посмотрел? Какаши захлопывает дверь, жестом указав следовать дальше, поднимается по лестнице. Этажом выше находится криминалистика — самое светлое место во всём здании. Святилище, где корпят криминалисты, аккуратно собирая пальчики с залапаных вещиц. — Криминалистическая лаборатория, — объявляет Какаши, приоткрывая дверь в помещение, где первым в глаза бьёт яркий свет, а затем уже копошащиеся работники, даже не поднимающие взгляд. — Первичные экспертизы и обработка улик происходят именно здесь. Ребята тут не шибко разговорчивые и я бы сказал, что держатся особняком, поэтому добиться результата сложно. Хочешь быстрее — придётся задобрить чем-нибудь сладким или хорошим кофе, но не тем, что в автомате внизу разливают. За углом есть неплохое местечко, если когда-нибудь нужно будет. — То есть, взятка? — Подношение, — исправляет его Какаши. — Криминалистика — это храм. А сами криминалисты — это наши боги, поэтому не поскупись на хороший кофе для твоего спасителя, который в короткие сроки может опознать пальчики какого-нибудь плохого человека. Готов идти дальше? Какаши отталкивается от косяка, позволяя двери закрыться за его спиной, и ухмыляется сам себе. Чуть в стороне за несколькими дверями и коридорами находится хорошо знакомый Какаши отдел. — Отдел криминальной аналитики и цифровых расследований, — провозглашает Хатаке, вальяжно толкнув дверь от себя. — Здесь анализируют перемещения и восстанавливают записи. Видишь вон те камеры? — Указывает он. — Они расположены по всему городу, и чуть что — один из этих ребят копнёт как можно глубже в базу данных и достанет любого, кто хоть раз попался своим личиком в объективе этих красоток. — Почти везде, господин. — М-м? — Вы сказали, что камеры расположены по всему городу, но есть ведь место, где не ведется видеонаблюдение. Какаши прищурил взгляд, вскинув бровь выше. Да, без слепых пятен никак. В свободном обществе, где на каждом углу за тобой наблюдают, есть и места без вынужденной слежки. Правда, там велика вероятность получить лишнюю дырку где-нибудь в районе виска так, что всё будет видно насквозь, и испачкать кровью дорогую, блестящую плитку элитного дома. Разумеется, это всего лишь мелочи. — Верно. Белый квартал. В остальном, везде есть камеры. Поэтому в случае, если тебе нужно пробить кого-нибудь, эти ребята, — кивает головой в сторону сидящего где-то вдали Обито, — помогут тебе. Пойдём дальше? Дверь захлопывается, а дальше по коридору в глубине здания располагается архивное помещение. Длинные стеллажи, что доверху забиты коробками и папками, кажутся почти бесконечными, а в воздухе стоит запах бумаги и металла. — Здесь мы храним старые дела и протоколы, некоторые уже и вовсе десятилетней давности, но для истории всё необходимо пломбировать и хранить, — уточняет Какаши, смахнув пыль с одной из папок. — Некоторые дела числятся закрытыми только формально, потому как иногда возвращаются на стол из-за возникнувшей улики или важной детали. Маркировка вон там на столе, — указывает он. — Внизу в подвальных помещениях у нас камеры временного содержания до перевода в изолятор, а дальше по коридору и направо будут всякие служебные помещения. Душевые, комната отдыха, курилка и прочее. Сам разберёшься, если пригодится. Собственно, это и всё. Краткий экскурс по сливкам. Вопросы? — Никак нет, господин. — Можно просто Какаши, — процеживает он хрипло. — Ты быстро освоишься, если решишь остаться в нашем подразделении. Не так много отделов нужно, чтобы просто работать. А теперь… — протягивает Хатаке. — Займёмся самым увлекательным?***
К обеду значительно распогодилось, и первые лучики солнца выглянули из-за непроглядных туч, которые нависали над Конохой с самого раннего утра. От тех капель, что долетели до земли, не осталось ничего, кроме запаха мокрого асфальта и премерзкой росы на траве. Говорят, данго после дождя всегда вкуснее. Какаши лениво свешивает локоть из окна служебной машины, выдыхая сигаретный дым, и откидывается назад, утопая в кресле. — И это всё? Голос Шоджи разбивает расслабленную тишину машины, заставив Какаши вспомнить, что этим паскудным днём у него есть компания. — А ты чего хотел? Перестрелку? — Больше ответственности, больше опасности, больше… — делает паузу Нара, разводя руками, на что Какаши лишь без интереса поднимает брови. — Работы. На колени Шоджи приземляется небольшая тетрадка, и он хмурится, открывая первую страницу. — Что это? — Журнал патруля, — кидает Какаши сухо. — Ты хотел больше работы, вот и заполняй. В нём нельзя ошибаться. Всё должно быть заполнено чисто и без ошибок, иначе последствия будут необратимы. — Здесь зачёркнуто, — Нара проводит по перечёркнутой строчке пальцем, прослеживая следы ручки. — А? — заглядывает Хатаке в журнал. — А, ну, да. Я не в той строчке написал. — Вы только что сказали, что ошибаться нельзя, иначе последствия будут необратимы. — Для тебя, — особенно выделил Какаши. — Для тебя будут последствия. — И это всё? — Шоджи захлопывает тетрадь, с каким-то неудивительным Какаши разочарованием вздыхая. — Я думал, что будут задержания или погони. Хотя бы предупреждение мы должны выписать. — Можешь пойти выбросить стаканчик от кофе мимо урны, и я выпишу тебе предупреждение, если так хочешь. — За это полагается предупреждение? — Нет, но тебе я выпишу. — Какаши-сан, — поёрзал на месте Нара. — Чего? — Дайте мне задание. Любое. У меня уже нет сил сидеть на месте и наблюдать за мирно проходящими мимо людьми. Гиперактивные дети с их потребностью не сидеть без дела. Мальчишка жаждет полноценно вкусить всю прелесть работы полицейским, но до конца не понимает, что это на самом деле значит, начитавшись пыльных книжонок. — В академии службу не так описывали, Какаши-сан. — Не обязательно всему, что говорят в академии, быть правдой. Реальность зачастую отличается от написанного в учебниках, а от каждодневных погонь ты, поверь мне, взвоешь быстрее, чем появится первый седой волос. — Сколько же на вашей жизни было погонь, господин, — тихо замечает Нара, с сожалением глядя на волосы Какаши. От этого становится неловко и раздражительно одновременно. Да так, что хочется закрыться руками и дать по газам, но патруль длится до конца рабочего дня, и солнце как назло ещё высоко. — Они всегда такими были, — Какаши приглаживает серебристые пряди руками, не зная, как закрыться от пристального взгляда. — Это семейное. Так, ну, перестань. Вот, — стаканчик из-под кофе маякнул перед глазами Шоджи, и тот выпрямился. — Что, господин? — Пойди выбрось. — Вы серьёзно? — Урна напротив нас полная. Положишь туда стаканчик, и он непременно упадёт, а это мелкое хулиганство без ущерба. Выпишу тебе предупреждение или даже штраф. Пройдись аж вон к той урне, — указывает Хатаке вдаль. — Заодно проведи визуальный осмотр улиц и закоулков. Потом запишешь в журнал. — А если ошибусь в журнале? — Выпишу предупреждение. — И опять перепутаете строчку. Какаши стискивает зубы, пытаясь ухватиться за остатки самообладания, но в голову приходят вещи исключительно паскудные. Дешёвый матрас, усопшая морковь в холодильнике, паук, который слишком фривольничает у него в ванной и, кажется, синоптики. К слову о них, никакого солнца в погоде не стояло, а оно светит. Самые бесполезные, никчёмные люди на свете. — Мне отобрать у тебя стаканчик? Какаши наблюдает, как Нара спешно покидает служебную машину, и двигается куда-то в сторону полупустой урны на другом конце улицы, а это значит, что Хатаке снова в компании единственного человека, которого он выносит лучше всего, — самого себя. Как вышло, что он опустился до такого? Обучает каких-то юнцов с языком без костей, сидя на бесполезном патруле, где предупреждение можно выписать разве что уличной кошке, которая вытянет упаковку из-под хот-дога из урны, да птицам, которые не знают дела лучше, чем оставлять свои следы на скамейках. Районы с повышенной социальной напряжённостью были куда интереснее. Там частенько можно было напороться на вполне себе вкусную добычу в виде, скажем, протестующих или тех, кто решил уверенно идти против системы, используя не самые изящные методы. Да, районов с напряжением было порядком. Момент, когда Сарутоби Хирузен пришёл к власти, разделил общество на две уверенные части: на тех, кто терпел тихо, и на тех, кто терпел, при этом слегка поскуливая. И вторых периодически приходится отлавливать, потому как столкновения лбами довольно болезненно проходится по черепушке. Взгляд невольно падает на лиловое граффити, которым покрыта стена здания напротив. Ободранные портреты Хирузена с потёками вместо глаз и перечёркнутое лицо украшает стену рядом с рисунком, а внизу валяется пустой баллончик краски, который либо не донесли до мусорки, либо даже не попытались. Порча портретов Хирузена — достаточно распространённая практика. Однако в этом вопросе у Хатаке нет определённого мнения. Вешать портреты по Конохе, когда общественные настроения и так оставляют желать лучшего, не самая выигрышная тактика, если ты хочешь задержаться в тёплом кресле как можно дольше. Однако лиловое граффити выглядит донельзя знакомо. — Слушайте, а любопытные там рисунки, господин, — Какаши слегка дёргается от голоса Шоджи, который теперь опирается на окно автомобиля, и снова отводит взгляд в сторону граффити. — Ничего любопытного. Просто вандализм. — Баллончиком рисовать сложно, наверное. Представляете, как на весу держать руку постоянно? Это же жуть ещё та. Баллончик краски на земле у здания. Вот, что любопытно Какаши в данный момент. И не какой-то простой краски, а лиловой. Как часто он встречает лиловые потёки на глазах Хирузена? Вероятно, только в опредённые случаи, когда лилового становится очень и очень много. — Посиди в машине. Я сейчас. — Вы куда, господин? Какаши не очень хорош в цветах и оттенках. Он сказал бы даже, что считает себя человеком невежественным в этом плане, и не стал бы претендовать на роль эксперта, но с относительно недавнего времени он стал отчётливо разбираться в оттенках лилового. Иногда это лиловый, как цветок фудзи. Нежный и приятный глазу. Иногда с розовым оттенком, как, скажем, сирень. Бывает, что лиловый достаточно уверенный, как, например, крокус. А иногда он с отливом синего, как граффити на стенах и потёки на глазах плаката с Хирузеном. И синеватый отлив обычно означает, что скоро ему на глаза попадётся такое же по цвету платье, которое особенно прелестно обтягивает одну проблемную задницу в Конохе. — А, ну, разумеется, — Какаши складывает руки на груди, останавливаясь в небольшом закоулке, что скрыт за зданием, и лениво оглядывает открывшийся ему вид. — Можно было догадаться, что это ты, мышка. Опять пачкаешь пальцы неблагородной краской? Девушка, которая стоит на нескольких ящиках, сложенных друг на друга, одета именно в то, в чём Какаши привык её видеть, — длинное платье с парой разрезов, которые позволяют без труда взглянуть на стройные ноги с разбитыми коленями, и ботинки. Испачканные в краске пальцы крепко сжимают очередной баллончик, уверенно держа указательный палец на распылителе в почти угрожающей манере, и совсем едва перекатываются по корпусу, беззвучно барабаня. Каштановые волосы спадают на плечи, слегка завиваясь у кончиков, а бледные щёки украшены двумя лиловыми полосами. Если спросите Какаши, то последнее время в его жизни стало слишком много лилового. А эти широкие, карие глаза, смотрящие на него с почти завидным упрямством и сопротивлением не сулят ему ничего хорошего. И уже порядком давно. — Сколько раз я говорил, что стены — это не место для граффити, м? Девушка присаживается на корточки, сдабривая позу этой фальшивой, сладкой улыбкой, и играет плечами. — Столько же, сколько я говорила, что власть, — это не место для воров и убийц. — Похоже, мышка, ты ничего не знаешь о власти. — А вы, офицер, ни черта не смыслите в граффити. Какаши лишь устало усмехается. Рин Нохара решила стать костью в его глотке ещё в прошлом году, когда в первый раз отличилась с рисунком на главном здании Хокаге. В тот раз она решила никуда не бежать и сдаться, что было, безусловно, смело, но так по-идиотски ожидаемо, что Какаши даже готов был сжалиться над ошибившейся девочкой. Оказалось, правда, что у девочки есть зубки, которые она вполне себе мастерски использует, и даже его огрубевшая за годы службы шкура почувствовала увечья. «Что же, тем интереснее». Сказал бы он, будь ему лет двадцать, но, к сожалению, играть с девчонкой в догонялки не входит ни в планы, ни в энергетические возможности, а потому в горле эта кость не оставляет от него ничего живого, ужасно царапая слизистую. — Как ты не устаёшь? — спрашивает он, пнув пустой баллончик с краской в сторону мусорных баков. — Скакать по ящикам каждый день. Ты начинаешь себя выдавать. — Чем же, офицер? Какаши жестом на себе указывает на глаза, имитируя потёки краски, и Рин с осознанием ахает. — Да, точно, — кивает Нохара. — Сомневаюсь, что кто-то запоминает меня, кроме вас, офицер. У нас с вами, м-м, особая связь, кажется. Часто думаете обо мне? — склоняет голову набок она. — Приходится. Ты мешаешь забыть. — Простите, офицер Какаши, — протяжно мурчит Рин, приподнимаясь обратно на ноги. — Моя активная гражданская позиция не даёт мне сидеть в тёплом местечке с заткнутым ртом. Чего это я? Псам на привязи у Сарутоби не привыкать к такому, не так ли? — Это я-то пёс? Она увиливает от ответа, нарисовав чёрточку на стене, которая дополняет и без того масштабный рисунок на кирпичной кладке, а Какаши задаётся вопросом, почему именно на его патрули выпадает такая блажь. — Чем обязана встрече? Только не говорите, что опять хотите прижать меня к стенке. — Вообще-то я без энтузиазма. Видишь ли, у меня малец в машине, — замечает он, кивнув назад. — С тобой весело, но оставлять его одного в первый день совсем не гуманно. Хотя это явно может потушить ту назойливую искорку в глазах молодняка. — Чему обучаете? Как держать рот на замке? — ехидно замечает Нохара, встряхнув баллончик. — Много ума не надо. — Как и для граффити, впрочем. — Что тебе нужно? — Вот оно, — улыбается он шире, расправив руки по сторонам в открытом жесте. — А я всё думаю, когда тебе надоест обращаться ко мне на «вы». Не чужие люди ведь. Ты знаешь камеру нашего участка лучше, чем кто-либо. От угла до угла. — Благодаря тебе, — с сарказмом говорит Рин. — Не стоит благодарностей. Я простой служащий порядка, а вот ты его нарушаешь. — Чем же? Украшаю скучное здание живописью? — Участвуешь в акте вандализма и порчи городского имущества. Сомневаюсь, что у тебя в кармане завалялось согласование на эту, скажем, живопись. — Эта, скажем, живопись, делает для Конохи больше, чем ты. — Да, особенно после того, как её замажут, — взгляд спадает к сбитому колену Нохары, и почему-то Какаши очень тянет поинтересоваться о причинах таких ссадин, что приводят к какому-то чуждому для него душевному недомоганию на пару мгновений, но он успевает побороть желание. С её повадками взбираться на высоты совсем не удивительно иметь пару сбитых косточек. — Я сделаю ситуацию проще для тебя. Спускайся вниз без лишнего сопротивления, и мы спокойно отправимся в участок. Оформлю тебя максимально оперативно. Рин смеётся в ответ, прикусывая алую губу между зубов, и взглядом скользит по нему с ног до головы, что не остаётся незамеченным. — Я привыкла сопротивляться, ты же знаешь. — Я бы рад подыграть, правда, но малец. — Я бы рада спокойно спуститься, правда, но мне твоя паршивая компания претит настолько, что хочется сплюнуть и скорее запить водой, чтобы и одного никчёмного воспоминания о встрече не осталось, псина правительственная. То, с какой сладкой, невинной улыбкой это было сказано, почти оставляет его в немом восхищении. У них никогда не получалось достичь гармонии в отношениях, это верно. Из всех, с кем Какаши довелось работать, Рин являлась единственной, кого он запомнил не только по имени, но и по особым закорючкам в граффити и оттенку платья, и даже это не помогло заполнить зияющую пустоту в рве между ними. Он привык к неравенству и ощущению лёгкой сегрегации, но с ней, кажется, можно было найти общий язык. Хорошо, что он так считал. Плохо, что так совсем не считала сама Рин. — Не доставляй хлопот ни себе, ни мне. Мы оба понимаем, что лучшим исходом будет сдаться по-хорошему и спуститься вниз. Не испытывай судьбу, малыш, и не заставляй меня подниматься к тебе. — А-а, всё-таки хочешь прижать меня к стенке, да? — усмехается Рин, показательно откинув волосы назад. Какаши лишь вздыхает. Вообще-то, это тоже не самый плохой исход. Если бы Нохара не сопротивлялась в десяти случаях из десяти и не извивалась бы в руках, как пойманная в плен мышка, то было бы легче всем, но она, как говорит сама Рин, привыкла сопротивляться. А Какаши платят за то, чтобы подавлять сопротивление. — Если придётся, — разводит руками он. — Если ты не оставишь мне выбора. Я предлагаю тебе альтернативу, но принять её или отвергнуть — выбор твой. Решишь пойти спокойно — обойдёмся без наручников. — Даже не отпустите? — Нохара фальшиво подрагивает губой, имитируя жалобное выражение лица, но Какаши почти оскорблён, что она считает, будто таким можно его провести. — Малыш, не будь у тебя записей больше, чем у кого-либо, я бы и рад тебя отпустить, но ты это не оценишь. Оскорбление представителя закона, порча городского имущества, вандализм, сопротивление при задержании. Уже хватит на небольшой, но приятный арест, — Какаши складывает руки на груди, склоняя голову чуть набок, и смотрит ей исключительно в глаза, но, Ками, в таких и утонуть можно. Такая красивая, а занимается невесть чем. Не будь она заядлой нарушительницей, которая на дух его не переваривает, посмотрел бы он на неё в другом свете? В ней нет ничего, на что неприятно смотреть. Несовершенно совершенная с головы до кончиков пальцев, если спросите Какаши, но противная настолько, что хоть хватайся за голову! — Нет. Какаши выходит из анализирования внешних данных Нохары, снова встретив её взгляд своим, и вопросительно хмурится. — Что нет? — Не спущусь к тебе, — пожимает плечами Рин, снова поднимаясь на ноги. Хатаке наблюдает за тем, как баллончик помещается в сумку, а потом молния закрывается, и она поворачивает голову через плечо, чтобы взглянуть на него с этой раздражающей, очаровательной ухмылкой, которую он ненавидит настолько же, насколько и обожает. — Не делай глупостей. Спускайся. — Мне интересно, собакам на привязи цепь на шее не мешает бегать? — кидает Нохара презрительное. — Или стоит только разогнаться, как шея хрустит и просит вернуться обратно в тёплую конуру, потакая хозяину, что развесил свои плакаты по всему городу? Ты никогда мне не скажешь, знаю, знаю, — пауза и снова улыбка. — Поэтому придётся проверять самой. Мгновение, и она поднимается по ящикам настолько быстро, что сначала приводит его в ступор. Затем же, когда подол платья ускользает из виду, Какаши наконец понимает, что без игрищ никуда. — Чёрт, до чего противная, — выругивается он под нос, пускаясь следом. Убегать от представителя закона тянет на ещё один пункт в деле, а это уже несколько суток в камере. Впрочем, ей не привыкать. Однако к погоне Какаши явно не готовился. Он оббегает несколько баков, запрыгивая на пожарную лестницу, по которой взбирается её силуэт, и быстро осматривает ближайшие здания. Если верить прогнозам, которые у него выходят лучше, чем у бесполезных синоптиков, то она побежит по крыше балетной студии, потому что так короче можно добраться до переулка, в котором стоит высокий бак. А ещё он знает, что она в курсе его прогноза, а это значит, что маршрут будет иным. Какаши забирается по лестнице, запрыгивая за крышу здания, и торопливо спускается в люк, что ведёт к выходу. Когда дверь чёрного входа распахивается, он снова ловит кусочек её синего платья. Рин ныряет в переулок, проскользнув между мусорными баками и железной дверью служебного входа, а затем перепрыгивает через невысокий забор и, оттолкнувшись рукой от стены, взлетает на очередную пожарную лестницу. С таким рвением можно было заниматься чем-то полезным, а не заставлять офицера полиции, который и так уже намучался с ней, наматывать дистанции по пересечённой местности с кучей препятствий. Руки обхватывают перекладину, подтягиваясь без особых усилий, и Какаши приземляется на металлический помост, забираясь вверх по лестнице, что обрамляет фасад. — Остановись! Всё равно же поймаю! Рин бежит по краю, перепрыгивая с одной плоской крыши на другую, и едва задерживается на поверхности, а между домами зияют узкие провалы. Один неверный шаг и вот ты уже лежишь где-нибудь на арматуре или остром листе из металла, что любят складировать возле баков, а в ушах не его призывы остановиться, а сирены скорой помощи. Хотя, кажется, её это мало волнует. Даже сломанные кости не так ненавистны, как он. Она снова уходит вниз, спускаясь по другой пожарной лестнице, и почти скатывается по ней, перепрыгнув через перила, а Какаши приходится повторять движение, хоть и приземляется он куда тяжелее. Внизу они оказываются во дворе-колодце, что часто заставлены старыми ящиками и мусором, и Рин проскальзывает между ними, зацепившись за край контейнера. Он почти настиг её у выхода. Почти уже протянул руку, но вместо тонкого запястья схватил воздух. Она рванула в последний переулок. Если Какаши правильно помнит, то добраться в этот переулок можно многими путями, и ни один из них она не предполагает. Зато она почти уверена, что он спустится с крыши, потому что это будет всяко проще. И то, что спуск крыши настолько очевиден, насколько и маловероятен, прикует её взгляд к другим входам в переулок. А Какаши так любит рушить ожидания. — Идиот, — усмехается Нохара, сбито выдыхая, и позволяет себе ухмылку, прежде чем её запястья поднимаются вверх, прижимаясь к кирпичной стене. — Ты! — Сказал же, что поймаю, — хрипло усмехается Какаши, всё ещё пытаясь отдышаться. — Ну и заставила же ты меня побегать, милая. — Как банально. Спустился по крыше. — А ты теряешь сноровку, раз решила, будто я выберу пути сложнее. Разворачивайся. Какаши заводит руки Нохары за спину, выуживая из поясной сумки наручники, и невольно примечает секундный изгиб её спины в ответ на щелчок замка. Любопытная реакция на арест. — Я была права. Всё-таки желание прижать меня к стенке пересилило здравый смысл, хм, офицер? — Позвольте разъяснить вам ваши права, — процеживает Какаши сухое, сводя наручники на тонких запястьях Рин до её почти беззвучного «ах». — Вы задержаны за совершение правонарушения в виде акта вандализма и оказания сопротивления представителю власти. Вы имеете право хранить молчание и всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы также имеете право на адвоката и на уведомление третьего лица. В случае отсутствия возможности пригласить адвоката самостоятельно, он будет предоставлен вам в установленном порядке. — А упёртый в мою задницу член офицера полиции тоже входит в мои права? — Ты льстишь себе, мышка, — с улыбкой отвечает он, нависнув над ухом Нохары, чтобы поймать её взгляд. — С таким поведением у меня на тебя даже не встанет. Там попросту нечему упираться. А теперь домой, в участок.
