Insomnia Mentis

Наши демоны нас берегут, так ведь, Теодор? Голос отца в моей голове проявлялся так редко, что услышать его скрипучий тембр в такой момент — просто издевательство. Прайс поднимается с места, разрывая нашу с Поттером зрительную связь. А я испытываю острое желание вырвать ей ноги. — У нас еще осталось немного времени. Предлагаю перейти к практике, — слишком бодрый голос для этого кабинета, где все провоняло подростковыми истериками. Бежевая Мантия решила не размениваться на сопливую чушь о прощении и дружбе. Пошла ва-банк, с козырей. Перекинулись дежурными фразами, покивали и хватит. Моргнул. Раз. Два. Прошелся взглядом по книжным корешкам на полках. Веяло посредственностью. Четкими инструкциями, ограничениями. Ментальная магия в своей сути не приемлет жестких рамок. С глубинным сознанием работать приходится вслепую, инстинктивно, по наитию и верить в лучшее. Иначе придется несколько лет к ряду слушать как твой сосед орет во сне. Сжал левое запястье. Ладонь уперлась в циферблат, ослабил ремешок. Натянул. Ослабил… Прайс смотрит на нас воодушевленно. — Давайте попробуем понять друг друга для начала. Есть простая техника, заклинание. Скажу сразу, что это не легилименция, не в том виде, — уточнила Прайс, глядя на мое крайне скептическое выражение лица. — Это контролируемый односторонний канал. Один показывает другому конкретное воспоминание или короткую серию, только то, что хочет и ничего больше. Вмешиваться в процесс не получится. Просматривать другие воспоминания — невозможно. Я — не участник, лишь создам кратковременную связь. Метод одобрен Министерством и сообществом целителей. Этот же способ используется в стабилизации волшебников утративших связь с реальностью безвозвратно. Я фыркнул. Поттер рассмеялся. Именно, друг! А что еще нам перед ней сделать? Надеть клоунский колпак, красный нос, обняться под радостные аплодисменты и волшебный салют? Я целиком и полностью разделял недовольство, поэтому закинул ногу на ногу и решил подстроиться под его интонацию: — Хотите, чтобы я делился воспоминаниями с тем, кто за все годы обучения и парой слов со мной не обмолвился? Прайс одаривает Поттера тошнотворно добродушной улыбкой, на ее щеках проступают заметные ямочки. — Абсолютно любое воспоминание, не обязательно нечто сокровенное. Гарри, ведь именно это и позволит вам удостовериться, что сидящий напротив Теодор — точно такой же ученик, а не темный волшебник, строящий козни... Он чей-то друг, чья-то поддержка и опора. Обладает своими интересами и своими историями. Мы здесь собрались, для того чтобы перестать видеть в каждом незнакомце врага, верно? Колоссальных усилий стоило не шлепнуть себя по лицу. Такой непрошибаемой наивности можно только позавидовать. Поттер сделался еще мрачнее, хмыкнул, снял очки, помассировал переносицу. Мое присутствие он решил игнорировать, поэтому пришлось обозначиться: — Тогда тем более не ясно зачем все это, — голос звенит от язвительного оскала. — Поттер перестанет страдать от паранойи и без знания, что я презираю овсянку как преступление против кулинарии. — Верно. Ну а вы, Теодор? Перестанете ли вы закрываться от всех только по той причине, что вам не предоставили выбора как такового? Просто по долгу крови? Дрянь метит ровно, недооценил. Чувствует, что упирается в блок, не может считать эмоции и опускается до философии из рубрики «все имеют право на ошибку, откройте свое сердце прощению». Я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть гадость. — Мы не обязаны пытаться понять друг друга, — Поттер встревает, искоса поглядывает на мои пальцы, щелкающие по столешнице и уверенно добавляет: — Мне есть что показать. Прайс довольная собой хватается за палочку и вопросительно смотрит на меня. Натыкается на смесь скупого скептицизма с недовольством. — Соглашусь, при условии, что вы убедите профессора Слагхорна в том, что я в порядке и вполне уравновешен для изучения некоторой серии книг из запретной секции. Давно пора было разыграть эту карту. И рыбку съесть и на гиппогрифе покататься. — Разумеется, Теодор. Вам осталось лишь довериться мне и Гарри. Если все будет в порядке и, если вы не чувствуете магического истощения, я напишу ему весточку, обещаю. А теперь, прошу вас… Прайс делает движение кистью, палочка слабо мерцает в ее руке. Несколько чемоданов, старинное зеркало и каменная чаша на длинных ножках аккуратно отъезжают в сторону расширяя комнату. — Встаньте спиной друг к другу. Палочки можно убрать, они вам не понадобятся. Гарри, вы первый. Четко обдумайте все, что хотите показать. Когда я закончу, вы самостоятельно установите необходимые границы. Поттер поднимается нехотя. С видом человека, ожидающего, когда все это наконец закончится. Присоединяюсь не сразу, какое-то время строю из себя расчетливого гада, взвешивающего не продешевил ли. Мы наконец замираем посреди кабинета. Спина к спине. Как враг и спаситель, герой и гнида, как ангел и сволочь. Касаемся друг друга лопатками через ткань. Пока близость пересчитывает электрическим языком мои позвонки, Прайс шепчет магическую формулу. Кабинет стремительно плывет, выцветает, магия пускает корни мгновенно, пульсирует в сознании. Я растеряно жмурюсь. Понимаю, что вижу мир его глазами. Ну и дерьмовое же зрение у тебя, Поттер… Мысль обрывается на середине, потому что острая боль пронзает каждую клеточку тела. Каждую жилу и кость, оседает кислым остатком на внутренних органах. Я ору, срывая голос, но звука нет. Потому что Поттер молчит. Сжимает челюсть, хрустит скуловая дуга, он ломает восьмерку в труху, а кровь затекает в горло… Пытаюсь поймать фокус, но вижу лишь расплывчатые силуэты. Воняет прелой травой и болотом. Поехавшая сучка Лестрейндж вопит о том, что я, то есть, он, мертв. Чьи-то руки поднимают над землей как потрепанную куклу. Грубо, нагло. Вокруг беснуются пожиратели. Боль настырно отдается на каждое движение, виски ломит… Я наконец замечаю его в толпе, по левую руку лорда. Этот взгляд. Этот лед. Тот, что вижу в зеркале ежедневно, единственное фамильное сходство. Пульс подкатывает к горлу, гремит набатом в ушных перепонках, пока отец неторопливо приближается и замирает поодаль: — Безродная шавка. Боль мутирует в слепую ненависть, колоссальную по своей мощи. — Сломанная игрушка повелителя. Мразь. Я начинаю вырваться несмотря на то, что заперт в чужом теле, чужом воспоминании, вижу его глазами, чувствую его ярость. Разум бьется, в агонии желая получить контроль. Один краткий миг, всего один… — Отродье грязнокровки прожившее столько лет по ошибке… Радужка, скованная льдом самой суровой зимы на родном Бристольском заливе. Пустая, бездушная. До мельчайших крапинок похожая на мою собственную становится контрольной точкой в кошмаре, который Поттер решил мне показать. Все меркнет и вертится. Прошибает дрожь. Моргаю, но фокус не возвращается. Тепло печи в кабинете Прайс, запах пыльных книг, чернил и курительных трав… Я сжимаю руку в кулак до кровавых полумесяцев на ладони. Воздуха не хватает, оттягиваю галстук. По шее тянется капелька пота теряясь в вороте рубашки, по скуле вторая щекотка, иррациональная, соленая. — Теодор, вы в порядке? Киваю, а Поттер выпрямляет спину. Он спокоен внутренне, напряжен только телом. — Вы уверены? Продолжаем? — Да, профессор. Я готов. Мой оппонент удивительно откровенно настроен сегодня. Голос отдает знакомой до омерзения хрипотцой, но сейчас хочется только одного. Щедро отблагодарить. Откровенность за откровенность, Гарри. И боль за боль. Поиграем в "правда или ложь"? Прайс снова читает магическую формулу, снова все сливается в кашу, меняет форму. Только на этот раз я безликий призрак, наблюдающий со стороны. — ВЕДИ СЕБЯ ДОСТОЙНО! Звонкая пощечина бьет наотмашь, голова маленького Тео дергается в бок. Хрупкое детское тельце сжимается. Ему на вид лет пять-шесть. А наделе все восемь, я-то знаю. В восемь он твердо решил, что я не ребенок. — Ничтожество. В мальчишеских ручонках слабо трепыхается кривой бумажный ворон, окрашенный в черный цвет. Такое крошечное невинное колдовство… Гулкие шаги по паркету снова вынуждают сжаться трусливым комочком. Бумажная птица выскальзывает из ладошки прямиком в камин. Вспышка. Материнские руки ласково гладят Тео постарше, облаченного в школьную мантию. Боязливо, нервно. В холле висят гирлянды из остролиста, пахнет мандаринами и пирогами. Ее голос мягкий, обволакивающий, почему-то пугает мальчишку: — Тео, милый, послушай. Времени мало… Она не успевает договорить. Опять шаги. Высокая фигура в дверном проеме преисполнена гневом. Страх, непонимание, ярость, боль, крик, зеленый луч заклятья — все мешается в единый вихрь. Вспышка. Тео, бледный, худой, болезненный, вытянутый по струнке стоит в Запретном Лесу и тянет руку к фестралу. Тот утыкается костлявой мордой в его ладонь. Того Тео раздирает тоска, а меня в эту секунду грызет лишь злорадство... Вспышка. — Непростительно… Режущее заклятие проносится без всяких визуальных эффектов вспарывая кожу. Кровь пачкает пижаму в области ребер. Младший Нотт из прошлого упрямо смотрит на фигуру отца не поднимая палочки. — Несносный мальчишка… Когда ты уже поймешь, что мир — это вечное поле битвы! Выбирай кем станешь, лезвием или мясом! Никакой реакции в ответ, только на лице читается ненависть. — Я делаю это из любви к тебе, Теодор… Созданное магией лезвие проходится по щеке и задевает ухо. Вспышка. Нотт времен четвертого курса. Вышколенный змееныш. Стоит перед зеркалом ухмыляясь. Прямая осанка. Рубашка отглажена, накрахмалена и застегнута по горло. Воротниковые запонки отливают гибкими гранями. Галстук повязан безукоризненно. Точеные скулы, выпирающий клык, густые темные волосы — вся внешняя, шаблонная красота ничтожна в сравнении с голубыми глазами. Бездонной прорвой агрессии. Улыбка становится злее, искажается. Его рука бьет по зеркалу прицельно, без магии, ровно по траектории взгляда. Один раз, второй… Паутина трещин расползается по поверхности как вуаль. Костяшки в мясо, но он продолжает. Вспышка. Снова маленький Нотт. Стоит у разбитой колбы с какими-то лепестками в кабинете зельеварения. Рядом с ним маленький Гарри, ждет, когда Снейп назначит ему очередное наказание. — Кто? И не смейте мне врать. Начинающий очкастый герой неуклюже запускает пальцы в волосы и слабо улыбается слизеринскому декану. — Это был я. Простите. Снейп кривится и уходит, пригрозив дополнительным наказанием. Маленький Тео растеряно оглядывается, но не решается ничего спросить. Гарри смотрит на него… С тенью того самого отцовского презрения. Из-за такой малости как галстук не того цвета. Я грубо обрываю воспоминание, вытесняя из своего сознания еще до того, как сработают границы, навязанные Прайс. Мне отчаянно злобно и до одурения приятно все что здесь произошло за этот вечер. Когда кабинет наконец обретает свои очертания из бесформенной мазни, Поттер складывается пополам и тяжело дышит уперевшись ладонями в колени. Я стою ровно, изучаю узоры на аляпистых обоях. — Гарри, вам плохо? — Прайс огибает стол и подходит ближе к Поттеру, взмах палочки дает ей понять, что физически он в порядке. — Теодор показал вам что-то неуместное? — Нет. Краткость сестра таланта, правда, Гарри? Не будем нагружать практикантку нашей мыслительной конфронтацией. Кто знает, вдруг ей взбредет в голову удостовериться в правдивости. Я почти привык к неожиданно близкому контакту с тобой. Сначала зрительному, потом телесному, теперь и ментальному… Сложно понять, что из этого заставляет пульс застрять в глотке. — Скоро отбой, профессор. Я хотел бы вернуться к обсуждению результатов в другой день, если позволите. Поправляю ворот. Поттер, отдышавшись, хватает со стола палочку. На секунду кажется, что собирается швырнуть в меня чем-то, но на деле, даже не смотрит в мою сторону. — Поддерживаю. Нам с Гермионой еще нужно подготовить письма для отдела магических игр и спорта. Прошу прощения, профессор. Зря ты шляпу не послушал, Поттер. Так много наших черт в тебе похоронено. Прикрылся обязанностями и глазом не моргнув. Прайс зависает на мгновение, но осознав, что реакция Поттера — это обычное потрясение, с примесью жалости, решает не настаивать. — Отлично, так даже лучше. У вас будет достаточно времени чтобы проанализировать увиденное. Мы обсудим все на следующем занятии и тогда же начнем знакомиться с основами окклюменции, — она возвращается к столу и достает пергамент. — В таком случае, вы свободны. Точное расписание я передам со старостами, когда запишутся все желающие. Мы выходим из кабинета синхронно, почти столкнувшись в дверном проеме, желая глотнуть свежего воздуха как можно скорее. Замираем. Какое-то время просто стоим, глядя на паучка, раскачивающегося из стороны в сторону повиснув на гардине. — Я ожидал увидеть овсянку. — Я тоже ожидал не круциатуса. Поверь, даже в твоей памяти он крайне неприятен. Отшутиться не получается и драгоценный избранный гриффиндорец разворачивается на пятках, делает шаг в сторону своей гостиной. Еще один. Еще. Я продолжаю стоять на месте. — Ты куришь, Поттер? — убираю руки в карманы и запрокидываю голову. — На твоем месте я бы начал. Он хмыкает, почти фыркает рассмеявшись. Оборачивается. — Хочешь сказать, что у чистокровного есть дурная маггловская привычка? Ухмылка беззлобная, почти мальчишеская. Как будто кто-то размотал маховик времени до первого курса и дал нам шанс исправить ту неурядицу. Я отвечаю тем же, видит Мерлин, почти искренне. Почти. Потому что не смотря на полный эмоциональный коллапс, в голове уже нагромождался выверенный план с учетом великолепного спектакля о несчастном непонятом сынишке ужасного человека... — Спрашиваешь, потому что решил начать? Он делает шаг навстречу. Я продолжаю торчать там как пораженная молнией статуя тролля. — Думаю, самое время. Самое время, чтобы моя одержимая фиксация на тебе перешла в острое состояние?