То, от чего разрывается сердце

      В здоровых отношениях порой наступает момент, чтобы обсудить спокойно и мирно всё, что может в будущем вылиться в конфликт или неудовлетворённость. Так считал Лололошка и был в основе своей прав. Ему казалось, что это безупречная панацея от всех бед с отношениями.       Так что, несколько раз подначив Эграсселя рассказать честно и открыто о том, что его тревожит или не устраивает, Лололошка стал ждать этого заветного момента.       Но они оба были очень терпеливыми. Слишком. Лололошка умел с умным видом игнорировать чужую грубость и не придавать ей особого значения. А Эграссель просто проглатывал безропотно.       И заскоки друг друга они терпели. Лололошка — без усилий. Эграссель — …?       Эльф долго не выкладывал Лололошке никакие замечания, советы, просьбы, ничего сверх быта. Самого поверхностного быта из разряда «принеси, подай».       И желание всё же кое-что высказать оказалось самым неожиданным. Посреди ровного полотна их отношений, где не было выбоин и зацепок. Где всё казалось идеальным и безмятежным.       — Знаешь… — тихо прошелестел голос Эграсселя, когда они нежились в постели поздним вечером перед сном. Эльф лежал головой на груди Лололошки. Стук сердца ему очень нравился, как показалось человеку. Иначе бы он не жался к его рёбрам всякий раз, как то становилось возможным. — Я уже какое-то время мусолю эти мысли… Хочу поведать… И боюсь очень, что тебя это расстроит…       Лёгкий укол тревоги прошёлся как раз по груди, но Лололошка стерпел, кладя руку на светлые волосы и мягко поглаживая.       — Расскажи, я постараюсь не расстроиться… — прошептал он с лёгкой улыбкой, и Эграссель, приняв поглаживания, вдруг приподнялся на локтях и сел в кровати, повесив голову и глядя на Лололошку сквозь полумрак и хрупкий лунный свет.       — Это не признание в том, что я хочу расстаться, не бойся… — он неловко усмехнулся, зачесал мешающие волосы за длинное ухо и вновь уронил неясный блеск своих глаз вниз. — Просто… Мои чресла не горят от того, как ты со мной обращаешься в постели…       У Лололошки прыгнули брови, но, стало быть, темнота это укрыла от взгляда возлюбленного, который продолжал жаться и мяться от давления тревоги.       — Хочешь сказать… Тебе совсем не нравится? Или я делаю что-то не так…?       — Я… Мне приятно, да, но… — Эграссель стал играться со своими пальцами, силясь задушить волнение и стыд. — Помнишь, ты шлёпнул меня шутливо…? Кажется, это была одна из наших ночёвок… Мне… Понравилось. Хотелось бы сильнее… И-и-и… Я несколько раз ловил себя на мысли, что хочу, чтобы ты был со мной… Менее нежным, когда мы занимаемся любовью… Меня очень будоражат подобные фантазии… Но я боюсь, что тебе это покажется странным…       Эграссель был прав. Лололошке было странно и даже немного жутко. Он разглядывал лицо своего возлюбленного в полумраке и не мог понять, как ему вообще применять против него какую-либо силу? Тем более, что не в шутку, а…       — Ты точно хочешь этого…? — в голове вскоре вспыхнул корявый диссонанс. — Ты ведь так жмёшься ко мне, когда мы нежничаем… Я…

      «Не хочу причинять тебе боль…»

      — Да… Хочу… Это же ведь только на… сколько? Пятнадцать минут нашего времени? — кривую улыбку эльфа было не разглядеть. Ровно как и резкое побледнение кожи глассгарфца. — А потом я с радостью буду принимать твои объятия…       Лололошка сел тоже, мороз скатился по коже, залёг в груди ледяным озером.       — Ты хочешь сейчас…? — раздался сиплый голос человека, и его пальцы нашли более длинные эльфийские.       — Можно…       И повисла странная, деревянная тишина. Воздух стал как слой толстенного стекла — не пройти, лишь расшибить голову. И Лололошка не мог сдвинуться. И ведь даже не знал, что сейчас сделать.       Прислониться в завлекающем поцелуе? Начать мучительно-ласково поглаживать голые плечи, стекая вниз?       Он умеет только так… Ему неведомо, как теперь ублажить возлюбленного. Как завести томное настроение на двоих? И нужно ли вообще?       Чувствуя, что тишина стала до боли невыносимой, Лололошка сорвался и подался к губам Эграсселя, сразу нашёл их уютное тепло, мягко смял своими. Любимый быстро поддался, нежно отвечая, но вскоре отстранился, шепча в уста жаром:       — Целуй меня наглее… Пожалуйста… Тебе не нужно относиться так бережно ко мне… — у Лололошки не могло привычным темпом биться сердце. Оно замёрзло до колючей боли. — Пользуйся мной… Я хочу ощущать твою силу…       Кажется, дрожа от мороза, Лололошка прижался устами к лицу эльфа вновь, силясь вытащить наружу что-то жестокое. Он сразу проник языком в рот ахнувшего Эграсселя, некрепко обхватил ладонью его лебединую шею, уже слыша тяжёлые всхлипы между наглых поцелуев. Тяжёлое дыхание в коротких перерывах. Тихие хмыкания.       А ведь прежде он не был таким шумным в самом начале прелюдии…       Давя в себе необъяснимую тяжёлую горечь, Лололошка напоследок обвёл языком губы возлюбленного и уронил нажимом руки его на кровать. Упав, Эграссель поддатливо всхлипнул, вцепился ладонью в запястье, хотя Ло её даже не сдавливал.       — С-сожми… — раздалась робкая мольба, призрачно и неосязаемо. Лололошка помотал головой, укол страха заставил даже сильнее расслабить руку.       — Я же тебя задушу…       — Не задушишь. Всего-то слегка сожми… — в онемевших пальцах прошлась дрожь. И не было сил их сжать. Это было против природы глассгарфца. Против его натуры и сущности. Против всего святого.       И он не понял, когда перешёл грань естественности. Руки ничего не ощущали от ужаса. Даже пульсацию на чужой венке.       Но внизу раздался тихий хрип, смиренный стон.       Лололошку пронзило липким омерзением. Он резво отнял руку, чуть не свалился с кровати, разглядывая ничего не видящими глазами свою осквернённую ладонь.

Чудовище. Жестокое чудовище. Как ты только мог…

      — Эграсса… — не владея голосом, выдавил из себя глассгарфец. — Давай без этого. Что угодно, но не это. — Эльф настороженно привстал на локтях. Но тьма-вуаль скрывала их лица друг от друга. — Я ведь действительно могу тебя задушить. Не заставляй меня брать такой грех.       — Хорошо… — тихое согласие, неровное, с тяжким придыханием. Лололошку самого пробирала болезненная и неприятная щекотка по горлу, так схожая с удушением. — Тогда можешь… Немного пошлёпать…?       Очередное сминающее внутренности предложение. И не от возбуждения. У Лололошки, кажется, даже не вставал.       Глассгарфец ответил молчанием. А это приняли так, как хотели, вновь ложась на постель в полной готовности.       Лололошка вздохнул, пытаясь набраться моральных сил на вещи, от которых его выворачивало.       Он никогда не мог представить, что будет причинять вред горячо любимому избраннику. Никогда не мог помыслить о проявлении какой-либо жестокости в такой странной цели.       Его с ранних лет любили: целовали, обнимали, проводили время и ласково разговаривали. Для него такой облик любви — единственный возможный вариант. Счастье есть тогда, когда счастливы близкие.       И как же гадко от того, как это обернулось. Разве можно насилием причинить удовольствие? Лололошка сомневался, но страшно хотел угодить. Потому что безмерно любил.       Так что начал с малого — сильно обхватил наощупь нежное бедро, подтягиваясь ближе к эльфу. Завёл то себе на плечо, склоняясь над любимым. И замахнулся, несильно ударяя по мягкой коже. Эграсса рассеянно вздохнул. И не хихикнул, не хмыкнул, показывая, что ему это понравилось. Яд забурлил где-то под желудком. Отрава едко потекла по венам Лололошки.       Он не ведал, сколько стоит вести эти невыносимее прелюдии. Как долго нужно оставлять шлепки на ягодицах и бёдрах?       В какой-то момент, казалось бы, стоило перейти дальше, но возбуждение так и не наступало. И глассгарфец, давясь горечью и желчью, плюнул на всё и развернул Эграсселя на живот, вышибая из него тем самым очередной удивлённый вздох. Онемевшая рука смяла золотые шёлковые волосы на затылке и прижала к кровати, порождая сдавленный уязвимый стон.       Так правильно и неправильно. Насилие и близость несовместимы.       Эграссель сам покорно выпятил таз навстречу пальцам, приготовившимися с ним работать. Лололошка и здесь ощущал себя напрочь слепым. Надо ли смазывать? Нет, определённо надо. Ни на какие мольбы он не поведётся, нанося такие серьёзные травмы.       — Лежи, сейчас вернусь. — Стыло приказал Лололошка, слезая с неуютной постели на не свои ноги.       — Хорошо… — раздалось робко и едва ли слышно в подушку. Глассгарфец не мог найти в темноте маленький тайник с нужным веществом. В запястьях росла пульсация, приносящая почти невыносимый дискомфорт. Хотелось выдрать всё оттуда, лишь бы прекратилось это давление, лишь бы напуганное сердце, громко бьющееся внутри, встало на своё место и усмирило ритм. Возможно, он намеренно долго не мог отыскать смазку, потому что хотел продышаться от того, как себя накрутил.       Но сейчас всё будет нормально. Сейчас всё будет, как следует. Аккуратная разминка, без боли, без неуместной жестокости. Осторожные поступательные движения, вздохи от приятных ощущений. По-настоящему приятных, самых базовых и правильных.

Потому что целенаправленно поранить нутро — это что-то за гранью жестокости.

      Лололошка, к своему неудовольствию, нашёл искомое. Сжал в ладони до предела.       Ему было так мерзко от мысли о том, что от него хотели.       В самом деле ли ему так нужны дикие толчки без должного смазывания? Правда ли нужно тошнотное чувство потери кислорода? Действительно ли он хочет получать жгучие удары по лицу, залитому слезами и потом? Во истину ли желает испытывать боль и унижение в такой, казалось бы, светлый миг, когда нежным бутоном должны раскрываться чувства?       Лололошка вернулся к возлюбленному. Рука по привычке потянулась ласково погладить по изящному изгибу тазовой кости, но остановилась, стоило лечь на кожу. Секунда тревоги. И мягкое движение сверху вниз. Не сдержался. Бархат кожи пощекотал кончики пальцев.       — Ну, сжимай, не бойся… — подначил голос Эграсселя, и нежный порыв тут же скис в глассгарфце. Он повесил голову, вспоминая, что должен был сделать. И сумбурно сжал тонкий слой мышц и хрупкую кожу.       Услышал жалобное шипение, и тут же отпустил, ощущая на чувствительной части конечности ожог. Как от кислоты, которая продолжает есть тебя по кусочкам, пока не смоешь.       Член по-прежнему не стоял. И Лололошка вздохнул, принимаясь за свои пальцы. Смазав их хорошенько очень склизкой мазью, он пристроил палец к колечку чужих мышц, сразу ощущая движение под подушечкой. Эграссель был в нетерпении, а рассеянный и потерянный Ло не смог даже понять, когда партнёр распалился… Распалился ли? Ничего не видно… И немного в голове неприятная лёгкость, словно от прострации.       Он проник одним пальцем, уже слыша стон. Обычный. Какой нужно. Золотой стандарт.       Кажется, тьма отступила, позволяя романтичной луне уронить свой голубой свет на бледную красивую спину. Губы сто раз целовали её вдоль и поперёк, это место ведало немало любви и нежности. Но сейчас это не желательно. Желательнее, наверное, лишь плеть.       От представления алых рассечений на этом прекрасном полотне стало тошно. Лололошка резво закрасил эту ветвь размышлений чернотой угля и коварной ночи, продолжая готовить партнёра.       Спустя время в стонущем и покорном эльфе вмещались три пальца.       Но не смотря на сладкие звуки, в штанах была неизменная тишина.       — Я буду брать тебя строго пальцами. — Вычеканил он, склоняясь ближе к уязвимому затылку и не стесняясь оставить поцелуй. Очередная слабость.

Эграссель, его любовь, его ярчайшая искорка, не заслужил неуважительного отношения.

      Сопение раздалось внизу столь тихо и в то же время громко. Неохотно поелозив носом в поисках места для самого безвредного укуса, он остановился на изгибе плеча и прикусил. Но лишь прижал несильно зубами, почти и следа не оставляя, кроме блестящего мазка слюны.       Разочарованный вздох ударил в уши. Процесс ощущался как неумелое елозенье на спине безудержного коня в карьере. Кажется, вот-вот, и всё прахом пойдёт. Слетишь.       Но пальцами Лололошка ещё хватается за ситуацию. Здесь срабатывает надёжный автоматизм, подушечки скользят по тёплым стенкам, надавливают на прелестную шишечку, тут же вырывая стон из партнёра. Вздрагивание плеч. Запрокидывание головы от восторга.       В животе прошлась лёгкая щекотка. Так лучше. Так правильнее. Всё выводится к свету из тьмы.       На порыве воскрешающегося вдохновения Лололошка становился смелее в движениях. Начинал двигать рукой чаще, нажимать пальцами посильнее, делая стоны воем, скачущим по тональностям. Мышцы вокруг пальцев жадно сжимались, давая повод для гордости и чуть большего удовольствия от процесса.       Внутри эльфа так влажно и тесно, а сам он вьётся без сил от нестерпимого блаженства. Жаль, лица не видно. Очень жаль.       — Быстрее…! Ло…! — дыша часто, как собака, Эграсса завернул голову, пытаясь установить зрительный контакт с едва различимым силуэтом. — Пожалуйста…!       Любимый на грани? Это замечательно. Загораясь терпким интересом, парень стал ласкать эльфа изнутри намного быстрее, до боли в плече, до частых хлюпающих звуков из их контакта.       Ещё немного, и эльф взорвался громким вскриком, прежде чем удариться в судороги оргазма. Лололошка бережно стерпел его дрожь и тряску, и вынул пальцы лишь когда его тело расслабилось.       Ублажённый Эграсса распластался по постели, сопя и переводя дух. И Лололошка, вздохнув, тоже упал на кровать.

      Наконец-то это закончилось…

      На грудь легла ладонь. А затем и прижала к теплу, обнимая за шею. Дыхание Эграсселя ударилось в макушку. Глассгарфец покорно принимал тихие и сонливые воркования в копну волос.       — Было неплохо… Интереснее, чем обычно… — дышал Эграссель, но вот Ло снова стало душно и больно. — В следующий раз можешь быть менее осторожным…       Лололошка не ответил. Молчал, как рыба, глядя в черноту потолка.       Он так не может.       Иначе сердце разорвётся…