чувства-пропаганда

я нарушила закон.

я попала на любовь.

чтобы больше не нашел —

меняла сотню адресов.

боков ловит себя на чувстве дежавю. вокруг него кружились лица, смех и разговоры, сливаясь в яркий коктейль звуков, от которого возникала легкая головная боль, и не оставалось ни одной щели для уединения. его душа, томимая искомой печалью, ныла, словно застарелая рана, терзаясь тоской, которую не удавалось выпустить на свободу среди этого океана человеческой массы. дело закрыто. надя подсуетилась — отделу на пару дней выделили шикарный отель с не менее шикарной поляной в честь этого. вроде как, отсюда он и начинал. только в спортивном костюме, более расслабленный, спокойный. сейчас же ощущение, что все повторяется. это, наверное, и является причиной его вечного напряжения – он ждет подвоха. даже козырев с кем-то заигрывает, совсем не изменяя традициям. что с него взять? вывел мужика на прогулку, так и принимай потом блудного сына. только вот собственный взгляд прикован к младшему следователю, который, вроде, со всеми, но вроде один. сам по себе. развелся два месяца назад, на работе часто не появлялся, только на срочные вызовы выезжал. и все понимающе кивали. не давили на него совсем. каждый раз, когда ваня поднимал бокал, коктейль плыл по его венам, постепенно растворяя разум в сладком тумане. он чувствовал, как нечто теплое щекотит его сердце, перемешиваясь с горечью от того, что его охватывает одиночество даже среди множества людей. лица проходили мимо, словно тени из далёких снов, и он искал в их глазах отголоски понимания, крепче, чем любые лучшие напитки. ему все это не нужно. но и дома тухнуть, под предлогом «давайте сами» — тоже не вариант. почему он не может просто подойти и сказать истинной причине его сердцебиения, каково это – быть пленником собственных чувств? его глаза сжимались от стыда, который обжигал всю внутреннюю сущность. в этот момент он осознал, что алкоголь – лишь временный спаситель, но не решит ту глубинную проблему, что блуждала в его сознании, подобно призраку, ненадолго освещая его жизнь радужными оттенками. он мог засиживаться до утра, терзая себя попытками отречься от подобных мыслей, однако он всегда предан самому себе и своим убеждениям. от женских касаний неприятно – кто-то шею гладит игриво, кто-то щеку сжимает, а кто-то в целом на колени собственные забраться пытался. сидя на диванчике, он каждую от себя отгонял, мерзко и грязно. не встретились бы они с боковым — он бы с удовольствием забрал каждую из этих сук, однако сейчас чувство, похожее на измену. глупость какая, но ничего поделать не может. он знал: женя не просто красив, нет, его красота была как таинственная книга, обложка которой манила, обещая сложные загадки и несказанные истории. собственное сердце бешено колотилось — как будто сотни стрел шли по его венам, придавая каждому движению особую значимость, каждое движение щекотало кожу. как будто восьмиклассник первый раз влюбился в самую крутую старшеклассницу, которая вот-вот выпустится, а он так и останется в этих зданиях школы, тоскуя по ней. разве можно объяснить, как бьется сердце, когда ты один, среди мутной массы, когда проказница-влюбленность печет твои эмоции на открытом огне? из-за этого странного парадокса, сильные чувства становились неподъемными, подобно горе, которое таит счастье в своих недрах. поразительно, как легко пьяный злобин может терять связь с собственной душой, при этом теряя нить, тянущую к тому, что на самом деле ему очень близко. живой любезно подливал, как только видел, что ваня кислым становился. а он себя контролировать не умеет — все выпитое дало о себе знать только через час, сильно ударяя в голову. пьяные мысли о том, кто больше не дает ему спокойно существовать, уводили его всё дальше от истинного понимания своего сердца. ему кажется, что во всем этом мире, полном ярких красок и смеха, лишь он один остается пленником серых мыслей, как закат, обреченный на безмолвие, продолжая гудеть внутри. срочно нужно привести себя в порядок. но его взгляд падает на дальний столик — и вот женя, сидящий в уголке, с глазами, как два океана, полных света и загадок. даже в состоянии опьянения он может ощутить, как сердце его стремится к тому, словно метеор, полетевший навстречу звездам. вокруг него как будто расцветают цветы – каждый взгляд, каждая улыбка. женя становится для него не просто парнем, не просто коллегой, на которого стоит ровняться, а музой, вдохновляющей на невиданные метаморфозы. и, не смотря на остальных людей, они глаза в глаза друг другу заглядывают, пока музыка на фоне доходит медленно, слишком незначительно. — ну и нахуй ты накидался так, — боков бездействовать не может – первый подходит, пока его ненаглядный еле на ногах стоит. понимает, что парнишка вообще не в адеквате. под руку подхватывает, ведя в сторону туалета. дверь сразу на щеколду, чтобы их не потревожили вдруг. ваню к стене прижимает, пока подставляет рукав под струю воды в раковине, касаясь лба парнишки, немного освежая. конечно, протрезветь не поможет – но в порядок привести самое то.

миллионы тысяч раз

обещала, что уйду

я сама не понимала —я была, будто в бреду.

для вани каждый звук, каждое движение становилось частью кошмара, звучащим в его голове, но в то же время — как будто со стороны, словно он наблюдал за собственным жизненным спектаклем через замочную скважину. даже силуэт жени размазан. — же-еня-я, — улыбается так глупо, чувствуя прохладное касание. эффект алкоголя был подобен новой жизни : он дарил смелость, окутывал тёплым одеялом спокойствия, но вместе с тем делал его уязвимым, открытым для эмоций, подводящих к обрыву. в груди нарастало странное сочетание волнения и тревоги — как будто внутри бушевал ураган, готовый сорвать с крыльев последние остатки самообладания. а когда его взгляд останавливался на жене, с блестящими как звезды глазами, полный сил и уверенности, сердце юноши начинало стучать в ритме безумного танца. в белом танце хочется только с ним. — мне вообще..ахуенно, знаешь, — он знал, что алкоголь — это как маска для клоуна: она может скрывать правду, но лишь на мгновение, прежде чем прекратит существование, оставляя с собой лишь пустоту и неопределенность. в сердце его боролись два полюса: желание набраться смелости и рискнуть, и жадное желание скрыться, оставаться в этом непостижимом состоянии, где всё было окружающим, но в то же время и недоступным. опьяняющий эффект позволял ему мечтать о невозможном, но трезвая рефлексия напоминала о том, что оно, возможно, останется лишь вздохом в его воображении. однако молчать он не может, наверное, под количеством выпитого наоборот руки развязывают, да и в целом говорить позволяют. — что тебе ахуенно? на ногах не стоять? — привычно лицо в собственные руки берет, легкими пощечинами покрывая щеки. прямо, как при первой встрече. — да ты мудак, сука, — проговаривает тяжело, вырываясь из чужих рук, отходя на несколько шагов. язык заплетается, — ты никогда не видел меня, никогда не пытался понять, ценить, уебок последний, — пальцем в грудь его тычет, — постоянные претензии, когда я хотел сделать все, чтоб было лучше для тебя, — воздух судорожно глотает, чтобы были силы говорить, — и вот, это самое, заботиться обо мне..тоже не надо. — нормально ты придумал в бабу играть, — женя перехватывает его руку, прижимая ту к себе, не давая мальчишке претензии продолжить. да, все точно так же. вспоминает наташу с дела фишера. осталось, чтобы злобин под ручку с валерой ушел — и все, такой же спектакль. только вот девушка, для жени, реально была бесполезна. а вот к ване..к ване совсем другие чувства. странные. — ты знаешь, сколько раз я хотел уйти, лишь бы тебя не видеть? чтобы не мучаться? — но в тот момент, когда они встретились взглядом, мир навсегда изменился. ваня замолкает тут же, руки убирает полностью. все звуки вокруг стали глухими, как будто время застыло, и оставался только этот момент: взгляд, полный огня и обещаний. его новые ощущения были так же остры, как лезвие ножа — болезненно приятно, невыносимо запоминающееся. каждая клеточка его тела, каждое его желание взывало к этому прекрасному парню, а все сомнения уходили вдаль, как утренний туман после восхода солнца. но затем, из недра его сознания, как нечто темное, поднимались мысли о том, как он чувствует себя — пьяным, неуклюжим и уязвимым. разум словно пытался создать защитную оболочку, укрепить стену — она трещала под давлением желаний и слабостей. он сдерживал себя, как натянутую пружину, готовую в любой момент выпустить всю силу на свободу. каждый смех, каждая шутка, касания рук — всё это было как волны, разбивающиеся о скалы его внутренней борьбы; с одной стороны, страсть, а с другой — страх быть отвергнутым, да и просто неуместным в этом состоянии. и всё же, когда он смотрел на него, видя, как тот смеется, как управляет, ведет, его натянутые чувства поддавались, как резинка на его запястьях, выскальзывая из рук каждый раз, когда парень ловил его взгляд. шанс. смотря на бокова, видя его недопонимание после собственных слов, ваня в моменте за щеки его хватается, в губы впивается так нагло, резко, не думая нежничать. кусается просто, дрожит всем телом, не держит, однако и сопротивления с чужой стороны не видит. благо, что он пьян. и женя тоже. они об этом не вспомнят. правда же? — наглый ты совсем, ваня следователь, — прерываясь говорит женя, хватая младшего за талию, меняя их двоих местами — чтобы удобнее было удерживать тело в своих руках, вжимает в какой-то угол, вновь лезет целоваться, пока ваня то и дело, что извивается под его руками, мыча что-то совершенно невнятное в поцелуй.

ты опять не дал уйти, снова двери на замки

твои руки под футболкой,

расширяются зрачки

«надь, доведу его до номера и сразу к вам» — отговаривался женя, пока дыхание вани сбивалось. конечно, только они вдвоем знают, что не вернутся. и порогом номера они совсем не ограничатся, пока боков кидает злобина на кровать, нависая сверху, ни при каком раскладе событий не давая уйти. с обратной стороны двери любезно повесили табличку «не беспокоить». холодные руки жени оказываются под алой водолазкой злобина, для него это – как для быка красный платок. вполне символично. он обжигает касаниями кожу, тут же покрывшуюся мурашками. пальцы очерчивают край рёбер, косые мышцы, что сокращаются от такой вольности, пробегаются по животу, останавливаясь на пояснице, прижимая ближе, сокращая не только жалкие миллиметры, но и воздух. ване хочется ближе, он то и дело, что бокова к себе притянуть хочет. чтобы все дурные мысли из него вытрахали, оставляя лишь сияющую пустоту и теплые ладони на своем теле. а на вид — ангел, дитя невинное. — ты невероятный, — шепчет боков, пока чужое сердце бьётся настолько громко и сильно, что звук отскакивает от стен, словно из динамиков на первом этаже, но ваня этого совершенно не стесняется, втягивая воздух слегка заложенным носом, оставляя приоткрытыми припухшие губы. пальцы отпускают нагретую талию, оказываясь у лица, заправляя выпавшие пряди за уши. и целует по очереди в обе щеки. когда они вдвоем — им всегда мало. в кабинете, оставаясь допоздна, им было мало обычных взглядов, случайных касаний при передаче документов. они не знали, но думали об одном и том же. о совсем непристойном, пошлом, грязном. о громких стонах, надрывных, высоких. о мольбе, жалкой и отчаянной. о касаниях в самых запретных местах. жене всегда казалось, что его ладонь идеально бы смотрелась на тонкой шее младшего. а когда кажется — надо воплощать. мог бы женя подумать, что ваня, заглядываясь на него, был не просто в мыслях о деле, а о том, как подобный грубый тон будет сказан в грязных оскорблениях, пока темп будет ускоряться? а ваня мог бы подумать, что пока они ехали на определенное место в машине, боков не за дорогой следил, а представлял, что руки младшего следователя будут сжимать не руль, а плечи, оставляя царапины, пока это же тело прогибается под ним и его ритмом? женя не успевает понять, ощутить ускользающее пространство, как оно плавится. злобин меняет их местами, теперь уже устраиваясь на чужих коленях – он быстро ловит намеки и тут же отвечает на них, пока задницей невзначай проезжается по стояку. мозг играет с боковым в злую игру, проверяя на прочность, вновь подкидывая картинки закусанных губ и закатанных глаз. но еще хуже, что он на это ведётся, пусть и знает, что вот-вот эта картинка повторится в реальности. но пока он не наигрался. женя дает ване волю, пока перемещает руки на бедра, сжимая их. прощупал, что это его слабое место, еще когда случайно уронил какие-то документы на его колени, забирая их самостоятельно, улавливая тяжелый вздох. да и в целом, все их игры в гляделки, касания — все не просто так. каждый просто делал ход в шахматной партии, чтобы в конце концов поставить «шах». в ответ лишь влажный горячий язык скользит вниз, оставляя след, что тут же холодит разгорячённую кожу. терпеть это более, чем невозможно. но еще хуже, когда младший до шеи спускается, не стесняясь совершенно изводить. кусает так легко, игриво совсем, а после языком в знак извинения проходится. мол, жень, один – ноль. — я так люблю тебя, — ваня шепчет это прямо в висок, оставляя поцелуй и там. жене хочется увидеть эти глаза ещё раз, увидеть и убедиться, что все происходящее здесь, в его комнате, на чужой кровати, правда. это не жалкий сон, будто бы под воздействием суккуба. — je ne pensais pas que tu pourrais être cette putain de merde, — ваня даже вдохом давится, потому что его мягкое произношение каждый раз сводило с ума. как же хотелось, чтобы женя всегда был рядом, да на своем французском мурлыкал. боков поворачивает голову, жмуря глаза. младший — словно ночной кошмар. но нет, он все ещё здесь. натянутая белая кожа на шее, острые впалые ключицы, и такие беспорядочные волосы. припухлые губы, что растягиваются в улыбку, стоит радужкам блеснуть тёмным изумрудом. он знает, что его рассматривают, не стесняясь рассматривать в ответ, — угомонись, — на это он лишь получает более сильный укус, который вежливо не сопровождается зализыванием. — не-а, — женя ведет руками выше, останавливается на талии, пока тот продолжает оставлять поцелуи на шее, слишком сильно увлекаясь. старший больше не держит ничего в себе. в глазах его мешается виски с колой, что пьянит рассудок моментально, не оставляя спасательных тросов. а они и не нужны. корабль идёт на дно вместе со своим капитаном. он чувствует, как бьётся сердце, сбиваясь с ритма, точно большой мотор. с гулом и стойким запахом влитого масла. старший поступает точно так же. теперь два сердца бьются вместе, слыша друг друга через тёплые ладони.

наконец-то мы вдвоём

в синтетическом раю

каждый раз как будто первый —

я тебя не узнаю.

женя пользуется моментом и, убирая руки с талии, резко хватает чужие тонкие запястья, заставляя ваню оказаться под ним. он касается своим лбом чужого, не отводя взгляда, нависая сверху. кровать слегка скрипит, матрас переминается под тяжестью двух тел, когда в него упираются коленями. боков поднимает чужие руки над головой, вжимая в мягкую подушку под его недовольство. все таки, в физическом плане, преимущество работает в его сторону. — один – один, вань. я же знаю, что ты так хотел. знаю.., — теперь уже шепчет старший, лишь удобнее устраиваясь меж бедер младшего. губы аккуратно касаются его шеи, пока ваня тут же вытягивается, откидывая голову назад, мимолётно материт парня за то, что он оттягивает удовольствие, делая все медленно. злобин же наоборот, хочет все и сразу, — ..что тебе так нравится. зубы слегка смыкаются на тонкой коже под ключицей, оттягивая и тут же обводя языком. чужие губы подрагивают и больше не могут сомкнуться — собственный первый рваный стон наполняется звуком, что оседает в сознании обоих, как яркое пламя от рождения новой вселенной. рукам быстро становится тесно, чужого тела безумно не хватает, хочется больше, больше пространства для незамысловатых рисунков. ваня под ним – самый неправильный, самый открытый. и это сводит с ума. боков вновь смотрит на младшего, быстро оглядывая аллеющие метки. ведёт кончиком языка по чужим губам, опаляя кожу воздухом, пропитанным зарождающимся желанием. плюёт опять на всевозможные последствия и реальность совершаемой ошибки. поцелуй. потом снова и снова, и вечность оседает на их губах, растворяясь в звуках. боков смотрит на него сверху, сверкая глазами из-под ресниц, пробегая по открытым участкам тела, проводя по ним руками, слегка несдержанно царапая, тут же разглаживая это место пальцами, немо извиняясь. ваня смотрит точно так же, потому что иначе просто нельзя. его грудь вздымается быстро, а сердце вот-вот выпрыгнет наружу, порядком удивлённое столь большой физической нагрузке. такое же глубокое дыхание снизу, вперемешку с неостывшими прикосновениями, действует лучше любого наркотика. так же пагубно и приведёт к неотвратимым последствиям, и так же легко словить зависимость, пропадая там навсегда. попытки вырваться с чужой стороны прекратились – сдался, отдавая счет в чужие руки. — иди сюда, — женя тянет парня на себя, обхватывая тонкие запястья вновь удобнее, и ваня льнёт к нему снова, послушно, оказываясь прямиком на напряжённых бёдрах. колени снова вжимаются в кровать, оставляя на ней вмятины, пока руки обнимают за шею, пытаясь поймать равновесие, хотя голова и идёт кругом, — bonne tête. руки обвивают тонкую талию, тянут к себе, очерчивая каждое выпирающее ребро, каждый позвонок, ловя несдержанные выдохи прямо в губы, когда пальцы надавливают слишком сильно, оставляя белые полосы. ваня сам требует поцелуя, поначалу просто проводя губами по скулам, пока чужие руки опускаются ниже, сминая кожу бёдер. ведёт пальцами выше, сминает ягодицы, разводя их в разные стороны, от чего ваня опускается ниже, упираясь лбом во вздымающуюся грудь. этот жест утопает в звонком шлепке, опустившемся на нежную кожу, что тут же начинает гореть, отпечатывая неровный след даже сквозь одежду. спина выгибается резко, так, что злобин буквально подпрыгивает на месте, невольно открывая красное лицо с поджатыми губами, лишь бы ни один звук с них не сорвался, и глазами, закатанными наверх, под самое веко. боков улыбается. нагло. самовольно. с младшим все рамки отходят. женя помогает тому избавиться от водолазки, откидывая ее в сторону. ваня чувствует, как обнажённой спины касается лёгкая прохлада, которая лижет разгорячённое тело, и слегка дрожит, прижимаясь искусанными губами к чужим, пытаясь выжать из тела напротив всё утраченное тепло, забрать его себе. он чуть клонит голову набок, позволяя парню полноправно хозяйничать языком на своей шее, оттягивая её зубами, на что сам неприятно шипит, сильнее сжимая пальцами измятые плечи. эта реакция доставляет необычайное удовольствие и женя его никак не скрывает. он медленно опускается, обводит кожу вокруг соска кончиком языка, оставляя влажный след, отчего по телу тут же пробегает дрожь. — блять, — низким, молящим голосом выдыхает ваня, едва не задыхаясь, — пожалуйста.. — что «пожалуйста»? — издевательски спрашивает старший, заправляя волосы за уши, раскрывая залитое краской лицо. ваня буквально тает, плавится и задыхается под ним от желания, жаждет прикосновений, ласки. он в этот момент становится податливым, послушным, не остаётся и следа от привычной язвительности. сейчас он, кажется, готов на все, готов отдаться весь целиком, готов сгореть в этом диком огне, и самое ужасное, что женя тоже. сложно держать эту грань между издевательством и собственным возбуждением. — трахни меня уже, пожалуйста, — дрожащие пальцы тянутся к рубашке, с все еще мокрым рукавом, и пытаются стянуть её, чтобы в ответ прикоснуться к горячему телу, чтобы увидеть и впиться пальцами, но путаются в широкой ткани, беспомощно хватаясь за соскальзывающий край. — неубедительно, — женя помогает избавить себя от мешающей оболочки, отбрасывая её всё туда же на пол, впиваясь в успевшие иссохнуть губы, чувствуя подушечки чужих пальцев на своей груди. ваня прерывает поцелуй, чуть ли не хнычет, потому что говорить заставляют. а это стыдно, пусть и само происходящее уже зашло за рамки понятия «адекватность», — жень, пожалуйста, я так долго представлял, как ты берешь меня грубо, как твои руки на моей шее будут. чтобы я умолял тебя. работать нормально не мог с тобой, потому что ты слишком..блять, слишком возбуждал. одним своим тоном, — боков каждое слово на вкус пробует, с уст вани, который всегда был олицетворением слова «нежность» и «невинность» – это звучит нереально. нереально горячо. дрожь в коленях злобина вызывала его собственная реакция. подсознание само заставляло тело двигаться, специально соскальзывая слегка и подтягиваясь вверх, цепляясь за острые плечи, чтобы уловить в ярких глазах иглы ревущего возбуждения, что ломало парня изнутри, а потом позорно выдохнуть прямо в губы. ломает. и впервые – эта ломка так приятна.

ты знаешь — это не больно

ты знаешь — это серьёзно

до дрожи хочется чувствовать под пальцами нежную кожу, слышать тяжёлое от возбуждения дыхание над самым ухом и ловить изломанные стоны, проглатывая гласные вместе с ним. и поэтому женя сейчас двигается пальцем внутри вани, пока тот дрожит и тянет стон, сильнее прижимаясь к телу напротив, стискивая его руками. он не в силах вынести эту сладкую пытку. это просто невыносимо до безумия. сам начинает двигать бёдрами навстречу, отчего боков зарывается свободной рукой в тёмные волосы, пропуская их сквозь пальцы, пока те струятся. для вани это не сравнимо ни с одной его самой ужасной фантазией. это невозможно представить и невозможно придумать. это нужно прочувствовать. ему хочется кричать. кричать «не останавливайся», но с губ срывается изломанный стон, говорящий больше любых фраз. злобин, сидя на его коленях, с таким блядским желанием получить больше выглядит ещё лучше, поэтому старший вводит второй палец, ускоряя движения, разводя их подобно ножницам, сгибая и вытаскивая почти до конца, наблюдая, как от каждого небольшого толчка ваня дёргается, хмурит брови, закусывая и без того кровоточащую губу. женя уже напряжён до предела, не в силах терпеть собственное возбуждение, достигшее точки невозврата. — еще, блять, сделай так еще раз, — тараторит ваня, когда женя так идеально находит комок нервов под сгиб пальцев. он голову запрокидывает, жмуря заслезившиеся глаза, умоляя дать ему еще одно мгновение этого удовольствия. и боков охотно ведется, повторяя движение, только уже увереннее, грубее, лишь бы видеть, как содрогается его мальчик, утопая в омуте похоти. — так? — издевательски спрашивает старший, задерживая движения, пока ваня судорожно кивает, с наслаждением принимая эти ласки. когда пальцы внутри двигались свободно, а сам злобин чуть ли не слезно умолял войти в него, женя последний раз проходится языком по чужим губам, улавливая металлический привкус. сдерживать шаткий контроль все сложнее, и с каждой секундой он распадается все быстрее, в такт резким толчкам и низким стонам куда-то в висок.

я просто так и хотела

быть с тобой

«слишком взрослой»

женя плавно толкается внутрь, проникая совсем немного, чувствуя, как плотно горячие стенки обволакивают его. ваня стонет громко, надломано, сильнее прижимаясь к чужой груди, задерживая дыхание от щиплющих ощущений. старшему нравится дирижировать этими вздохами, заставлять быть громче, ниже, длиннее, слаще. стоит ему слегка укусить тонкую чувствительную кожу под ухом, как ваня дёргается, снова ласкает слух протяжными стонами и дышит тяжело. стоит сжать бедра, оставляя горящий след на ягодицах — ваня просит повторить, только сильнее. ему необходимо чувствовать. — сам, — произносит глубоким голосом, с тяжёлыми хриплыми нотами, что вибрацией отдаются по обоим телам, проникая в самые кости, остро щёлкая где-то под сердцем. но парень игнорирует его, застывая на одном месте, сильно сжав глаза до чёрной въедающейся пелены перед ними. даже не дышит почти, лишь бы не двинуться лишний раз, — двигайся сам, — повторяет прямо в ухо, кусает мочку легонько, и сжимает пальцами бока, оставляя белые вмятины на покрытой испариной коже. ваня делает протяжный вдох, шумно втягивая воздух носом и медленно сгибает колени, чувствуя, как член проникает всё глубже, миллиметр за миллиметром входя в растянутое нутро. женя — просто дьявол. черт. сатана. кто там еще существует? младший вскрикивает от внезапности, когда руки с силой надавливают, прижимая прямо к бёдрам старшего, насаживая до упора на изнывающий член, и на мгновение сжимает его в себе, получая звонкий шлепок по ягодице. женя обхватывает волосы руками, сжимая их в хвосте и оттягивает от себя, напоминая требование. ваня шумно выдыхает и послушно расслабляется, позволяя члену полностью войти внутрь, заполнив всё пространство. боков на секунду замирает, впечатывая в память самую прекрасную картину, ушами ловя все звонкие гласные. он начинает двигаться плавно, мучительно медленно, делая короткий грубый толчок. боков бродит пальцами по груди, а губами подбирается к чужим, приоткрытым, искусанным. увлекает парня в глубокий и тягучий поцелуй, проникая языком в рот, чтобы отвлечь, перенять внимание только на себя и ни на что больше, отчего рассудок тускнеет на фоне головокружительных ощущений, растекающихся по телу от каждого поцелуя и прикосновения к распалённой коже. — же-ень, блять, я.., — с едва слышным стоном выдыхает ваня, а боков берет его пальцами за подбородок, подтягивая к себе, наконец, заглядывая в большие темные глаза, блестящие от скопившегося в них смущения и влаги. женя толкается до упора, сцеловывая рвущийся стон, оглаживая колени и впиваясь в измятые бедра. младший почти скулит, мечется, не зная за что ухватиться вечно соскальзывающим пальцами. ему мало, чертовски мало. хочется больше, быстрее, грубее. дрожащие руки злобина тянутся к собственному члену, но женя не даёт прикоснуться, заламывая их за спиной, сжимая оба запястья под сдавленный крик, изводит, хочет заставить кончить только от собственных касаний. укладывает ладонь на шею, сжимает периодами в несколько секунд, заставляя таять от этой асфиксии. прямо, как он представлял, — даже не думай. вид такого вани, седлающего его бёдра, горячего и сладко стонущего, даже самая развратная картинка не передаст. старший ухмыляется, наслаждаясь массой разнообразных эмоций, расцветающих на чужом лице, которые больше не скрыты беспечным безразличием. здесь и смущение, перетекающее плавно по всем участкам открытой кожи, и плохо спрятанное наслаждение, сияющее где-то глубоко на дне темных глаз. он перед ним полностью открытый. делай что хочешь : повтори каждую блядскую фантазию перед сном. и боков делает, с каждым толчком все быстрее и грубее. ваня двигает бедрами навстречу, пытаясь насадиться глубже. ему хорошо, как не было никогда, потому что старший творит с ним что-то нереальное, дикое, мучительно-приятное, и останавливать это нет никакого желания. злобин распахивает глаза, когда чужая ладонь обхватывает член у самой головки, обводя ее большим пальцем, размазывая вязкую смазку, прежде чем скользнуть вниз. вот так просто — плавно и до самого конца, слегка сжимая пальцы у основания, выбивая все остатки воздуха, что растворяются в надломанном звуке, в такт своим толчкам, заставляя буквально захлёбываться в ощущениях, распирающих грудь изнутри. младший хрипло стонет и толкается навстречу, закусывая губу и дёргает руками за спиной, желая прикоснуться, найти хоть какую-то опору. дышит тяжело, выплёвывая бесконечные маты, чужое имя вперемешку с протяжными гласными, а бокову крышу сносит ото всех проклятых ругательств, так соблазнительно и красиво звучащих из его уст. желает слышать это снова и снова. этого слишком.. слишком настолько, что ваня задыхается в моменте, уже совсем не осознавая реальность, захлёбываясь в собственном удовольствии. в голове тянущийся туман, искры и бегущие пятна, пёстрые, резкие, такие, что затмевают блёклый потолок над ним, превращая все пространство в одно сплошное поле для диско. волна эйфории начинает накатывать, как огромный снежный ком, грозящий раздавить под собой, когда женя отпускает руки, позволяя найти опору для того, чтобы хоть немного держать себя в реальном мире. ваня не в силах ему сопротивляться. он жмурится и хватается пальцами в плечи чужие, вцепляясь в истерзанные полумесяцы с новой силой, изливаясь ему в руку протяжным низким стоном. тело обмякает и все ещё мелко дрожит, отходя от оргазма. женя делает несколько глубоких толчков и кончает следом, давая обнять себя крепче. — я тоже люблю тебя.

и снова мы потеряли,

наши чувства — пропаганда.