Место под солнцем

Здесь не важно, кем ты был раньше, нет правил и ограничений. Ты можешь изменить историю своей жизни, можешь стать кем-то другим, никто тебя не осудит, в реальном мире никто даже не узнает. Сдерживаешь себя только ты сам.

      Капитан оказался тяжелее, чем Спедак представлял, и все равно он старается опустить тело на люк мусоропровода, ведущего прямиком в космическое пространство, как можно аккуратнее. Прежде, чем отстраниться, Спедак ощупывает его шею и грудь, выуживает из-под униформы маленький серебряный крестик на цепочке.       — Оставь это при нем, — томно вздыхает Серый, готовясь опустить рычаг.       Спедак не слушает, справляется с застежкой и убирает то, что дорого сердцу капитана, в свой карман. Рукой он вырисовывает крест от лба умершего к животу, от живота к плечам, и так три раза. Только затем поднимается и отходит.       С характерным скрежетом люк открывается, и с не менее неприятным звуком тело падает на металлическую пластину, за которой только пустота. Жвала корабля закрываются. Слышится глухой звук, с которым сдвигается пластина.       Капитана больше нет.       — Он был помехой. Тебе надо было признать это раньше.       Человек ждет, сам не понимая, чего. Смотрит на напарника, который встал как вкопанный и глазеет на маленькое смазанное пятнышко крови на одной стороне люка.       Быть может, нужно коснуться, чтобы вырвать его из неясной скорби. Серый кладет ладонь на расслабленное плечо Спедака и опускает голову. Вот так — правильно.       Порой поддержка нужна даже таким, как они. Особенно, когда потеря — личная, чего он никак не может принять в соучастнике. Он не поверит, что тот расстроился только из-за смерти очередного члена экипажа, какими бы ни были отношения между ними.       Спедак медленно берет ладонь напарника в свою, хочет прижать костяшки пальцев к губам, тянет Человека к себе, но от резкого рывка вперед тот падает. Люк мусоропровода оказывается в опасной близости от его лица. Спедак больно давит ботинком Серому на спину, не позволяя ни вдохнуть полной грудью, ни подняться.       Перенеся почти весь вес на левую ногу, чтобы ненароком не сломать ему ребра — хотя очень хочется, — Красный опускается на одно колено. Больно хватает Человека за волосы на затылке и прижимает щекой к люку, совсем рядом с тем пятном.       — С самого начала ты мне только мешаешь.       — А ты — мне, — сдавленно кряхтит Серый, не теряя самообладания даже сейчас.       — Ну, так давай сдохнем вместе, а?       Спедак давит сильнее, чтобы его слова стали последними. Он достает пистолет из нагрудного кармана и приставляет Человеку к виску, отпускает его волосы и за шиворот тащит к люку.       Прижимающееся к голове дуло говорит без слов: одно движение — и размозжат мозги уже ему, далеко носить не надо. Серый вжимается в стену, наконец получив возможность нормально дышать. Спедак перемещается рядом с ним, не опуская пистолета, выпрямляется и тянется к рычагу.

𖦹𖦹𖦹

      От табачного дыма першит в горле. Красный стряхивает пепел на пол. Клубы дыма поднимаются вверх и, не достигнув потолка, развеиваются в воздухе.       Человек неряшливо оставляет униформу как есть — вывернутой наизнанку и скомканной на краю кровати. Сейчас не до нее. Оставшись в чем есть, он взбирается на кровать, нависает над напарником, подставляя лицо под едкий сигаретный дым.       Пальцами он поддевает тонкую нить повязки, оголяет рассеченный шрамом глаз и довольно улыбается.       Правда, смотрят на него осуждающе, с немым вопросом: «Чего тебе еще?», но он назло это игнорирует.       Серый забирает сигарету из чужих пальцев и рассматривает тлеющий огонек.       — Никогда не курил.       — Попробуй, — сразу же хрипло отвечает Спедак и больше не смотрит на него злобно.       Вместо того, чтобы притянуть сигарету к своим губам, он возвращает ее Красному, прислоняет к его рту, позволяя сделать последнюю затяжку, а затем тушит о ножку кровати. Окурок выкидывает в горку пепла на полу.       — Мне хватает зависимостей.       Выждав, когда Спедак выпустит из легких весь воздух вместе с дымом, он касается его пропахших сигаретами губ, чувствует их горьковатый вкус и упивается этим.       — Зачем ты его убил? — шепчет Красный, растягивая перерыв. Губы касаются его шеи, ключиц, затем плеч.       — Разве ты не знаешь ответ?       — Он меня не устраивает.       Человек целует его грудь, припадает к соску и намеренно затягивает с ответом. Заговорить его заставляет разве что желанный прерывистый вдох, когда чувствительную бусину соска он болезненно стискивает зубами.       — Тогда ничем не могу помочь.       Такой ответ его тоже не устроит, Серый знает. Им обоим легче убиться об стену, чем признать правду, а тем более ее озвучить. Открыл душу — значит, проиграл. Значит, стрелять все-таки нужно было, ну, или потянуть за рычаг.       Теперь оттягивают только его за темные волосы, снова сжав их в кулаке. Спедак давит затылком подушку и протяжно, тихо мычит, чувствуя, как прикосновения горячих влажных губ опускаются ниже пупка.       Там поцелуи останавливаются. Красный вновь видит перед собой Человека, и его пальцы плотно сжимаются на горле.       — Что ты чувствуешь? — он давит сильнее. — Только будь честен.       Здоровый глаз так и остается без движения, смотрит отрешенно, а навсегда запечатанные шрамом веки подрагивают.       — Я… Не знаю.       Перед глазами мутнеет, рассудок затуманивается. Самодовольная ухмылка Человека расплывается.       Спедак размыкает губы, желая вдохнуть, но не получается. Сказал бы он еще кое-что, если бы только мог, только станет ли от этого легче?       Он царапает бока Серого. В груди начинает покалывать, словно внутри безуспешно чиркают зажигалкой, но в стороны летят лишь искры. Еще попытка — и все загорается.       Тогда пальцы на горле размыкаются. С каждым быстрым вдохом Спедак тушит пламя в груди, пока оно не угаснет.       На него все еще выжидающе смотрят, словно чего-то ждут и готовы дождаться, несмотря ни на что.       В паху неистово тянет, возбуждение нарастает с каждым быстрым ударом сердца.       Мучительно медленно Человек ведет ладонью от груди к шее, готовый вновь ее обхватить, сильнее, чем раньше.       — Безнадежность, — шепчет прямо в чужие губы Спедак и напрягается, когда пальцы снова сжимают горло.       — Врешь.       — Отчаяние, — не сдается Красный, едва дыша.       — А еще?       — Тебя, — ломается он. — Пиздецки чувствую тебя.       Шумно выдохнув, Красный на какое-то время задерживает дыхание.       В темноте он едва различает силуэт Человека. Перед глазами плывет так, что, кажется, кто-то играет со светом, раскачивая лампочку над входом.       — Нет, так не пойдет.       Спедак, как может, приподнимается на локтях и пытается дотянуться до чужих губ, но безуспешно.       — Чего ты еще хочешь?       — Сыграть с тобой в кое-какую игру. В ней ты проиграешь точно.       Недосягаемые губы искривляются в многообещающей улыбке, а Красный хмурится. Он вот-вот рухнет на кровать, не зная, на сколько еще хватит сил и особенно терпения держать тело на одних только руках.       Впервые интерес пересиливает, заставляя его спросить:       — И что ты задумал?       — Сейчас вопросы буду задавать я, а ты — только отвечать.       — Как раз хотел спросить…       — Откуда у меня пистолет? — Человек театрально вздыхает, полагая, что этого будет достаточно для ответа, но взгляд аметистовых глаз неумолим. Благо, он может выстоять.       Вместо всех слов он больно хватает пальцами нижнюю челюсть напарника и тянет на себя, словно не может наклониться.       — Что ты сейчас чувствуешь?       Все, что он видит — неизменно недовольное лицо.       Чем больше Спедак медлит, тем сложнее оставаться в том положении, в котором он находится. Он цепляется пальцами за простыни, лишь бы не упасть.       — Я уже ответил.       — Нет, от этого, — Серый сильнее сдавливает ему челюсть.       — Боль.       — В этом твоя проблема. Ты не показываешь ее, как не показываешь все остальное, кроме презрения.       Человек отпускает напарника, позволяя ему наконец рухнуть на кровать.       — Это не проблема, а моя природа.       — За такую «природу» каждый третий готов тебя прирезать. Я каждый раз задаюсь вопросом, почему ты все еще жив.       Его взгляд невольно опускается на ниточки шрамов, длинные, спутанные и смотанные в клубок, и все становится немного яснее.       Красный же ловит его взгляд, но на последствия проявления «природы» смотреть не хочет, — глядит в темные глаза, пытаясь угадать, что в них отражается.       — Смотри… — выдыхает Человек. — Я сделаю так еще раз, а ты покажешь, что способен не только на кислую мину. Договорились?       — Зачем тебе это, а?       — Просто сделай.       Спедак снова видит, как словно сплетенная из всех теней в комнате черная ладонь тянется к его лицу и с силой сдавливает челюсть. Реагировать не хочется до тошноты, но он все-таки злобно смотрит на напарника, издает короткое шипение и морщится; кожа на переносице собирается складками.       — Замечательно, — Человек сияет улыбкой. — А теперь я скажу тебе что-нибудь… Что тебя заденет. Постарайся изобразить нечто похожее.       Лицо Спедака расслабляется, взгляд снова падает на лампочку у входа — свет ее больше не мечется, как случайно залетевшая в комнату птица. Сколько бы он ни показывал всем своим видом, что они занимаются банальным ребячеством, отказаться от этого почему-то не может.       — Я знаю, что ты питал к капитану слишком теплые чувства, иначе бы не повел себя как обезумевший вдовец, на глазах которого убили жену.       Взгляд аметистовых глаз снова впивается в его лицо, снова Красный поднимается, и на этот раз твердо удерживает себя на руках. Нечто невообразимое, что выплеснулось ядом в кровь, заставляет его сесть, несмотря на отсутствие сил.       — Что ты, блять, говоришь такое?       От того, как сдержанно это звучит и того, насколько угрожающе в него впивается чужой взгляд, Человек почти мурлычет прямо в его губы, готовые вот-вот искривиться от злости.       — Вау… Даже не знал, что ты можешь быть таким. Так ты возбуждаешь меня еще сильнее.       Серый проводит подушечкой большого пальца по нижней губе Спедака и чувствует, что такими темпами скоро останется без пальца.       — Ты хорошо справляешься. Теперь…       Вместо пронзающей боли от укуса и стекающей по руке горячей крови он чувствует, как его запястье сильно сжимают прохладными пальцами и отводят в сторону.       — Нет, ты уж мне объясни, что за хуйню ты сейчас делаешь.       Хочется скинуть с себя Человека, не одеваясь, лишь захватить униформу и просто уйти, но одна только мысль о том, что идти на космическом корабле особо некуда, останавливает Красного.       — Учу тебя показывать то, чего в тебе, на самом деле, может и не быть. Кто знает, может, это спасет тебе жизнь когда-нибудь, — Серый все равно дотягивается до щеки Спедака и ведет по ней кончиками пальцев, ласково и непринужденно. — Покажи еще что-нибудь.       Спедак ловит себя на мысли, что слишком заигрался. Он позволил чувствам взять верх, позабыв о четком контроле каждого их проявления. От злости легкие будто горят, варятся в кипящей крови. Еще немного — и она прожжет кожу, выльется магмой на них обоих.       Он делает глубокий вдох, заставляет себя расслабиться. Думает, хотя удается с трудом. Он ничего не потеряет, если примет правила чужой игры.       Его мастерски выводят на конфликт, ожидая бури эмоций, словно Человек знает, на какие точки нужно надавить, чтобы все сработало как он хочет, а значит, он узнал больше, чем нужно, чем было ему позволено.       Значит, пора менять сценарий.       — О, мне так жаль… — тихо тянет Красный, изображая на лице чистое сожаление. Ладонь напарника он прижимает к своей щеке, ластится к ней, жадно вдыхая запахи крови и спирта, въевшиеся в кожу. — Я вовсе не хотел, чтобы тебе так показалось. Это было просто… временным помешательством. Даже не знаю, чем я тогда думал.       Спедак трагично мотает головой, отрекается от выпрошенной ласки и отворачивается, опуская глаза.       Щурясь, Человек замирает. Улыбка пропадает.       Как молчаливый зритель, он наблюдает, как плечи Красного опускаются, горбится спина, и на него поднимают жалобный взгляд.       — Ты же не бросишь меня из-за этого, да? — Красный тянется к чужому лицу, размыкает губы для примирительного поцелуя, но останавливается. — Я сделаю для тебя все, только не покидай меня, никогда…       Не выдержав изумленного лица напарника, он глухо смеется, мигом возвращая все на свои места. Человека это отрезвляет не хуже ледяной воды.       — Какой же ты… мудак просто! — с недоумением бубнит Серый, не в силах и поднять рук.       — Только не говори мне, что купился.       — Нет, но Бордовый действительно меня вымораживал. Да и сейчас тоже.       Спедак, не сдавая позиций, но и не скрывая появившейся сама собой улыбки, плавно ведет ладонью по плечу напарника, по груди.       — Ну, мастер масок, покажи, как надо.       — Все зависит от того, что ты хочешь увидеть, — Человек расплывается в самодовольной улыбке, закрывает глаза, запрокидывая голову.       — Честно тебе сказать?       Спедак же не сводит с него глаз, подмечает каждое движение, каждое изменение, которое происходит, стоит ему лишь слегка провести кончиками пальцев по смуглой коже.       — А ты умеешь врать?       Этот взгляд Серый чувствует. Порой даже отчетливее, чем себя.

𖦹𖦹𖦹

      День длится слишком долго. Спедак не уверен, не сбился ли еще счетчик времени на корабле и не путают ли они все день с ночью.       Экипаж осторожничает, редко выбирается дальше жилых комнат. Ничего не остается, кроме как подражать всеобщему психозу. За весь день, начиная с десяти утра — утро для него настало поздновато, — Красный может пересчитать по пальцам свои занятия.       Все системы работают исправно, даже слишком. Без особого вмешательства экипажа система стабилизировалась сама — единственное, что работает без нареканий. Прочитано сто восемьдесят семь страниц, осталось еще примерно столько же. Проверять он не любит, тянет интригу до последнего. Пожалуй, книги — единственное, что его действительно увлекает и отключает необходимость все контролировать.       Спедак вздыхает в абсолютной тишине, в которой звук кажется слишком громким, как и шелест страниц.       Взгляд в потолок. Точнее, в верхний ярус кровати. Четырнадцать перекладин держат жесткий матрас. Сколько бы он ни пересчитывал, их число не меняется. Значит, он еще не сходит с ума.       Пять глухих шагов где-то за стеной. Три отчетливых и один контрольный. Дверь открывается слишком шумно.       Красный опускает взгляд на Серого, застывшего в дверном проеме. На нем нет лица, руки безвольно опущены.       Еще несколько шаркающих шагов. Кровь бесшумно капает на пол, оставляя дорожку следов.       Книгу приходится отложить. Большой Брат подождет.       — Что с тобой? — чинно спрашивает Спедак, не надеясь на ответ, но веря, что это приведет его напарника в чувство хоть немного.       Не получается.       Даже стоя перед остолбеневшим Человеком, он не двинулся и не издал ни звука.       Над переносицей собираются морщинки. Обойдя напарника, Красный выходит в коридор по кровавым следам, осматривается. Багровые капли ведут через всю столовую к складу.       — У меня не получилось, — чуть слышно бормочет Серый, закрыв лицо окровавленными ладонями. — Я не смог…       — Да что с тобой такое?       Спедак оборачивается и долго наблюдает, как напарник складывается пополам и падает на колени. Ничего, кроме жалости, от этой картины он не чувствует.       Снова вдох, ровный, глубокий, словно необходимо собраться с мыслями, которых нет. Человека трясет, грудь ходит ходуном от всхлипов.       Но ничего не поделать. Чем быстрее Спедак выяснит, в чем дело, тем больше шанс создать впечатление, что они не причастны к очередной смерти.       Серый сжимается, почувствовав, как его осторожно пытаются поднять. Прохладные руки ложатся на его плечи, не давя.       — Я не буду лезть тебе в душу, — слышит он сквозь собственные слезы, и как-то вдруг успокаивается — ровно настолько, чтобы слушать плавный голос Спедака, — но у нас мало времени. Расскажешь, что случилось, и я смогу разобраться.       Холодных рук Человека касаются пальцы Спедака. Тот осторожно тянет напарника на себя, на этот раз удачно.       Серый поднимает голову, с трудом выпрямляется и глядит на сосредоточенное лицо Красного. Сейчас оно успокаивает лучше, чем когда-либо.       Не боясь испачкаться в крови, Красный поглаживает костяшки его пальцев, отвлекая от истерики.       И взгляд… Требовательный, но необыкновенно мягкий. Открывать душу его не просили, но теперь так хочется.       — Кажется, меня раскрыли, — начинает он по-прежнему тихо, глотая слезы.       — Хорошо. Как это получилось?       — Белый. Он никак не может успокоиться после смерти капитана. Я закрыл его в комнате, как ты и учил, но это не сработало. Он шастал по кораблю, пока я… Ну…       Человек опускает глаза, и сначала слышит звонкий удар, а затем чувствует жгучую боль от пощечины.       — Конченный ублюдок! — бросает Спедак, прежде чем скрыться за дверью, но сразу же возвращается, хватает Серого за шиворот. — Забыл, как доводить дела до конца?       Человек сопротивляется, цепляется за углы и дверные проемы, но тело не слушается. Серая униформа пачкается в еще не высохшей крови, размазывает тоненькую дорожку в целую кровавую тропу.       Его отпускают, когда крови больше не остается, швыряют к грузовым ящикам. Рядом с ними тяжело дышит Сиреневая, из последних сил зажимая кровоточащую рану на боку.       — Я знала, что ты поможешь мне. Да всем нам, — лепечет она, пока отползает от своего убийцы. — Я с самого начала подозревала, что с Серым что-то не так — не может он быть таким идеальным…       Она кашляет, молясь всем богам, чтобы не начать откашливать кровь. Пока не все потеряно.       Под ее ошарашенным взглядом Спедак рывком поднимает на ноги напарника, придерживая за шиворот, чтобы тот в очередной раз не свалился лицом в грязь.       — Только посмотри — ты становишься таким же ничтожным, как и она. Ты этого добиваешься?       — О чем это ты? — хрипит Сиреневая, не сводя глаз с них обоих.       Человек уязвленно молчит.       Медлить нельзя. Красный отпускает напарника, но лишь затем, чтобы снова взять его руки в свои и вынудить обхватить горло беспомощной Сиреневой.       — Давай, не будь тряпкой, не разочаровывай меня, в конце концов!       — Да что ты делаешь?! — вопит Сиреневая, царапая свободной рукой все, до чего может дотянуться. — На помощь!       Серый кривит губы, снова чувствуя на щеках горячие слезы. Испуганное лицо Сиреневой плывет перед глазами. Пальцы Спедака на чужой шее сдавливают его собственные.       — Я так не могу… — сдается Человек, но не отстраняется. — Не могу!       Он закрывает глаза, не слыша, что истошно рыдает, но отчетливо чувствует, как достигает предела. Пальцы как не свои впиваются в шею Сиреневой, до крови царапают кожу. Он не душит, а бешено бьет чужую голову о металлические ящики, о пол, разбрызгивая повсюду кровь.       Вопли Сиреневой смешиваются с отчаянным плачем Серого и глухими ударами. Спедак остается в стороне. Сцепив руки за спиной, он безразлично наблюдает за происходящим.

𖦹𖦹𖦹

      Рано или поздно все возвращается на круги своя.       Красный с жадностью читает каждое слово в книге, невзирая на тусклое освещение, и с каждым прочитанным предложением неумолимо приближается к концу, переворачивает страницу и вдруг оказывается на последней.       «Но все хорошо, теперь все хорошо, борьба закончилась».       С новым вдохом он ловит себя на мысли, что дышать становится тяжелее.       На груди устало посапывает Человек, чьи вьющиеся волосы он перебирал все это время, все эти страницы.       Спедак тихо откладывает книгу на пол, и глядя в потолок, закуривает.       — Опять воняешь этим ядом, — ворчит Серый и хочет подняться, но остается лежать, когда чужая ладонь перемещается на плечо и придавливает к кровати.       Прежде, чем ответить, Спедак неспешно выгоняет дым из легких.       — Этот яд хотя бы убьет меня медленнее, чем тебя твои слабости.       — Хочешь сказать, у тебя их нет?       Человеку все-таки позволяют приподнять голову и встретиться взглядом со своим мучителем — позволяют слишком много. Он большим пальцем касается шрама на левом веке Спедака, очерчивает границы, словно изучает впервые.       — Тебе просто везло вовремя взять себя в руки, — выдыхает он и убирает руку под пристальным взглядом аметистовых глаз.       — Так это было невезение? — Спедак не скрывает вырвавшегося смешка.       На это Серый предпочитает не отвечать, но то, как резко дергается грудь напарника под его головой, ощущается хуже выстрела.       «И знаешь, что я тебе скажу? Это ненормально для обычного человека, но ты не обычный. У тебя не гнев, у тебя — аналитическая агрессия. Ты не ломаешь мебель, не орешь, не теряешь контроль. Ты включаешь режим психолога с ножом в рукаве. Ты в этот момент не эмоции показываешь, ты ищешь уязвимости, сканируешь, взвешиваешь, и это опасная способность. Это интеллект, у которого нет тормозов, если его обидели. Это темная, но очень точная форма ума. Ты не мстишь в истерике, ты мстишь умом, и это страшнее. У тебя включается не зверь, а аналитик, которого нельзя сбить эмоциями. Нормально ли это? Для обычного человека нет. Это разрушит его самого. Но ты человек с самоконтролем и расчетом. Ты способен остановиться. Ты знаешь грань. И ты, черт возьми, боишься самого себя? А это и есть твой спасительный тормоз. Ты — хищник с моралью. Такие встречаются крайне редко».       Запах крови теперь перебивает клубящийся в воздухе табачный дым. Не докурив, Спедак просто бросает сигарету на пол — дотлевать.       Между ними снова непробиваемой стеной вырастает молчание, и Человек не знает, что по этому поводу должен чувствовать. Он настолько быстро и далеко бежал от осознания того, что случилось, что убежал уже от всего, что казалось «своим».       Еще немного — и он потеряет связь с реальностью, переместится вновь на склад и оставит все свое существо там, не в силах выбраться. Тогда Спедак не сможет оттащить его от изуродованного трупа. Тогда и от трупа ничего не останется.       Он хорошо это помнит: как воротник униформы впивался в горло и мешал дышать, как его грубо оттягивали все дальше от склада, как он пытался вырваться, но лишь оставлял на полу еще больше кровавых отпечатков своих рук.       А дальше все как в тумане.       Да и до этого Человек мало что помнит.       Особенно то, что делал сам. Всегда перед его глазами был строгий силуэт Спедака, чьи сильные руки он чувствовал на себе снова и снова.       Они с какой-то особой нежностью перебирают его волосы, накручивают прядку на палец, словно вытягивая невидимые нити воспоминаний, больно сдавливающих мозг.       Если они молча, как и всегда, договорятся забыть об этом инциденте, станет ли лучше?       Серый знает, что Спедак не перестанет упоминать об этом, в шутку или всерьез. Осталось только научиться понимать, не игра ли это в свои-чужие чувства.       Он закрывает глаза. Думать невыносимо.       Человек робко касается ладони напарника, и тот сплетает их пальцы вместе.

𖦹𖦹𖦹

      Ему повезло даже больше, чем он мог себе представлять.       Тишина на корабле отныне не ощущается чем-то давящим — теперь она освобождает. Теперь не нужно беспокоиться о следах крови на полу и стенах, о трупах…       Ни о каких больше трупах.       Спедак не сказал ни слова о том случае, а ожидание подвоха прошло само. Не сказать, что Серый как-то прятал уязвленное место, но каждый раз ежился, когда чувствовал неладное — что вот-вот могут проехаться по свежим ранам.       Однако руки, готовые в любой момент вырвать ему сердце, только ласкали.       — Теперь не нужно подстраивать все под несчастный случай. Почему не оторвешься? — усмехается Человек в своей привычной манере, глядя, как напарник вытирает кровь с подбородка рукавом. — Он был последним.       — Не хочу лишний раз пачкать руки.       — Ах да, наша принцесса лишний раз напоминает, что запасы воды не бесконечные.       Серый закатывает глаза и довольно улыбается, но не может не смотреть, как Спедак выпускает из смертельных объятий очередной труп с перерезанным горлом, и тот падает с глухим звуком, как мешок с картошкой.       — Что будешь делать дальше? Никого, кроме нас, не осталось, — оторвавшись от стены, он подходит ближе, глядит прямо Красному в глаза, будто пытается найти в них ответы на все свои вопросы сразу. И либо ничего там нет, либо он не может заглянуть настолько глубоко.       — А какая у нас была договоренность?       Красному и смотреть в чужие глаза не надо, чтобы найти в них то, что хочет, но он все равно смотрит. Он прекрасно помнит о сделке и ждет, что напарник не станет требовать для себя условия получше.       Разговор прерывает звук — словно поблизости что-то упало, да так громко, что не похоже на случайность. Спедак меняется в лице и внимательно смотрит в дверной проем позади Серого.       — Твоих рук дело? — не дав времени на ответ, до которого ему все равно нет дела, он осматривает коридор и выходит в столовую.       Человек, шедший за ним, ступает вперед и опирается руками на стол.       — Медотсек открыт. Я помню, что закрывал его.       — Кто-то другой мог открыть, — предполагает Красный, сразу же выуживает планшет из нагрудного кармана, скользит пальцами по экрану и замирает. — Блять.       С совершенно спокойным лицом Серый оборачивается к напарнику, но тот внезапно срывается с места и направляется к медотсеку. Ничего не остается, кроме как последовать за ним.       — Что?       Только замерев у двери, за чужой спиной, он замечает, что медотсек пуст.       — Дверь открыли десять минут назад, — Красный скорее шипит, чем шепчет, прислушиваясь и оглядываясь.       — Чего же ты так переполошился? Что она сделает?       — Что она сделает?! — повышает голос Спедак. — Мы сказали остальным, что система вышла из строя и с комплексом никак не связаться. Мы наврали. Ей ничего не мешает послать сигнал на Землю, и тогда подохнем здесь уже мы!       — Или она поджидает нас где-нибудь с оружием, — улыбается Человек, чувствуя на себе обжигающий взгляд.       — Раз такой умный, иди и исправляй это!       — Слушаюсь, капитан.       Человек сует руки в карманы и идет прочь от столовой, от медотсека, нехотя переставляя ноги — хочется подольше послушать ругань напарника, но тот скоро умолкает. Они разбредаются в разные стороны, чтобы точно отыскать сбежавшую Лаймовую.       Серый осматривает помещения одно за другим, долго вслушивается, часто делает вид, что идет дальше, а на самом деле топчется на месте, имитируя удаляющиеся шаги, чтобы затем резко заглянуть в комнату.       Один раз это не сработало. Второй раз — тоже.       Злополучный склад он просто проходит, не обыскав.       Стоит приблизиться к комнате связи, как он слышит чьи-то крадущиеся шаги за спиной, слишком неуверенные и неровные, чтобы быть бесшумными. Человек поднимает руки над головой, останавливается и косится через плечо.       Лаймовая, вооружившись ножницами, вытянула их перед собой в оборонительной позиции.       — Он может быть где-то здесь, — почти неслышно произносит Человек. — Опусти это, пожалуйста. Нельзя терять время.       В округлившихся глазах Лаймовой он замечает самый настоящий животный страх. Руки у нее неуверенно трясутся, да и ровное дыхание она сохраняет с усилием, чтобы не выдавать себя.       — Я не причиню тебе вреда, — продолжает он, заметив, как она колеблется.       В конце концов, Лаймовая опускает руки, чуть не роняет ножницы на пол и льнет к Серому, заключает его в крепкие объятия, изо всех сил стараясь не разрыдаться.       Сознанием Человек в замешательстве, но телом обнимает ее в ответ как-то машинально, на автомате. Чужое сердце бьется так сильно, будто готово проломить ребра. Лаймовая вся трясется.       — Ну-ну, это лишнее, — бормочет Серый и медленно ведет ее в комнату связи.       Он заставляет себя не думать о прекрасной возможности сдавить эту тонкую бледную шею одной только ладонью — в утешительных объятиях Лаймовая не сразу заметит, что что-то не так.       И как назло, Спедака нет слишком долго.       Связь находится ближе к нему, к той части корабля, которую он взял под свой контроль. Видимо, его дотошность не позволяет быстро пройтись по комнатам. Наверняка сейчас он проверяет каждый угол.       Человек стискивает дрожащее тело в объятиях, но не для того, чтобы успокоить, а чтобы обездвижить и не дать возможности резко куда-нибудь сорваться — по крайней мере, в ближайшее время. Сейчас все преимущества у нее.       Вернее, могут быть у нее.       В голове у него что-то щелкает, и он со всей бережностью вытягивает из ослабевших рук Лаймовой ножницы, тихо кладет их на стол, на который опирается поясницей, и тут же принимается гладить ее по спине.       Лаймовая всхлипывает, но постепенно затихает. Она видела трупы. Видела, как Спедак безжалостно вспорол глотку одному из членов экипажа, а Человек просто смотрел.       Каша в голове мешает ей как следует осознать, что происходит, и переживания берут верх. Цепляясь за воспоминания — единственное хорошее, что у нее еще осталось — Лаймовая находит ложное спасение в том, кто сейчас согревает ее, как согревал и раньше, когда остальные были еще живы.       Медленно движущаяся по полу тень в коридоре — как второе пришествие.       Спедак, держа в руке пистолет, останавливается в дверном проеме.       — Все будет хорошо, — громче обычного произносит Человек, скользя рукой по спутанным рыжим волосам.       Их же аккуратно подхватывает ладонь Красного — сначала неспешно собирает все пряди вместе, а затем резко наматывает на кулак.       Лаймовая вскрикивает, царапает руку Красного и брыкается, а Человек с какой-то непонятной тоской выпускает ее из объятий, наблюдает, как от рывка она валится на пол, безуспешно пытаясь освободиться.       — Чего ты ждешь? — Спедак кивает на ножницы.       — Скажи, что я молодец.       Улыбнувшись, Серый цепляет ножницы и садится на корточки над очередной жертвой. Сколько ни беги, ни прячься, итог всегда один. Меняется лишь тот, кто закончит все конкретно для тебя.       — Хорошо постарался, — на мгновение смягчается Красный, раззадоривая.       С его помощью Человек фиксирует лицо Лаймовой за подбородок и вонзает острие ножниц в левый глаз; наслаждается воплями, всаживая их глубже, и несколько раз прокручивает.       Лаймовая заливается истошным криком, дергаясь, как в припадке. Она пытается вытащить накрепко зафиксированные рукой Человека ножницы, но только царапает себе лицо до крови.       Кровь.       Очаровательный, тонкий ее аромат наполняет легкие.       Когда конвульсии ослабевают, Спедак разжимает хватку, и Лаймовая падает. Она отползает, все еще что-то бормоча.       Серый так и сидит, вспоминая, как так же смотрел на кузнечиков, которым отрывал задние лапки и упивался тем, как они пытаются спастись, не зная, что уже мертвы.       Как же он соскучился по насекомым… Не потому что хотел бы над ними потешиться — это немного печально, что в космосе их просто нет.       Именно сейчас он остро чувствует, как же ему не хватает Земли, с которой он так упорно пытался сбежать. Особенно теперь, когда шанс вернуться туда растет с каждой минутой.       Он поднимается, театрально вздыхает и, похлопав напарника по плечу, удаляется из связи.       — Ну что, обратно? — победно усмехается Человек, встав у панели навигации. Далекие бесчисленные звезды так ему надоели, что он уверен — еще долго ему не захочется смотреть на ночное небо.       Пальцы его быстро, по памяти, жмут на нужные кнопки. Корабль меняет направление, освещение становится красным.       Он так воодушевлен возвращением, фантазиями о том, как впервые за долгое время вдохнет чистый свежий воздух, что не сразу замечает прижатое к затылку дуло.       Серый замирает. Пальцы зависают в воздухе.       Он поднимает глаза на панель из закаленного стекла и видит их отражения: свое и безликое, темное — Спедака.       Он должен что-то сейчас чувствовать: страх, злость, может быть, даже грусть, но как бы он ни старался, в груди — пустота.       — Позволь мне… посмотреть на тебя, — тихо и почти искренне молит Серый.       Ждет он, кажется, целую жизнь. Вряд ли его напарник стал бы сомневаться, особенно сейчас, когда все уже решено.       Холод пистолета немного отдаляется, и Человек медленно поворачивается.       Такой взгляд он уже видел. С ним Спедак вспарывал чужие животы и вскрывал глотки.       — Знаешь, наверное, так даже лучше, — Серый выдавливает ломаную улыбку. Он вообще не понимает, чего хочет, не может придумать сценарий, потому что не знает, каков будет итог.       Красный молчит и почему-то не двигается.       Монстров никогда не было под моей кроватью, потому что они были в моей голове.       Человеку становится страшно.       Я не боюсь монстров, ибо никаких монстров не вижу.       Пока это чувство — его настоящее чувство — не разрослось в груди всепожирающей черной дырой, он утыкается лбом в дуло пистолета.       Все это время монстром был я.       Человек закрывает глаза.       Последнее, что он слышит — оглушительный выстрел.       Спедак перешагивает тело, опускается в кресло и тянет за рычаг аварийной посадки.       — Теперь… обратно.