Место под солнцем

разреши мне быть ближе, разреши мне дотронуться

до лепестка белой вишни, что упал в твои волосы

до каждой царапины

каждой ноющей раны

и до того, что внутри

болит

      В нос бьет запах медицинского спирта, которым Человек обрабатывает руки почти по локоть. И свет — такой отвратительно белый, ослепляющий, отчего Красный морщится. Радует только мягкое кресло, куда удалось приземлиться. Казалось, еще минута на ногах — и он свалится в обморок прямо здесь. Это был бы второй удар ниже пояса.       — Морфина мало, зашивать буду так.       — Валяй.       Спедак поднимает голову к свету и закрывает глаза, лишь бы не смотреть, как напарник подготавливает инструменты, но все равно слышит металлический лязг, заставляющий напрягаться.       — Страшно? — Человек пропускает язвительный смешок, на который не получает ответа. Он подходит ближе, садится на маленький металлический стул и оценивает порез. На самом деле, больше любуется, как чарующе выглядит кровавая рана на бледной коже, оплетенной сине-зелеными венами. Почти как у мертвеца.       Он замечает аккуратный шрам, тянущийся от третьего до девятого ребра, разглядывает и второй, безобразно сросшийся, словно от ножевого.       О многом хочется спросить, но Серый оставляет такие разговоры на другой случай.       — Если будет слишком больно — говори.       — И что же ты сделаешь?       Спедак не успевает и вздохнуть — игла пронизывает кожу, нить сводит два рассеченных края и затягивается в узел. Первый стежок готов, а за ним и второй. На третьем терпение начинает заканчиваться, и Красный сжимает пальцами подлокотники кресла.       Его умение контролировать себя даже в такой ситуации, судя по плавному дыханию, Человека удивляет, но мало помогает сосредоточиться на деле. Сердце раненного напарника бьется так сильно, что приложи пальцы к груди — и почувствуешь отчетливый стук. Это не столько мешает, сколько заводит.       Мысли о том, что в руках в любой момент может оказаться скальпель, которым Человек мог бы вырисовывать кровавые узоры на чужом теле, он старательно отгоняет. Еще не время. Только не сейчас.       Он видит, как губы Красного размыкаются и жадно втягивают холодный воздух. Почти готово.       Если упустить шанс, представится ли он когда-нибудь еще?       Человек поднимает глаза, ловит на себе умоляющий взгляд, блестящий от слез. У него не остается выбора. Он останавливается на предпоследнем стежке, выпрямляется и, когда до бледных губ остается всего ничего, замирает, словно прося разрешения, словно не он полчаса назад грозился убить.       Но Спедак зла не держит — для этого чувства у него нет в груди места. Там только тупая боль. Не размениваясь на лишние нежности, он припадает к чужим губам, целует, словно в последний раз. Руки сами тянутся к серой униформе и крепко сжимают, не давая отстраниться.       — Нужно закончить, — шепчет Человек, все-таки освободившись из цепкой хватки, и тут же чувствует, как запястье крепко сжимает рука напарника.       Иглу Спедак крайне аккуратно кладет на стол, чем поражает еще больше. Серому бы такое безупречное терпение… Наверное, с ним он бы сейчас не оказался здесь, давно бы довольствовался отсутствием напарника, который, будучи мертвым, уже бороздил бы бескрайний космос.       Но если выбирать, он бы выбрал быть здесь и сейчас.       Человек кривит хищную улыбку, когда снова ощущает на себе строгий взгляд, чувствует, как чуть дрожащие пальцы спутывают его темные волосы.       Он все понимает — что этого мало, что рана все еще болит и его задача — исправить это. Опускаясь на свое место, он мажет губами по шраму на ребре, который облюбовал, чем вызывает сдержанный вздох.       А дальше, что бы он ни делал, ни единого звука. Спедак размеренно дышит, так, как обычно дышат во сне, будто все, что происходит вокруг, его не касается, даже если это прохладные ладони и горячие губы на коже. Руки неумолимо сжимают бока, испещренные разного рода шрамами, а губы покрывают кожу благоговейными поцелуями.       Красный откидывается на спинку кресла и едва успевает закрыть глаза, как вдруг все прекращается. Ему приходится взглянуть на Человека, который оказался совсем близко, на его сосредоточенное лицо и требовательный взгляд.       Наверное, Спедак надышался испарениями спирта, который так и остался незакрытым стоять на столе. Такой человеческий фактор он допускает, но и только. Он не пытается выяснить природу той мании, с которой целовал напарника, почему именно сейчас и что стало тому причиной.       Он просто позволяет этому быть.       Позволяет Человеку касаться давно затянувшихся ран, неосторожно задевать новые, им же оставленные, и планировать еще одни, послушно подставляя шею под очередные терзания.       Теперь Человек внутренне ликует, слыша шумное дыхание, порой переходящее в сдавленные стоны. Он чувствует, как цепкие пальцы в перчатках сжимают его униформу, пытаются царапать от избытка всего и сразу. Если бы он только хотел, то дал бы именно то, чего напарник так ждет.       Во всяком случае, после просьбы.       Хотя Красный не похож на того, кто будет умолять.       Он в принципе не тот, от кого можно ждать банальности. Человек не может прощупать его почву, заглянуть туда, куда не способен проникнуть обычный человеческий взор.       Каждое действие Спедака калейдоскопически непредсказуемо, и Человек постарается разложить кусочки стекла упорядоченно, по цветам и размеру.       Получается. В вальсе страсти он перестает быть ведущим. Минуту назад ослабленные руки напарника стягивали униформу, а сейчас больно стискивают волосы и прижимают головой к стене. Серый пропустил момент, когда оказался на столе, рядом с той же самой иглой и медикаментами. Наверное, слишком увлекся.       Больше ничего он не видит, особенно — что происходит за спиной, но чувствует, как напарник заламывает ему руки и связывает запястья жгутом эсмарха.       Спедак ослабляет хватку, ласково ведет ладонью по загривку, а затем, не добираясь до подбородка, сдавливает горло, тянет на себя и вынуждает выпрямиться.       Губы Человека застывают в немом стоне и попытке полноценно вдохнуть.       — Что мешает мне прямо сейчас выбросить тебя за борт? — безжизненно тянет Красный, ища глазами что-нибудь, что еще может пригодиться, например, скальпель — так, на всякий случай.       Вместо ответа он слышит хриплый сдавленный смех, который только раздражает.       — Ты сам?       — Ответ неправильный.       Серый фыркнул бы, мол, не верю, если бы чужие пальцы не сдавили шею сильнее. Перед глазами уже плывет, а в ушах — мерзкий писк, предвещающий скорую потерю сознания.       Он делает глубокий вдох, как в первый раз, наполняя легкие воздухом, в котором витают запахи медикаментов и крови, когда Спедак наконец ослабляет хватку. Красный ведет пальцами по его нижней губе и целует место, где пульсирует артерия. От прикосновения сухих губ, царапающих кожу, хочется сжаться.       И на этом он не останавливается: вонзается зубами в шею, да так, что останется след, а затем еще, вырывая у напарника приглушенное мычание. Второй, теперь свободной рукой, находит язычок замка на молнии и мучительно медленно тянет вниз. Холодные ладони пробираются под униформу, очерчивают пальцами то место, где у него самого была страшная рана — словно ища утешения, что у другого так же болит.       Как кубиками льда, вызывающими мурашки даже по спине, он ведет пальцами вниз, обводит каждый изгиб мышц; продолжая поиски, цепляет бусину соска, пересчитывает ребра и кубики пресса.       Человек и не против сыграть в игру «у кого больше болит», если бы только знал, куда себя деть. Как только он собирается ухватиться за край стола, жгут все больнее напоминает о связанных руках. Теперь игра идет не по его правилам.       Руки его сжимаются в кулаки, ногти больно впиваются в ладони. Бессилие возбуждает и одновременно лишает всякого желания, поскольку ограничена в движении не жертва. Она как раз может все, чем Красный и пользуется, касаясь напряженного члена, да так, будто это не что-то чувствительное — сжимает настолько сильно, что Человек вот-вот заскулит.       Пытаясь сделать хоть что-то, он цепляет зубами перчатку и стягивает, и та беззвучно падает на стол.       Униформа сползает с плеч, покрытых веснушками. Они всегда ему не нравились, но еще больше ему не нравится, как Спедак оставляет на них сухие поцелуи и влажные саднящие следы зубов.       Он медлит слишком долго, зацеловывает каждый укус, водит прохладными пальцами по всей длине члена и, кажется, не думает приступать к делу.       — Ты убиваешь меня… этим ожиданием, — сдается Серый, даже не задумываясь о том, как жалко звучит его шепот.       — Хорошо, если так.       — Разве тебе самому это нравится?       Человек вздрагивает, чувствуя, как его снова сжимают так, что сводит мышцы.       — Ты плохо меня знаешь. Но советую — лучше не торопи.       — А то что?       Он снова нахально ухмыляется, но его снова тянут за волосы и ударяют лицом о металлический стол. Совсем потеряв бдительность, он не успевает увернуться, чтобы удар пришелся на скулу. Темно-красная кровь из носа собирается в лужицу у лица.       Красный избавляется от униформы, оставшись только в одной перчатке, на которую планов нет. Он оценивающе глядит на предоставленную в его распоряжение смуглую спину, испещренную длинными тонкими шрамами. Спедак отпускает волосы напарника и спрятанной в перчатке ладонью ведет вдоль его позвоночника.       — Откуда они?       — От таких же, как ты, только уже… мертвых, — выдыхает Человек. Ладонь на его теле замирает, наткнувшись на тазовые косточки.       Не найдя ничего лучше, Красный останавливается на худшем — наносит на член как можно больше слюны, распределяет по длине. От каждого своего прикосновения он почти ничего не чувствует, лишь нечто приглушенное, будто тщательно спрятанное и до сих пор не найденное, как бы он ни старался.       Влажное, прохладное прикосновение члена к горячей коже вдоль позвоночника вызывает мурашки, отчего Человек хрипло стонет, сжимает кулаки.       Чтобы снова ощутить, каково это, когда в груди болит от недостатка воздуха, а в паху нестерпимо тянет, Спедак медленно проводит несколько раз меж ягодиц, прежде чем войти.       Его напарник поднимает голову. Кровь вперемешку со слюной вязкой ниточкой тянется от стола к щеке. На языке кажущийся сладковатым металлический привкус. Он стискивает зубы, почти скрипит ими, когда в него безжалостно и без предупреждения вторгаются.       — Что ты с ними сделал? — тихо и абсолютно безжизненно спрашивает Красный, склоняясь к плечу, расцвеченному недавними укусами.       Боль мешает даже думать, не то что говорить. Человека бросает в жар, в голову лезут только провальные планы, как освободить руки.       — Ну… — тянет Человек, чувствуя чужое горячее дыхание, на котором пытается сфокусироваться.— Со всеми по разному.       — Расскажи, где особенно облажался.       Спедак входит полностью и на время останавливается, промычав Серому в плечо. Наконец-то боль от скальпеля не тревожит. Теперь — только приятная сдавленность и то особенное чувство, когда чужие колени дрожат под его весом.       Пустота в груди заполняется совсем немного с каждым новым толчком. По мере того, как он неспешно выходит почти полностью и резко входит снова, Серый стонет все громче, все сильнее напрягает спину.       Не такие звуки и ощущения Спедак планировал встретить на чужом корабле, но не соврет, если скажет, что так даже лучше.       Человек как может вжимается в стол, упирается лбом в холодную стену и порой забывает, как вообще дышать.       Ему неприятно, больно, грязно от прилипшей к лицу крови, и в этом есть что-то, что заставляет сердце биться быстрее.       Напарник за спиной выпрямляется, задает новый темп, толкается глубже. Насколько тонкие стены в медотсеке, и слышит ли их кто-то еще, Серый не знает, но не собирается вести себя потише.       Конечности затекли настолько, что любое движение — пытка, которой Спедак так умело его подвергает и восторгается этим.       Единственный способ убедиться, что все еще жив — чувствовать, как мечется чужая душа, как сердце готово выпрыгнуть из груди, а из-за переполняющих чувств становится нечем дышать.       В этом они похожи.       Человек с чужой помощью приземляется на койку, не ощущая ног.       Некогда отстраненный взгляд аметистовых глаз, которого он не видел все это время, выглядит иначе. Если глаза — отражение души, то он стопроцентно уверен, что душа у Красного — черная, прогнившая насквозь. Если она вообще есть.       — С тобой, — тяжело дыша, шепчет Серый прямо в тонкие губы, до которых не может дотянуться. — Я пиздецки облажался с тобой.       — Ты жалеешь об этом?       В ответ — сдавленный стон и скрип потрепанной койки. Внутри снова так тесно, что не выдерживает и Красный, тихо рычит, уткнувшись в ямочку между чужих ключиц.       — А ты какого ответа ждешь?       Человек шипит и морщится от резкой боли.       Боль расползается от поясницы и словно распадается на частицы, которые с током крови уносятся ниже, к бедрам, к ногам, но странное, иррациональное удовольствие погребает ее под собой.       И Спедаку мало.       Он тянется к покрасневшим искусанным губам, проводит подушечкой большого пальца по нижней, размазывая кровь.       — Поцелуй меня, — фривольно улыбается Человек, а затем слизывает кровь с чужих пальцев, — и я отвечу.       От удара саднит щеку. От второго — еще больше. Он прерывисто смеется, так долго, насколько хватает воздуха, и тут цепкие пальцы снова давят на горло.       Спедак целует, когда от стонов остается только жалобный хрип, ловит губами попытки сделать вдох и добавляет жадности поцелую.       Бедра, предательски дрожа, сжимаются на его талии.       — Жалею, — почти неслышно, вместе с кашлем, выдавливает Серый, — что не убил тебя сразу.       Он видит, как напарник выпрямляется, как ускоряется, гладит его бока и бедра, но категорически избегает прикосновения к пульсирующему от нетерпения члену, что заводит еще больше.       Одышка почти проходит. Человек закрывает глаза, хотя даже так отвратительно белый свет слепит; давит затылком койку.       Губы пересыхают, горло тоже.       Еще немного — и он не вытерпит.       — Коснись меня хоть раз, — в пустой надежде шепчет Серый, — не будь таким… вредным.       У Спедака есть все причины проигнорировать просьбу, хотя бы притворившись, что не услышал, если придется оправдываться, как ребенку. Чувствовать себя жалким он не хочет, потакать чужой жалости — тоже.       Что для него вообще такое жалость?       Он совершенно равнодушно наблюдает, как подрагивает чужой член, как перекатываются мышцы Человека, слушает звуки, которые он издает.       Тупую боль надо чем-то заглушить.       Это почти получается, когда и с его губ срываются неконтролируемые прерывистые стоны, а движения становятся рваными, беспорядочными. И все-таки Спедак находит в себе каплю здравого смысла — всю свою похоть изливает в перчатку и выкидывает в урну для медицинских отходов.       Тишина.       Волосы щекочут щеки, но Человек не отворачивается, ловит губами каждый вдох напарника, склонившегося над ним.       — Ты омерзителен, — выдыхает Красный, кажется, спустя вечность, за которую их тела успевает охватить космический холод.       — Взаимно, приятель. Я выглядел и похуже.       Даже если ему развяжут руки, Серый не сможет их почувствовать сразу, да и распрямит тоже с трудом. Он уже теряет надежду, что ему позволят разрядку, когда чувствует настойчивое прикосновение к члену.       Звонкий стон приглушают губы Спедака.       Человеку многого и не нужно, чтобы оставить на животе белесые капли семени.       — Считай мы квиты.       Красный, кое-как справившись с непослушными ногами, едва держащими его вес, поднимается, берясь за скальпель. Он давно его приметил, но так и не воспользовался по назначению.       Вместо всех грандиозных планов он всего лишь проводит лезвием по жгуту на чужих запястьях.       — Спасибо и за это.       Человек хнычет, пока потирает багровые следы на руках. По щекам холодком скатываются невольные слезы.       Кто Спедак такой, чтобы поддаваться жалости на этот раз?       Наверное, всего лишь соучастник преступлений.       Он наклоняется и оставляет сухой поцелуй на лбу Серого.       — Помочь дойти?

𖦹𖦹𖦹

      — Я не знаю, что на меня нашло.       Человек чешет мокрый после душа затылок, чтобы немного потянуть время… или отвлечь другого игрока. Шахматных фигур на доске перед ним становится все меньше, и его не устраивает, что большинство убранных — его.       Он цепляет пальцами коня и перемещает в центр доски.       — Соседский пес все гавкал и гавкал, каждую ночь. Мать говорила, что он мешает ей высыпаться, но ничего словами решить не могла.       На его смелый ход Спедак практически без промедления лишает его коня. Еще минус один.       Серый обиженно цокает и делает новый необдуманный ход, выпуская ферзя как единственное спасение.       — Тогда я просто вырыл лаз в соседский двор, туда, где находилась будка. Ночью пролез с одним только камнем в руках. На следующую ночь мы все спали как убитые. И соседская собака тоже.       Он так воодушевлен, что не заметил, как расположение фигур изменилось, заводя его в тупик. Теперь ему некуда двинуться. Шах и мат. Ферзь все это время был сдерживающим фактором, передвижение которого обрушило всю конструкцию.       — Что ты сделал с псом?       — Ничего. Пожелал спокойной ночи и долго-долго бил камнем по его голове, пока она не превратилось во что-то вроде варенья, вязкого и красного. Я тогда мало что понимал, но… Слишком ярко вижу эти воспоминания.       — И ты доволен тем, что случилось?       — А кто бы не был? — Человек заводит руки за голову. — Я наконец избавился от того, что было помехой хорошему отдыху. Всем стало хорошо. Я даже на могилку этой шавки ходил каждую неделю, когда разрешали соседи, плакал и оставлял кусочек мяса, стащенного со стола.       — И зачем, если ты ничего не чувствовал к псу, кроме ненависти?       — Ненависти?       Серый смеется, делает глоток крепко заваренного чая и расставляет фигуры на шахматной доске на изначальные позиции. Он чувствует себя словно в кабинете психолога, по которым его затаскали в свое время. Находиться там ему не нравилось, как и говорить о проблемах, которые он таковыми не считал, но перед Спедаком он готов открыть все страницы книги своей жизни и помочь разобраться с шифром.       Он понятия не имеет, почему.       Разбитый нос все еще едва дышит, во рту держится привкус крови. Начинает надоедать, но выбора не остается. В последний раз он ощущал такое в школьные годы после бессмысленных разборок со старшеклассниками. Приятно хоть каким-то образом вспомнить то время, но не очень-то приятно испытывать это сейчас.       — Я был вне себя. Если бы только знал, я бы выпотрошил эту суку и кишки развесил над порогом. Если бы хватило длины, даже выложил бы из них что-нибудь короткое и оскорбительное, одним словом. Спрашиваешь, зачем приходил снова и снова? Ну… Не знаю. Просто следовал традициям. Мне не сложно, и я уже сразу вроде бы «нормальный».       Спедак замечает милую улыбку на лице собеседника и сложенные на столе руки. На него смотрят так, словно ждут, когда собачка выполнит команду, как по сценарию — сделает первый ход белой фигурой.       — Ну, а ты, мистер кислое лицо? Раскрой душу тоже.       — Все, что ты рассказал мне, далеко не твоя душа.       Он медлит, сначала окидывает взглядом все криво расставленные фигуры, а затем откидывается на спинку стула, сцепляет ладони на коленях. От очередной игры он отказывается.       — Да ладно! Тогда что это?       — То, что прячет ее от всех.       Человек замолкает. Смотрит, как напарник поправляет мокрые волосы, спадающие на лицо, как по привычке осторожно минует слепой глаз, не желая смещать повязку, даже если сейчас ее на лице нет.       Разумнее, как считает Серый, не скрывать черты, которые делают тебя особенным.       Без повязки Спедаку очень идет, но Человек не признается. Лишь завороженно смотрит, как тот красиво щурится, как теплый свет тлеющей сигареты греет время от времени заживший шрам на впалом веке.       Как бы Человек ни пытался, не может представить наличие второго глаза. Но даже так, глядя на сожителя, становится свободнее дышать.       Взаимное доверие дарит свободы больше, чем что-либо еще.       — Пять утра, — сухо констатирует Спедак, оставляет на столе все как есть, и поднимается.       Человек не может оторвать глаз от того, как из-под накинутого на плечо влажного полотенца виднеется так и не зашитый полностью порез. Он движется под стать движениям рук, маленькие капли крови все еще просачиваются сквозь шов.       Останется красивый шрам, на который он хочет смотреть, пока позволяют обстоятельства.       Его напарник вешает полотенце на изголовье кровати, но прежде, чем залезть под одеяло, оборачивается.       Серый нехотя встает, задвигает за собой стул. Не дойдя до лестницы на второй ярус, останавливается.       Красный чувствует тепло тела рядом, такое, что не нужно даже касаться, чтобы согреться. Он кладет подбородок на чужое плечо, затем чувствует, как Человек ведет подушечками пальцев по линии его позвоночника.       И ускользает.

𖦹𖦹𖦹

      Человек просыпается раньше, чем отвратительный звук будильника потревожит уши. Вместо него он слышит шум воды. Товарищ по комнате не удосужился закрыть за собой дверь в ванную.       Он ложится на бок и закрывает глава, спрятавшись под одеялом почти с головой, но заснуть не получается.       Стол уже пуст, кружки чисты.       Голыми ногами Серый ступает по ледяному полу, добирается до униформы.       Красным светом озаряется комната. Взгляд его падает на браслет жизнеобеспечения на руке, показывающий время — 8:33.       — Что ты дал вчера Лаймовой?       Голос Спедака за спиной, что холоднее безжизненного пола и охладелых стен, пробирает до дрожи.       — Клоназепам. Единственное, что нашлось для ее случая.       Звук застегивающейся молнии униформы раздражает.       Серый что-то чувствует, вязкое, липнущее ко всему, к чему прикасается, но не может понять, что.       — К чему ты это вообще?       — У нее проблемы с сердцем. Выписывая сильнодействующие успокоительные, ты подписываешь ей смертный приговор. Скажи, ты изучал ее медицинскую карту?       Человек мотает головой, словно пытается стряхнуть множащуюся пустоту, как капли воды. Но она никуда не девается, так и давит на череп изнутри, не находя выхода.       Безысходность — именно то чувство, которое ему не хочется испытывать ни при каких обстоятельствах.       Он улыбается так несвойственно глупо и неуверенно, что сомневается, действительно ли хочет этого или получается само, как защитная реакция.       — Ты самый отвратительный ангел хранитель.       Спедак разводит руками.       Будь у Серого пистолет, каждая пуля застряла бы в груди напарника.       Или нож. В сердце. Каждая рана очерчивала бы контуры этой недолговечной мышцы.       Но остается только смотреть, как Спедак выходит из комнаты, как за ним тихо закрывается дверь.

𖦹𖦹𖦹

      — Стоит ли надеяться на чистую случайность?       Капитан со сложенными на груди руками уже слишком долго глядит в бледное лицо Лаймовой — она еще жива, но вряд ли очнется без необходимого оборудования. Арсенал медотсека на корабле скуден и не рассчитан на что-то серьезнее перелома.       Больше всех на труп похож Бордовый. Вокруг покрасневших глаз словно кто-то всю ночь водил углем. Несмотря на трехразовое питание, щеки впали, обнажив скулы.       — Нужно дождаться Серого. Тогда и узнаем, — немного живее собеседника отвечает Спедак, опираясь руками о койку, на которой несколько часов назад он брал Человека. Как бы он ни старался, мысли и воспоминания мешают мыслить здраво.              И воздух тут все еще такой же — спирт и кровь.       Человек не торопится приходить на место своего преступления. У него нет никакого плана, а импровизация может сделать только хуже.       Ненависть в груди обжигает. Справляться с ней удается с переменным успехом.       С отсутствующим видом он-таки появляется в поле зрения коллег.       — Как ни приду, вы оба уже здесь.       — Смущать тебя должно то, что ты всегда третий, — не поднимая головы, усмехается Спедак, не беспокоясь о неуместности шуток.       Он отходит от койки, дает больше пространства Серому, который проверяет пульс Лаймовой и зрачки на реакцию.       — Точно не скажу, что случилось. Похоже на передозировку. Дыхание слабое, но все остальное в норме. Ну, кроме того, что она без сознания. Когда ее нашли?       Красный пристально следит за тем, как напарник обрабатывает сгиб ее локтя, целится иглой в вену и берет кровь для анализа. Капитан так и стоит у стены, опустив глаза.       — Если верить данным, она легла спать в два ночи. После этого никаких признаков бодрствования.       — Ого, даже не ворочалась?       В ответ отрицательно качают головой.       — Буду следить, — бубнит он себе под нос, распределяя кровь по склянке для анализов. — Если очнется, скажу. А если нет…       На этом моменте Бордовый выходит из транса и с иссякающей надеждой смотрит на Серого.       — Повлияло ли на ее состояние то, что она вчера выпила от нервов? — наконец хрипло интересуется капитан.       — Может быть, — бодро отвечает Человек. — Нельзя точно предугадать, как организм отреагирует на тот или иной препарат.       — Но ты должен был знать.       — Я хирург, а не психотерапевт.       — Это не отменяет того, что ты мог сделать это специально!       — Сделать что? — Серый громко ставит железный контейнер на стол и, с трудом сдерживаясь, глядит в нахмуренное лицо капитана. — Если бы я хотел, она бы уже давно сдохла.       Спедак внимательно смотрит на напарника, а затем на Бордового, но уже другим взглядом — требовательным и с долей жалости. Рассчитывать, что капитан поймет без слов, бессмысленно. Такие, как он, особенно сейчас, когда нервов почти не осталось, а обстоятельства заставляют кровь вскипать, не способны на что-то большее.       Ему приходится кивнуть в сторону выхода и для большей убедительности потянуть капитана за локоть вслед за собой.       — Только не думай о нем как… об ужасном человеке, — вздыхает Спедак, пока направляется в столовую, не выпуская безвольной руки Бордового. — Ему сейчас особенно нелегко.       Тот молчит, еле плетется следом. Ему хочется идти в темпе, хочется сделать еще очень много, но в голове такая невообразимая пустота, что пожирает всякие силы.       Не поможет даже огромное желание.       Как бы Бордовый ни хотел защитить экипаж от любых неприятностей, сейчас главное —защитить хотя бы себя.       Красный его останавливает, преграждает путь в жилой отсек и смотрит так, словно хочет в чем-то уличить — пытливо до ужаса.       — Ты в последнее время сам не свой.       — Все мы… как не в своей шкуре, — нервно усмехается Бордовый без изменений в безжизненных глазах. — Я не держу ни на кого зла.       Разбираться в чужих переживаниях Спедак не привык. Что его тут держит, сам не знает. Ладонь, словно чужая, тянется к плечу капитана.       — Мы со всем обязательно разберемся, хорошо? Ты только береги себя.       Он даже не объяснит, что им движет и к чему он сейчас несет эту чушь. Чушь, необходимую обычным людям. Наговори им сущих пустяков — и они растают, как лед на палящем солнце.       Бордовый искренне и кротко улыбается, пряча глаза за тонкими очками с черной оправой.       Кажется, посторонние шаги слышит только Красный. Капитан, протирающий очки, даже не думает обернуться.       Полутьма окутывает их троих.       Человек останавливается в дверном проеме напротив.       В груди шевелится нехорошее предчувствие, но Спедак скептически списывает его на остаточное после неудачного разговора в медблоке.       Он старается не смотреть на Серого, чтобы не привлекать внимания.       Тишину разрезает выстрел. Лицо окропляет горячей кровью.       Капитан с простреленной головой падает у ног.       Красный все еще старается не смотреть, но сложно не заметить крайне спокойного Человека, который еще не опустил пистолет.       Ощущение такое, словно сквозь пальцы пролетает прохладный ветер, подхватывает волосы и легко касается холодом мокрого от пота лба.       Напарник поднимает за рукав руку капитана и кладет под нее пистолет.       К этому времени в проеме, ведущем вглубь корабля, в отсек администрации, застывает Белый, а за его спиной еще двое.       В горле пересыхает так, словно ветер добрался и туда.       — Мы слышали выстрел, — еще не разглядев, что случилось, говорит Белый, и сразу же меняется в лице.       — Мы тоже, — фальшиво вздыхает Серый и поворачивается в сторону собирающейся толпы. Теперь за Белым мнутся пятеро.       Спедак не двигается. Так и застыл на месте. Он уверен, что если посмотрит куда-то, кроме как на труп, его сразу же возьмут с поличным, пусть даже полиции здесь нет, пусть он и не убийца. Но кровь капитана и на его руках.       Он стирает уже почти высохшие капли с лица и опускается на колени, чувствуя на себе совсем не притворный испытывающий взгляд напарника, на который совершенно все равно.       — И что это значит? — вклинивается Синий, выглядывая из-за плеча Белого, который не дает ему пройти дальше.       — Самоубийство, — уверенно и четко отвечает Человек, поглядев на остальных в проеме.       — Настолько перехотел жить, что стрелял себе в затылок?       Белый хмурится и проходит дальше, к эпицентру. Испачканные в крови волосы капитана он замечает сразу.       — Вы зубы-то мне не заговаривайте. Не могла рука так вывернуться! Да и не мог Бордовый уйти так просто.       Он останавливается в паре шагов от трупа и внимательно его осматривает, затем садится на корточки, чтобы забрать пистолет. Когда до оружия остаются считанные сантиметры, его запястье перехватывает Спедак.       — Он стрелял в рот. Пуля прошла навылет. Армейские пистолеты так могут, особенно если стрелять с близкого расстояния. Если заглянешь ему в рот, увидишь, как разорвало горло.       Белый медлит и убирает руку, но не поднимается.       Толпе не хватает смелости ступить в столовую.