Не спрашивай зачем

Они виделись всё реже и реже. Совместных стримов больше не было: Костя в тильте, Илья занят своим каналом, Влад — бизнесом, Горилыч снова завис в качалке, а Фраме вечно мучился со здоровьем. Кореш и сам, впрочем, ужасно разленился и, кажется, уже забыл, что можно сорваться ночью и куда-то поехать, что контент можно делать из чего угодно. А Парадеевич… ну, Парадеевич как обычно — в своей теме. Корешу никогда не было понять Сашино желание проводить время одному. Ну да, иногда, конечно, приятно посидеть дома в тишине, писать музыку, не отвечать на сообщения. Но уже через два-три дня зуд такой, что Кореш готов выйти и пообщаться даже со школьниками, которые вечно поджидали его у дома. Но Саша был другим. Его стремление одному уехать на другой конец мира, иногда даже не зная языка, поражало Лёшу. И ещё — бесило. Бесило, что однажды начав отдаляться, он делал это так быстро и стремительно, что Лёша не успевал адаптироваться, пока вдруг не понял: он неделями не видит Сашу, и каждый раз тот возвращается каким-то другим. Изменившимся. Будто уже не его Сашей. Основной кризис по этому поводу Кореш вроде бы пережил. Или, по крайней мере, так ему казалось — пока после очередного долгого расставания он не увидел Сашу с проколотыми ушами. Мелочь, конечно. Настолько нелепая, что он бы даже не рискнул сказать это вслух. Но шрам, который, казалось, зарубцевался, оказался лишь тонкой корочкой — и по ней словно прошлись наждаком. Конечно, Парадеевич когда-то говорил, что хочет проколоть уши. Но в их прошлой жизни Кореш не просто знал бы об этом — он был бы рядом на процедуре, держал камеру, стримил. Скорее всего, Лёша тоже воткнул бы себе что-то в мочку — просто за компанию. Они бы вместе выбирали одинаковые серёжки, смеялись, и это стало бы ещё одним кирпичиком в фундаменте их дружбы. Но теперь это обернулось камнем в стене, которая будто сама собой росла между ними весь последний год. В такие моменты Лёше хотелось исчезнуть: уехать домой, раствориться, хотя бы спрятаться внутри себя. Невыносимо быть частью этого общего веселья, этой бесконечной болтовни “Хазяев”. И вот он уже сидит в тёмном углу, молчит и сверлит всех злым взглядом. Саша садится рядом. Лёша весь напрягается, готовый сорваться и вывалить наружу всё накопившееся. В себе он эмоции держать не умеет. Но Саша молчит. Даже не поворачивает головы, словно рядом никого нет. И от этого равнодушия Лёше действительно кажется, что его нет. Если бы не бедро Саши — горячее, обжигающее даже сквозь джинсы, то Лёша бы усомнился в своей реальности. Внутри у Лёши всё бурлит. Он несколько раз набирает воздух в грудь, готовый заговорить, но слова не приходят. Нет глупее повода для ссоры, чем: «Ты не сказал мне, что будешь делать пирсинг». В конце концов, они уже и правда не так близки, как раньше. Воздуха в клубе не хватает. Лёша чувствует, как горит лицо и нога в том месте, где его касается Саша. Он резко встаёт и выходит на улицу — просто подышать. Майский вечерний ветер приятно холодит кожу. Лёша затягивается ашкудишкой, чувствуя, как колотится сердце. Уже не в первый раз за этот вечер его накрывают сильные эмоции из-за этих дурацких проколов — и он никак не может понять, почему. В одной футболке быстро становится холодно, и он уже собирается возвращаться, когда мимо проходит Саша. Идёт к машине. Лёша, решив, что тот уезжает, чувствует горькое разочарование вперемешку со злостью — злостью на самого себя за то, что так и не нашёл слов, чтобы выплеснуть обиду, застрявшую внутри. Но Саша уезжать не собирается: садится на пассажирское и роется в бардачке. Лёша подходит, так и не придумав, что сказать, и поэтому выдавливает очевидное и глупое: — Уже уезжаешь? Саша поднимает глаза и почему-то смотрит внимательно, с паузой, несколько секунд. Потом медленно, как будто осторожно, отвечает: — Нет. Пока нет. И Лёша снова чувствует беспокойство, сердце стучит так быстро, что непонятно, откуда это взялось и что с этим делать. Он стоит, как дурак, держится за дверцу и сжимает её так сильно, что ладони ноют. Саша снова ныряет в бардачок и достаёт оттуда небольшой свёрток. Лёша смотрит так пристально, что не замечает, как Саша захлопывает дверцу, и едва не падает от резкого движения. Саша ничего не говорит — просто уходит обратно в клуб. Лёша молча следует за ним, будто загипнотизированный, и идёт так до самого туалета. Саша, на удивление, не сопротивляется — впускает его внутрь. Лёша прижимается спиной к двери, сам не понимая, зачем вообще сюда пошёл. Смотрит, как Саша кладёт свёрток — косметичку (скорее всего дала Кая, с каким-то дурацким пушистым помпоном) — на раковину. Достаёт ватные диски и пузырёк. Через зеркало Лёша видит, как Саша тщательно моет руки. В отражении он выглядит чужим, неправильным. От этого Лёше становится ещё тоскливее. Он наблюдает, как Саша наливает жидкость из флакона на ватный диск и делает шаг ближе к зеркалу, прикладывает его к мочкам ушей. Тот чужой Саша в зеркале шипит и морщится, а Лёша — как олень на свет фар — не может отвести взгляд. Саша ловит его глаза в зеркале и внимательно смотрит. — Поможешь? Лёша равнодушно пожимает плечами — но только для вида. На самом деле ему интересно. Он делает несколько шагов вперёд, пока не оказывается близко к Саше, почти дышит ему в шею. Лёше видно, что мочки ушей покраснели; он переводит взгляд на зеркало и встречается глазами с Сашей. У Кореша перехватывает дыхание от того, насколько двусмысленно и интимно они сейчас выглядят. Каждый раз Саша умудрялся достать из него что-то такое, о чём он не знал или думал, что давно избавился. Кореш был уверен: после нескольких лет стриминга его уже нельзя ничем смутить или поставить в неловкое положение. Но у Саши это получалось каждый раз. Как назло, Саша молчит — будто проверяет, и Корешу самому приходится прерывать тишину. Он прочищает горло и спрашивает: — Как помогать-то? — голос тонкий, слабый. Какой стыд. — Сначала помой руки. Кореш слушается, рад быть хоть чем-то занятым. После мытья он слишком долго сушит руки, убирает только тогда, когда кожу начинает жечь. — Теперь бери ватку, смачивай в растворе и протирай. Лёше почему-то нравится слышать этот повелительный тон. Он наливает раствора слишком много, жидкость течёт с рук на пол. Лёша прикасается к неестественно красным мочкам ушей, слышит, как Саша шипит, и видит в зеркале, как тот морщится. Он резко одёргивает руку — страшно причинить боль. — Больно? — Немного холодно, и щипет. Всё нормально, продолжай. Лёша бы с радостью бросил всё и убежал. Слишком многое происходит в один момент, перегружая его до предела. Но убежать сейчас было бы верхом неадекватности — даже шуткой такое не объяснить. Кореш снова прикладывает ватку с раствором, так нежно, как только может. Саша слегка дёргается, но видно, что старается держать себя в руках. Лёша смелеет, руки двигаются увереннее. Процесс его увлекает, и незаметно он обходит Парадеевича, оказываясь лицом к нему. Сам того не замечая, рукой касается Сашиной щеки, слегка притягивает его к себе, мягко протирая серёжку, пока та не начинает чуть вращаться в ухе. Только теперь он замечает, что серёжки — в виде маленьких сердечек. Он замирает, разглядывая их. Потом понимает, что Парадеевич тоже замер. Он поднимает взгляд — и, встретившись глазами с Сашей, тут же жалеет об этом. В животе разверзается дыра, в которую проваливаются все внутренности, смелость и, кажется, он сам. Саша слишком близко. В шутку, конечно, такое бывало, но всерьёз — никогда. А в шутку это всё перевести нельзя. Надо что-то сказать, отступить, пошутить, уйти в конце концов, но он полностью парализован этой близостью, словно Парадеевич привязал его к себе невидимыми верёвками. Или загипнотизировал взглядом. О, этим взглядом и правда можно было загипнотизировать. Сашины глаза кажутся неестественно тёмными — зрачки расширены. И в них есть что-то, чего Лёша никогда раньше не видел. Он понимает, что именно, но не решается назвать про себя. Боится. Лёшина рука соскальзывает с Сашиной щеки, но тот её ловит, возвращает на место и прижимает. У него самого щеки горят, у Лёши же руки холодные от волнения. А потом Саша делает то, от чего Лёша начинает задыхаться. Он ведёт Лёшину ладонь ближе к своим губам, сначала невесомо касается, а потом целует. Лёша думает о странном: как хорошо, что он помыл руки и даже обработал их раствором. Но мысли путаются — всё в голове кипит, распирает до горла, сжимает там тисками и льётся дальше вниз, пока не доходит до паха. Лёше жарко. Стыдно. И так хорошо. Он пытается убедить себя, что возбудиться от поцелуя ладони — это как минимум странно. Но в этот момент Саша целует его большой палец, слегка прикусывая подушечку. Ничего более возбуждающего Лёша в жизни не видел — даже несмотря на всё просмотренное за годы порно. Кореш почти готов вырвать руку и убежать, пока Саша ничего не заметил. Но когда язык Саши касается кожи, Лёша понимает: он не сдвинется с места, что бы ни происходило. Он не знает, где Саша всему этому научился, не понимает, зачем ему вообще захотелось это сделать, но знает одно — ничего приятнее он в жизни не испытывал. Саша тем временем прикусывает палец почти до боли, потом снова проводит по нему языком и мягко отпускает руку. Лёша понимает: вот его шанс выйти из этой игры, сказать «нет». Но вместо этого он возвращает ладонь на Сашину скулу и большим пальцем, влажным от слюны, сминает его губы — красные, которые белеют от прикосновения. И, не успев одуматься, бросается вперёд и прижимается к ним своими губами. У Саши такие мягкие губы, такой податливый рот и такой горячий язык. После короткого поцелуя Лёша отстраняется, смотрит в глаза, выискивая там хоть тень помешательства или отказа. Но видит только возбуждение — такое же тёмное и глубокое, как его собственное. Он проводит рукой по волосам, заводит пальцы за уши. Мочки блестят маленькими золотыми сердечками. Лёша говорит тихо, почти нежно: — Какой же ты пидор с пробитыми ушами. Эти слова он бросил несколько дней назад, тогда это была грубоватая шутка, над которой все посмеялись. Сейчас же они вырвались сами собой — но с такой нежностью, что её услышал и Парадеевич. И Саша снова забирает инициативу. Наступает, прижимая Лёшу спиной к стене, сам почти наваливается сверху и атакует его губы. Кореш ныряет во всё это без раздумий. Он чувствует, как до боли стоит член — и ещё ощущает, как зеркально стоит Сашин, упираясь в него. Горячие Сашины руки блуждают по телу, перемещаясь на поясницу и ниже, сжимая костлявую Лёшину задницу. Он даже ждёт какого-нибудь комментария, но, судя по рваному вздоху, Саше всё нравится. Лёша бы целовался так вечность, но Саша разрывает поцелуй, а потом… медленно опускается на колени. Лёша уверен, что сейчас будет какой-то пранк или шутка, но потом Сашины пальцы поднимаются к ширинке Лёшиных джинсов, хотя свободные джинсы он мог бы просто сдёрнуть. Видеть свой член в Сашиных руках — это то, чего Лёша не ожидал, но что, определённо, ему в жизни было нужно. Закусив губу, Лёша смотрит, как Саша проводит рукой по его члену. Ощущения доходят до него с опозданием, но зато накрывают мощнейшей волной. Ноги подкашиваются, и устоять удаётся только благодаря стене. С каждым движением Сашиной руки он возбуждается сильнее; член стоит так, что им можно проломить кому-нибудь череп. И уже кажется, что ощущений сильнее быть не может. Так он думает, пока Саша не проводит по его члену языком. Тогда Лёшин мир переворачивается. Как любой парень, он любит минет, но то, что происходит прямо сейчас, выходит за пределы этого понятия. Он смотрит сверху на Сашу, видит, как тот увлечённо ласкает языком член, как берёт его в рот всё глубже. Лёша очень хочет подумать о том, откуда у Саши такие навыки; он даже почти чувствует укол ревности, но Саша так прекрасно выглядит перед ним на коленях, что думать ни о чём не получается. Его рука сама собой ложится на голову Парадеевича; он почти неосознанно сгребает волосы на затылке и слегка направляет его. К счастью, Саша не против. Лёша бы даже сказал, что ему нравится — судя по стону, который тот издал, пустив вибрацию по члену. Долго терпеть Кореш не может. Он слегка тянет Сашины волосы назад и пытается предупредить: — Я сейчас… Но Саша не слушает. Насаживает сильнее, двигает языком быстрее — и когда Лёша кончает, глотает всё. Несколько светлых капель вместе со слюной блестят на его губах и подбородке, и это самое умопомрачительное, что Лёша видел в своей жизни. Он притягивает Сашу и целует, чувствуя свой вкус на его губах. Но это не ощущается грязным или отвратительным. Это ощущается очень правильным. Ноги дрожат и уже не держат, он почти сползает по стене, пока его не ловит Саша. Какой же он сильный, горячий — и весь его. Лёша начинает медленно возвращаться в реальность. Мысли скачут: сколько они уже здесь? Что только что произошло? Откуда у Саши такие навыки и почему у него до сих пор стоит? И ещё — о том, что самому хотелось бы отблагодарить Сашу так же, но он не умеет и ужасно опозорится. Саша словно считывает все эти вопросы по одному только взгляду. Он умывается, полощет рот, достаёт жвачку, протягивает её Лёше, собирает косметичку и говорит: — Пошли, Лёх. Думаю, нас заждались. Лёша даже не понимает, сколько прошло времени — как будто целая вечность. Он выходит совсем другим человеком, в совсем другой мир. На полпути к парням он вдруг, совершенно невпопад, понимает: у Саши, скорее всего, всё ещё стоит. Он открывает рот, чтобы что-то сказать. — В следующий раз, Лёх. Лёша чувствует себя словно ребёнок, ждущий дня рождения.