О фильмах и травмах

Ну скажи мне, что я делаю не так

Ну хоть соври мне, что я делаю не так

Как снежный ком в моей сидит голове

А что, если есть кто-то, с кем лучше тебе?

Без посуды вдребезги, без напрягов на виски

Слишком длительный наркоз, очень тихо под откос

Сделай этот переход, как над городом полёт

Что я делаю не так?

Что я делаю не так? - Градусы

На съемочной площадке душно. Но эта духота кажется чем-то приятным, родным, особенно когда знаешь, что результат будет стоить того. До каждой минуты, потраченной на заучивание сценария или отыгрыша сцены, вновь и вновь, пока усталость не станет такой сильной, что им всем потребуется перерыв. Джимми любил свою работу. Комбинезон слегка маловат, жмёт в плечах, но Джимбо не обращает на это внимания, отдаёт всего себя. Этот фильм был малобюджетным, скорее сборищем энтузиастов, что решили рассказать свою историю. Каст был небольшой, всего пять человек, да и больше для истории и не требовалось. Джимми согласился, почти не глядя. Психологические хорроры были его любимой темой, подобные фильмы были большей частью его фильмографии, и он не особо удивился, когда ему предложили роль в “Mouthwashing”. К тому же, сюжет и правда был интересный, с множеством метафор и аллюзий, которые приходилось разбирать по ходу дела. Хотя сам хронометраж у фильма был совершенно небольшой. Съемки проходили спокойно – они неплохо сработались со всем составом, часто оставались на студии подольше, да и съемки проходили в одном месте – декорации приходилось выстраивать с нуля, так как космических кораблей в их время не водилось, да и к тому же, кажется, история тронула в каждом из них что-то своё. Джимбо даже извинялся пару раз перед Аней за то, что их персонажи взаимодействовали так. Та лишь отшучивалась, да улыбалась столь мягко, что все переживания уходили на задний план. Почти все. С одним человеком на площадке Джимбо поладить так и не смог. Что забавнее было, так это то, что по сюжету их персонажи были близки. Старые друзья, готовые прикрывать друг другу спины. И к этому человеку Джимми наоборот старался не поворачиваться спиной слишком часто. Чужой взгляд был липким. Солнечные улыбки казались странными. Как и навязчивые попытки подружиться. И Джимми почти молиться был готов, когда между ними были операторы. Изначально Кёрли хотел отказаться от этого проекта – не был уверен, что такой фильм подойдёт к его фильмографии. Но теперь мужчина был рад, что согласился – атмосфера напоминала те небольшие камерные проекты, которыми часто занимались студенты театральных или молодые выпускники. Не было напряжения, бешеного ритма и уймы ограничений, и Кёрли сам с удовольствием оставался после окончания рабочего дня на давно забытом энтузиазме. Проект был непривычным и интересным, как и работающие над ним люди, и почти со всеми Кёрли нашёл общий язык. Это было несложно. Почти со всеми. Джимми морозился от него, как от чумы, стоило покинуть кадр, и это цепляло. Настолько, что в какой-то момент мужчина поймал себя на том, что откровенно залипает на того в кадре. Джимми был слишком в его вкусе, и подбиться поближе теперь стало идеей фикс, просто из духа противоречия. Как правило, Кёрли не отказывали, так что это не должно было стать слишком сложной задачей. – Надеюсь, что ты готов к следующей сцене? – Джимми трёт неловко шею, не смотрит на Кёрли, – а то в прошлый раз пришлось много переснимать. Он вообще не уверен, почему взяли Кёрли. Тот был актёром несколько другого жанра и уровня. Кёрли поправляет чуть давящий комбинезон, улыбается, чуть смешливо морща нос. – Более чем готов, – мужчина откладывает лист с репликами, хлопает Джимми по плечу, – поехали, дружище. В рубке откровенно красиво, и Джимми иногда ловил себя на том, что на собранные приборные панели он залипает. Он никогда не мечтал стать пилотом, но каждый раз всё равно с удовольствием отмечал ту колоссальную работу, что проделали над декорациями. Фильм наверняка выйдет потрясающем. Очередной звёздочкой на его личном небосклоне. И даже если он не сыщет признания, Джимми получит другое – опыт. А может, и новые близкие знакомства. В число которых из всего каста не войдёт лишь один человек. Рубка собрана почти полностью, хотя, по мнению Кёрли, выглядит чуть дешево – слишком много непонятных датчиков... Хотя, в его фильмах было больше лошадей и съёмок в степях под палящим солнцем – ему грех жаловаться. Как и Джимми, когда во время трепетно-дружеского разговора Кёрли положил руку на его колено – невинно почти, незачем было дергаться, как от прокаженного. Мужчина вскидывает руки, посмеиваясь: – Остынь, остынь, – взгляд голубых глаз – тёплый и смешливый, – не знал, что ты ярый противник импровизации. Джимбо раздраженно поджимает губы, когда Кёрли запарывает им очередной кадр. Они должны были играть друзей, но это не означало, что физический контакт должен быть настолько частым. Где-то сбоку, кажется, тяжело вздыхает режиссёр, и Джимми чувствует вину за то, что с ним так сложно. Ещё больше он чувствует злость за то, что чужая импровизация приводит к ошибкам. В чужом движении, казалось бы, ничего такого. Прикосновение хорошо вписывалось в кадр, но от него неприятно поджимается живот, как и от взглядов, что он чувствовал на себе слишком часто. Джимми вжимается в спинку кресла, складывает руки на груди и выглядит, кажется, полностью соответствующее своему персонажу. Недовольно. – Предпочитаю работать чётко по сценарию, – ему не нравится Кёрли. Солнечные лучи в чужих глазах кажутся фальшивыми. В них нет ничего настоящего, словно играл тот всегда, даже за пределами кадра, – сценарист уже вложил смысл. Не вижу смысла вкладывать дополнительный. Кёрли тихо смеется, кажется, совсем не обиженный на чужое раздражение. Только взгляд становится чуть более цепким, чуть более холодным. Мелочь, за которую и не зацепишься, если не приглядываться. – Как скажешь, Джимбо, как скажешь, – Кёрли показывает большой палец, давая понять, что они готовы к ещё одному дублю, – я не кусаюсь если что, не будь таким колючим. Мне хочется быть друзьями. Выражение лица мужчины тут же меняется, стоит им снова оказаться в кадре – он всегда легко перебирал маски и роли, лучший на своем потоке во время обучения. Джимми всё ещё не давался в руки, угрём извивался, лишь бы не подпустить Кёрли ближе, даже на уровень дружбы. Это начинало бесить. В этот раз сцена выходит без запинок, Кёрли, конечно, упёртый, но мешать съёмочному процессу совсем не хочется. Он ловит Джима после, во время одного из небольших перерывов – просто останавливает за плечо и кивает в сторону. – Слушай, я понимаю, что по каким-то причинам могу тебе не нравиться, – лицо чуть сосредоточенное, и эмоция все равно кажется вышколенной и идеальной, – но нам еще некоторое время работать вместе, и я не хочу, чтобы это было проблемой. Не хочешь сгонять в бар на этих выходных? Знаю здесь пару хороших местечек, тебе зайдёт. Не может быть такого, чтобы он и сейчас увильнул – нельзя же при такой внешности быть настолько сукой, верно? Джимми ему определённо нравится, до странного волнительного чувства под грудиной, и просто так упускать того не хочется, пускай Кёрли и устал так мягко настаивать. – Не отвечай сразу – подумай, оцени свои планы, – мужчина подмигивает, отходя, – замкнутость тебе не к лицу, дружище. "Детка" не срывается с языка – мужчина боится, что Джимми тогда точно не подпустит его ближе, чем два метра. Забавно, обычно только девчонки играют в недотрог. Чужое предложение звучит, как хорошая идея – Джимми давно не отдыхал. К тому же, налаживать контакт и правда надо. Нельзя всё время шарахаться от Кёрли по площадке, как от прокаженного. Но лучше бы взять с собой кого-нибудь ещё из каста для компании. На всякий случай. От Кёрли всё равно бежали неприятно-липкие мурашки по спине. Мужчина провожает чужую фигуру взглядом, и мышцы лица начинают немного болеть от того, насколько сильно Джим хмурится.

***

Обед у них также проходил на площадке в большинстве случаев – если члены съемочной группы не выгоняли их в ближайшие кафешки. Все эти месяцы они напоминали одну большую семью, и именно это Джимми в своей работе любил больше всего – чувство единства с теми, кто снимается рядом с тобой. У них даже появился чат в одной из соцсетей – Дайске постарался, чтобы они и минуты не проводили порознь. Утро теперь начиналось с фотографий чужих котов и ворчания Свонси, который в очередной раз перебрал. Вот и сейчас они вместе. Джимми сидит рядом с Аней – с любопытством заглядывает в чужой судочек с едой. Кёрли редко попадались настолько дружные коллективы – в больших проектах было не до таких мелочей, а сейчас с каждым из их небольшой команды у него были удивительно хорошие дружеские отношения. Не то что бы Кёрли был нелюдимым и антисоциальным, наоборот, но едва ли под светом софитов он искал хоть что-то настоящее и искреннее. А теперь в редкие выходные мог зарубиться с Дайске в одну из множества сетевых игр, а в будни всё пытался побить рекорд Ани в длине дистанции на утренней пробежке. Всё это не было необходимостью, но было... мило. И было бы куда лучше, если бы это же "мило" получилось и с Джимми. Тот и правда стал навязчивой идеей для Кёрли, может, благодаря своей неприступности, а может просто смог влюбить в себя, сам того не хотя. – Всё поверить не могу, что у тебя находятся силы приготовить вечером что-то на завтра. Мне после съемок хочется только пристрелиться, – Джим смущенно жмурится, признавая собственную слабость. Может, работалось бы гораздо легче, поставь ему в напарники другого человека, а не… – Выглядит аппетитно. Его собственный обед куплен в ближайшем круглосуточном магазине – готовил он только по выходным, по большей части отсыпаясь после тяжелых будней. Аня смешливо жмурится в ответ, и её улыбка напоминает мягкое весеннее солнце, только-только появившееся за тучами. Оно не обжигает. И Джимми улыбается в ответ, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Кёрли не был романтиком, и понятие любви оставлял для мыльных опер и девчачьих сериалов, но Джимми хотелось себе. – У вас ещё есть местечко? Аня поднимает голову, отвлекаясь от Джимми, и дружелюбно кивает, отодвигаясь. Кёрли подтаскивает ещё один стул. – Очередной кулинарный шедевр? – Мужчина вливается в небольшую компанию с непринужденной лёгкостью, – успевать готовить и надирать мне задницу на пробежках... Это либо талант, либо читерство. Как и то, насколько быстро и без шума Кёрли вновь оказывается слишком близко к Джимми. Сэндвич с индейкой куда вкуснее в хорошей компании. К ним присоединяется и Дайске, и их компания быстро становится шумной – Кёрли едва ли уделяет Джимми больше внимания, чем остальным, исключая случайно соприкасающиеся колени – они же так близко сидят, этого не избежать. Как, может, и спустившейся к чужому колену ладони? Просто дружеское касание во время разговора, ничего такого. Может, чуть более долгое, чем обычное. Надо же приучать Джимми к физическому контакту. Кёрли ловит чужой взгляд, приподнимая брови в немом вопросе. Их становится больше, и постепенно места становится всё меньше. Меньше, но не настолько, чтобы сидеть прямо впритык. Чужие случайные прикосновения раздражают, но Джимбо не говорит ни слова, лишь чуть морщится, как от назойливой мухи. Кёрли всё чаще появлялся рядом, словно к Джимми его тянуло магнитом. И всё чаще Джимми спускал это на тормозах, слишком уставший постоянно держать оборону. Он лишь раздраженно качает головой, да остаётся сидеть также, не отодвигаясь. Даже если это означает, что чужая ладонь останется на его колене.

***

В декорациях корабля легко почувствовать себя настоящим пилотом звездолета – в некоторых местах они идут почти цельным массивом, что, пожалуй, впечатляет, но куда сильнее мешает работе съемочной команды. Шаги Кёрли гулко отдаются по полу коридора “Тулпара”. Его части, точнее – потолка и части стены в нём нет. Зато дверь в медотсек вполне настоящая. И, к сожалению любящего сбегать туда зверька – на замок она закрывается только в реалиях фильма. Кёрли коротко стучит по косяку, привлекая к себе внимание – звук скорее пластмассовый, чем металлический. – А, вот ты где, а я тебя искал как раз, – с лица не слезает дружелюбная улыбка, – хотел обсудить пару моментов. Будто бы случайно заглянул. Будто бы не знал, что Джимми будет здесь. Деваться из крохотной комнатки некуда – для отдельных планов обычно сдвигают куски пластиковых стен, но сейчас они плотно стоят на своих местах. Единственный выход закрывают широкие плечи Кёрли. Глаза Джимми всё равно бегают в поисках путей отступления. В поисках хотя бы небольшой щели, в которую можно было бы прошмыгнуть, чтобы не встречаться глазами с хищником, что наконец загнал свою жертву. – Не лучше ли обсудить это со всеми остальными сразу? Кёрли выглядит позабавленным. Скорее чужой паникой, чем вопросом. Разжевывает свою цель, как будто Джим малолетний ребёнок: – Это про отношения наших персонажей, дружище. Шаг ближе, оттесняя ближе к кушетке. Ладони слишком нагло, с ощущением полной вседозволенности сейчас, опускаются на чужие бёдра, отрезая пути к отступлению. Ощущение власти пьянит настолько, что Кёрли срывает крышу. В ответ – взгляд исподлобья, обжигающе острый. Джимми вжимается в жесткий край кушетки спиной, до боли, лишь бы хоть немного отстраниться: – И что же это? Мне казалось, что в сценарии все написано. Чужие слова пролетают мимо ушей, игнорируются, как жужжание надоедливого насекомого: – Тебе не кажется, что между ними была химия? Может, где-то в прошлом… Кёрли улыбается, мягко и солнечно, пока ладони оглаживают бедра сквозь ткань комбинезона, чуть продавливая кожу кончиками пальцев. – Не кажется, – холодно и отстраненно, пытаясь хоть немного отрезвить. Ладони упираются в чужую грудную клетку в бесполезных попытках оттолкнуть, – Они просто хорошие приятели и не более. В этот момент преимущество в виде силы становится решающим – сопротивление скорее распаляет Кёрли, чем по-настоящему мешает. – Да ладно тебе, Джимми, видишь, ты сам меня уже лапаешь. Легкого толчка хватает для того, чтобы заставить Джима сесть на край кушетки, пока Кёрли занимает куда более выгодную позицию между чужих бёдер, разводя те шире. Слишком заманчиво, чтобы прислушиваться к чужим возмущениям. – Я не знаю, что тебе в голову взбрело, Кёрли, – голос звучит задушено, хрипло, пока Джимми пытается отползти дальше по кушетке, чтобы хоть так дать себе немного пространства. Подальше от чужих рук, подальше от удушающего ощущения беспомощности, – Но тебе лучше прекратить. – Я не делаю ничего такого. Или с тобой даже поболтать нельзя уже, м? – мужчина тянет за бёдра обратно к себе, словно они играют в кошки-мышки, ведет носом по изгибу шеи, не скрытому воротником, – Что у тебя за одеколон? Будто ничего такого сейчас не происходит. – Разговоры подразумевают дистанцию, – ещё одна безуспешная попытка отстранить от себя, уперев ладони в чужие плечи, – Убери от меня руки. Джимми отклоняется назад, не в силах сдвинуть Кёрли с места, не понимая, что из этой ловушки уже не выбраться, как ни старайся – та захлопнулась в тот же момент, когда Джим впервые предпочёл игнорирование сопротивлению. Что с самого начала стоило сообщить о том, что происходит начальству, чтобы Кёрли отстранили от фильма. – Не ломайся, я же не делаю тебе больно, – Кёрли хмурится так, будто расстроен, но всё равно мягко поглаживает чужое бедро, – Дистанция будет лишней. Мне хочется быть ближе к тебе... Считай, что я влюбился. – Это не взаимно, так что дистанция не лишняя, – одну руку на чужую, чтобы убрать со своего бедра, потому что от чужих слов и действий бегут липкие мурашки по коже. Липкие настолько, что Джиму хочется содрать с себя кожу в том месте, где ощущаются чужие прикосновения, – Нас могли потерять. Осторожная попытка сбежать, раз образумить по-другому не получается. – И что, у меня никаких шансов? – Кёрли тихо смеется, потому что точно _знает_, что сильнее, и они будут здесь ровно столько, сколько захочет он сам, – Ничего, все ушли на обед, кажется. Наклон вперед, чтобы коснуться чужих губ в поцелуе. – Вообще ник… Джимми недовольно мычит в губы, не успевая договорить, тут же пытаясь отстраниться, давя руками на плечи со всей силы, до дрожи в мышцах. Этого всё равно недостаточно для того, чтобы оттолкнуть. – Я заставлю тебя передумать, – голос Кёрли подрагивает от нетерпения, каждое слово он выдыхает ядом в чужие губы. Чуть заедающий замок чужого комбинезона медленно съезжает вниз, – С первого дня съёмок на тебя смотрю. Происходящее кажется ненастоящим, в тусклом свете декоративного освещения всё становится ещё одной сценой, пошедшей не по сценарию, импровизацией. От этого иронично легче и Кёрли – тот идёт напролом по давно заготовленным в голове репликам. – Не делай того, о чем пожалеешь, – Джимми звучит задушенно, хрипло, прячет взгляд, сжимая в пальцах ткань чужого комбинезона, – Не надо. Воздух вокруг них тяжелый и спёртый, забивающийся в горло горькими комками пыли. Забавно, что беспомощным на этой кушетке должен быть Кёрли, а не Джимми. – Ну же, Джим, тебе понравится, зачем эти капризы? – мужчина прихватывает губами кожу на шее, довольно щурясь. Знает же, что добыча от него никуда не денется, – Разве тебе плохо сейчас? И до конца расстегивает молнию, тут же запуская ладони под футболку. – Мне не нравятся твои прикосновения. – тихий выдох в ответ, – Остановись. Джимми втягивает живот, пытаясь хоть так немного свести контакт к минимуму, тянет за комбинезон, пытаясь оторвать от себя хоть на дюйм. В голове одной-единственной мыслью “Надо сбежать.” – Боюсь, сейчас ты ничего не можешь с этим сделать, – холодная констатация факта, – Порвешь комбинезон, а второго у нас нет. Расслабься, не заставляй меня быть грубым. Широкие ладони мягко проминают кожу, так, чтобы точно не осталось синяков, и ведут вверх, до груди, на пробу обводя соски, прижимая чуть. – Зачем ты это делаешь? – Джимми отпускает комбинезон, потому что объяснять, почему испорчен реквизит, и правда не хотелось. Лишнее внимание к произошедшему им было ни к чему. Теперь уж точно, – Сюда в любой момент могут зайти. И зажмуривается, чтобы хотя бы не видеть. – Хочу сделать тебе приятно. Нам обоим. Что в этом плохого? – Кёрли нетерпеливо лезет к резинке боксеров, просовывая ладони, просто мягко ощупывая задницу, – Поэтому будь умницей и оставайся тихим. Ты же не хочешь, чтобы кто-то увидел нас? Кожа под пальцами мягкая, покрывающаяся мурашками от его, Кёрли, прикосновений, и мужчина почти урчит от удовольствия. – То, что я не хочу, – Джимми тяжело сглатывает, пытается отстраниться от чужих рук, но только прижимается ближе к чужой груди, загнанный в угол, – Прекрати. Пожалуйста. Я не хочу. Пальцы сжимают ткань комбинезона на чужих плечах. – Ну что ты, я же не монстр. Я не сделаю тебе плохо, обещаю, – Кёрли почти стонет в шею, заводясь от того, насколько сильно ситуация в его руках. И зная, что Джим никому не расскажет. Не посмеет. – Ты так просишь... Только не плачь, хорошо? Поцелуями медленно покрывает шею Джима, пока снова не сминает слишком притягательные губы, даже когда они сжаты в недовольстве. Вот упрямец. Ладонь скользит ниже, обхватывает на пробу, плавно проходясь по стволу, обводя каждую венку. Джимми пальцами цепляется за чужие волосы, до боли, просто чтобы хоть немного отрезвить, хотя понимает, что это невозможно. Что Кёрли вцепился в него, как хищник в добычу, которую слишком долго загонял, а потому отпускать был не намерен. Мычит в губы, противясь самому себе, потому что тело реагирует на прикосновения вполне однозначно. От мысли, что кто-то может зайти и вовсе становится плохо, а потому жмурится лишь сильнее, словно пытаясь прогнать кошмар. От боли Кёрли шипит тихо, и в чужие губы выдыхает: – А ты у нас горячая штучка, м? Тяни, если тебе так нравится. Прикусывает губу, слегка оттягивая, довольно замечая реакцию на свои действия. Приспускает боксеры, чтобы свободнее медленно двигать запястьем. – Почему я? Хрипит почти, чувствуя, как на коже липкой коркой налипает отвращение. Потому что собственный член течёт от прикосновений естественной смазкой, а бёдра мелко дрожат, пока пальцы впиваются в плечо и волосы, словно в попытках ухватиться за реальность. Понимание, что это правда с ним происходит душит, словно на его шею так ласково накидывают удавку. От чужих слов становится только хуже, и Джим открывает глаза, смотря прямо в лицо. – Почему ты? – эхом чужих слов, – ты мне нравишься, очевидно? Потому что Джимми, язвительный и неприступный, притягивал, с самого первого дня съёмок. Им не получилось подружиться – обаяние и смешливые улыбки действовали на всех, кроме него. И это бесило, от этого хотелось пробить чужую чешую, увидеть нежную мякоть под ней. И Кёрли решил зайти с другой стороны. От чужого признания становится противно, это вовсе не тешит эго, как бы на Кёрли не засматривались девчонки – Джимми ради интереса всегда смотрел с кем на этот раз работает. И все форумы про Кёрли сходились к одному – тот был завидной партией. Идеальная репутация, мягкие улыбки, красавец. И то, что происходит сейчас, противно. Словно Джимми увидел то, что видеть никому не должно. С первого дня съёмок в Кёрли было что-то ненастоящее. Тот был слишком ласковым, а Джимми знал, что таких людей не бывает. Не в их профессии, где у каждого в шкафу скелеты. – Представь кого-то поприятнее, если так не хочешь меня. Кто тебе нравится, Аня? Будет забавно, если она решит зайти в медотсек. – Не трогай её. Свободная ладонь придерживает чужую талию, мягко фиксируя, пока другая продолжает медленные движения, такие, чтобы максимально растянуть процесс. – "Не трогай её", – пискляво передразнивает, – какой защитник. А я для тебя злодей теперь, м? Губы скользят по шее, и от щетины остается лёгкий красноватый след. – Только вот тебе же нравится, Джимбо. А представь, что бы она увидела, если бы я стоял перед тобой на коленях здесь, лаская ртом? Тоже играл бы из себя жертву? Большой палец обводит головку, размазывая предэкулят, и ладонь снова с легким нажимом спускается к основанию. – Разве не злодеи действуют против воли людей? – Голос хрипит, и Джимбо противно от самого себя – возбуждение стягивает тугой ком внизу живота, и он прячет поплывший взгляд за волосами, не желая, чтобы коллега увидел хоть толику. Не желая, чтобы тот победил, – ты мне противен. Джим не был гомофобом: сложно быть актёром, не умея играть любые роли, в том числе и геев. Да и у самого у него были интрижки по молодости. Но то, что происходит сейчас… В том нет и грамма чего-то хорошего. Только желание обладать, что неприятно липнет к коже. – Продолжай жалеть себя, если тебе так легче, – мокрый поцелуй в плечо, ту часть, что не скрыта футболкой, – но этого бы не происходило, если бы ты не хотел. Короткий смешок, перерастающий в улыбку, всё такую же светлую. – Ты такой милый, когда злишься. Ладонь с поясницы скользит под футболку, оглаживает кожу, чуть царапая, чтобы после скользнуть к соску, зажимая между двумя пальцами, чуть раскатывая. Под кожей – щекотка азарта, возбуждение от того, насколько Джимми поддатливый сейчас. И не скажешь ведь, что такой язва, будет так покорно терпеть. Хотя. Если бы Кёрли не был уверен, что подобное сойдет ему с рук – не полез бы, репутация была важна, и слишком сильно, а коллега мог взбрыкнуть, а после жаловаться прессе на "харассмент". Но в Джимми чувствовался надлом, скрытый колючим характером, которым было грех не воспользоваться. Темп становится быстрее, отрывистее, и Кёрли сильнее наваливается на чужое тело, вдавливая в кушетку, вжимаясь собственным возбуждением, заметным сквозь ткань комбинезона, в чужое бедро. Под чужими руками Джимми ощущает смесь удовольствия и отвращения. И это доламывает что-то внутри, задевает давно забытое чувство беспомощности. Он закусывает губы, почти до крови, давит в себе стоны, но то и дело выдаёт тихо мычание, ведь то, как Кёрли ласкает его – приятно. Тело откликается охотно, голодное до ласки, и Джим утыкается лбом в чужое плечо, прикрывает глаза, чтобы хотя бы не видеть, как пальцы коллеги сжимают его член. Собственные пальцы крепко сжимают ткань чужого комбинезона, так, что ещё чучуть, и та треснет. Ему достаточно ещё пары движений чужой руки – Джимми не был фанатом грубости в постели, но та почему-то всегда его преследовала. То с девчонками, что просили быть грубее, то сейчас. Он заканчивает с громким скулежом, вжимаясь сильнее в чужое плечо, пачкает ладонь Кёрли спермой. И у них нет салфеток поблизости, и это мерзко. Чувствовать, что собственное тело его предало. Дрожь Кёрли чувствует всем собственным телом, так плотно прижатым к чужому. Ладонь расчерчивают горячие капли, и они же, должно быть, остаются на комбинезоне, но это кажется мелочью, куда важнее – то, как Джимми, наконец, прогибается. Кёрли правда мог бы быть мягче, если бы Джимми не был таким упёртым. – Ну посмотри, какой умница, – ладонь выныривает из под футболки, путается в чужих длинных волосах, мягко массируя кожу головы, – а как ершился сначала. Так хорошо звучишь подо мной. Кёрли бы хотел слышать эти звуки почаще. Перейти из коллег в кого-то большего для Джимми. Это был интерес, который мужчина, избалованный вниманием, редко к кому-то ощущал. – Теперь ты от меня отстанешь? – тихо, с теми крупицами надежды, что у Джимми ещё были. Глупо, – успокоился? Мужчина поправляет чужое белье, чуть оправляет одежду, Приподнимает брови удивленно на чужие слова, хмыкает: – Джимми, не знал, что ты настолько стерва, – Кёрли не двигается с места, только чуть оттягивает чужие волосы, заставляя приподнять голову, заглянуть в глаза, – совсем не хочешь меня отблагодарить? Я хорошо постарался над тобой. Медленно продавливая дальше, чувствуя, что раз Джим уже поддался, дальше пойдёт легче. Происходящее кажется чем-то навроде игры, впервые за долгое время по-настоящему увлекшей. От чужих слов по телу бегут липкие мурашки, оседают на пальцах, и Джимми смотрит в чужие глаза, стараясь спрятать страх за агрессией. За теми самими колючками, что обычно прятались во время работы. Джим не был ублюдком, он был вредным, был язвой, но никогда не вёл себя так, как сейчас. – Не хочу, – что-то внутри все равно противится, Джимми пытается отстраниться от мужчины, чувствуя, как чужое возбуждение упирается в бедро. Как то опаляет жаром от чужого тела, и от него хочется спрятаться. Джимми не был сторонником одностороннего удовольствия, но и перешагнуть через себя не мог. Он опускает руки, кладёт их на чужой торс, надавливая ладонями, – думай, что хочешь. Я не собираюсь благодарить тебя. Не за что. Он дергает головой, натягивает волосы, но пытается вывернуться из чужой хватки, словно животное, тщетно пытающееся вытащить свою ногу из капкана. Кёрли раздраженно дергает уголком губ, и глянцевый, идеальный образ будто покрывается тонкими трещинами. Кёрли не отказывали. Ни в роли, которую он хотел, ни в близости от очередного партнёра на одну ночь. Потому что он всегда добивался своего, в этой профессии нельзя по-другому, либо ты, либо тебя, это он выучил давно. Оставаться при этом любимцем публики было легко, он никогда не делал что-то, что могло вылиться в скандал, просто не видел смысла себя ограничивать. Под взглядом чужих глаз некомфортно, словно он бабочка, пришпиленная к доске иголками. Словно дернешься – и оставишь крыло без возможности улететь. Крылья Джимми только недавно выросли, позволили ему летать, и оставить их в руках Кёрли кажется чем-то сродни самоубийству. А потому когда колючки врезаются в его же кожу, становится больно. Потому что Джимми знает, что такое пользоваться людьми, видел, как отец вёл себя с матерью. И потому даже если это провокация, чтобы вывести его из себя, он поддаётся. Прикусывает губы, словно монстр перед ним может исчезнуть, зажмурь ты глаза. Стоило бы отпустить Джимми сейчас, пока тот не закатил истерику, или сам Кёрли не сорвался от чужих капризов, но отступать не хочется из принципа. Если бы Джимми попросил вежливо, он бы ещё мог подумать, но не сейчас. Он не отстраняется, несмотря на давление чужих рук: – Вот как, значит? Мне казалось, ты не из тех, кто пользуется людьми. И не говори, что тебе не понравилось, детка, у меня весь комбинезон запачкан, – мужчина ведет ладонью по чужой щеке, заправляя волосы за ухо, – если бы ты этого не хотел, этого бы не случилось с тобой, не думал? Или проще назвать меня мудаком, м? Мне казалось, это удел девчонок. – Ладно. Ладно, хер с тобой, – голос становится почти неслышно. Потому что он сдаётся. И почему-то кажется, что кошмар не закончится, даже если он отключится. Он спускает одну ладонь ниже, цепляется пальцами за молнию комбенизона, и те мелко дрожат. Но он упрямо тянет бегунок ниже. Он сделает это, и Кёрли от него отстанет, да ведь? Он давно ни с кем не спал – работа занимала много времени. Но ведь... Кёрли не решит повторить? Тонкие пальцы приспускают бельё, касаются плоти, но не спешат действовать. Кёрли тепло жмурится, шутливо дергает прядку волос Джимми, намотав на палец: – Вот и молодец. Зачем нам с тобой устраивать сцены? Мы ведь не на съемках сейчас. Скребется мысль о том, что Кёрли хотел бы себе такое видео – раскрасневшийся Джимми, так робко и покорно тянущий к нему пальцы... Им точно надо будет это повторить, воспоминаний об этом моменте будет недостаточно. Но раз дорожка уже проторена, второй раз по ней будет легче пройти. К тому же, Кёрли запомнил рычажки. Первое касание пальцев обжигает, как и мысль о том, что такой язвительный мудак, как Джимми, делает это по своей воле и с почти похвальной инициативой. Кёрли скользит губами по чужой щеке, пока не утыкается в плечо, полной грудью вдыхая чужой запах. И в этом моменте ему хорошо, словно что-то давно недостающее встало на место. Кёрли чуть прикусывает чужое плечо, вырывая из оцепенения, потому что возбуждение становится почти неприятным, и, не дожидаясь чужой реакции, с раздражением оборачивает свою ладонь вокруг чужой, двигает ею, заставляя взять довольно резвый темп. Будто бы просто используя чужую ладонь для разрядки. – Ничего сам не можешь, верно, Джимбо? Я думал ты, – короткий, низкий стон в чужую шею, – куда решительней. А под колючками ты щенок. Следом зубов на коже – мерзость. Собственный внутренний стержень крошится, ломается, и Джимми кажется, что внутри что-то трескается с громким звуком. Или это трещит кожа от силы чужого укуса. Он дёргается, словно от пощёчины, жмурится, пытаясь перестать быть жертвой, он никогда не играл такие роли, даже в детстве ершился, не давая себя в обиду, но сейчас страх давит в нем все реакции. Пальцы чувствуют каждую венку, чувствуют чужой жар и то, как его просто используют, как игрушку для секса. Это не "заниматься любовью". Это вообще не любовь. От зубов останется след, и это греет – как маленькое напоминание или обещание о чём-то большем после. Кёрли бы хотелось большего, кажется, даже впервые. Он не был поклонником длительных отношений, предпочитая быть открытым к любым возможностям, и для многих это было ветренностью, которую ему легко прощали, считая изюминкой, а не недостатком. Кёрли быстро становилось скучно, а от чужих "вместе навсегда" становилось тошно. Он всегда был в движении, всегда стремился выше, и, может, Джимми и был для него этим "выше". Вызовом самому себе, тем, кто не вешается на шею, стоит только поманить пальцем. – Ты отвратителен, – Джимбо хрипит, но сам ведёт пальцами по чужой плоти, надеясь, что всё закончится. Не зная, что Кёрли уже затянул удавку на его шее. Пальцы обводят головку, надавливают так, как нравится ему. И это больно – делиться чем-то личным с Кёрли, – и ты ничерта про меня не знаешь. Потому что сейчас Джимми не такой. Джимми не против ласки, нежности, любит иногда шептать глупости в кровати. Но никогда он не ведёт себя, как мудак. С губ срываются хриплые, низкие стоны, и, в отличие от Джимми, он их не сдерживает, показывает, насколько происходящее ему нравится. – Ты в этом вместе со мной, Джим. Так что говори "мы", – ладонь чуть тянет за волосы на особо приятных движениях, – чёрт, а ты правда стараешься для меня, да? Свою руку Кёрли не убирает, потому что есть в этом что-то заводящее, вот так держать на контроле чужие действия, но и не мешает, давая проявлять инициативу. Мысль о том, что у них ещё несколько месяцев съёмок, и он каждый раз будет проходить около этого места, кажется безумием. Что они будут снимать дубли, а Джимми будет вспоминать о том, что они здесь делали. О том, что руки Кёрли ощущались приятно, даже если мозг отказывается принимать происходящее. Ладонь Кёрли спускается по спине к заднице, сжимает через ткань комбинезона: – Я хочу узнать, с твоей помощью, – дрожь прокатывается по телу, и Кёрли упирается в чужое плечо, толкается в ладонь еще несколько раз, заканчивая с тихим выдохом, – теперь мы оба грязные. Джимми чувствует чужую дрожь, и где-то в подсознании это тоже приятно. Но он лишь сжимает губы, не желая, чтобы Кёрли уловил хоть толику удовольствия от него. Чтобы подумал, что между ними что-то есть. Потому что они лишь коллеги. А это – "харассмент" чистой воды. И после съёмок Джимми вычеркнет Кёрли из своей жизни, как страшный сон. Кожу головы саднит, и он снова пытается вырвать волосы из чужой хватки. – Отпусти, – коротко, вновь выставляя колючки. По телу растекается приятная, легкая усталость, и Кёрли рад, что съемки на сегодня окончены – можно будет спокойно помыться, расслабиться, прокручивая в голове сегодняшний день. Если бы он раньше знал, что неприступный и язвительный Джимми может быть мягким и податливым, стоит чуть сильнее надавить, он бы не тратил время на аккуратные попытки стать друзьями, сразу же действуя напрямик. Ладонь разжимается, отпуская волосы, массирует кожу головы, будто в извинении, перед тем, как отстраниться. Джимми вытирает ладонь о чужой комбинезон, не беспокоясь о чистоте. Если уж Кёрли так этого хотел, то пусть сам разбирается с последствиями. Джимми смотрит в чужое лицо из-под отросших волос – пришлось для роли: – Теперь ты доволен? Кёрли тихо смеётся, когда Джимми нагло вытирает следы его удовольствия о его же одежду. Придется отдать в химчистку, похоже. Безнадежно испачканный комбинезон приходиться завязать вокруг пояса за рукава, чтобы прикрыть пятна. Джимми с этим будет чуть сложнее. Кёрли сыто улыбается, и быстро чмокает чужие губы перед тем, как ответить: – Опять ершишься. Но рад, что тебе тоже было хорошо. И мужчина выскальзывает за дверь, оставляя Джимми одного. На время.

***

На ковровой дорожке людно, шумно. И Джимми мягко улыбается фотографам, стараясь держаться поближе к своим коллегам. Фильм выстрелил. Сыскал внезапную славу, о которой только и мог бы мечтать небольшой проект, снятый энтузиастами. Их даже номинировали на награждение, и от того они все были в восторге – приятно, когда твою работу ценят. Правда, они не выиграли. Но от этого лично Джимми обидно не было. Он со смехом наблюдал за ворчащим Свонси, что даже на такое мероприятие умудрился протащить бутылку виски (удивительно, как её не изъяли); вместе с Аней отвечал на вопросы журналистов, пару раз со смехом отмахиваясь от слов о том, что ему только такого плана роли и дают; и успокаивал Кёрли, который удивительно вспылил на пару минут, ругаясь на то, что номинацию они так и не выиграли. Видеть того таким было странно. Непривычно даже – обычно Кёрли был вышколен до каждой мелкой детальки. Это была не первая номинация для фильма, в котором снимался Кёрли, но, пожалуй, самая запоминающаяся. Свет софитов, интервью, на которых он сверкал улыбками, признание, в котором никогда не надоест купаться. Момент, в который кажется, будто ты на вершине мира, и каждый смотрит на тебя с восхищением. Это то, ради чего, в конечном счёте, он и пошёл в актерство, и ради чего вновь и вновь возвращался к съёмкам. И тем острее воспринялось то, что они, в итоге не победили. Вместе с горчащим во рту разочарованием и осознание, как легко другая награда ускользает из рук. Джимми он точно потерять не мог. Не после всего, что Кёрли сделал ради возможности оказаться рядом. Мужчина ловит свою награду под руку, уводя под камеры, зная что Джимми не будет ломать комедию перед публикой. Ладонь вполне комфортно устраивается на чужой талии, прижимая ближе, и это почти заявление. Даже если Кёрли чувствует, как под пальцами напрягается чужое тело, он точно знает, что на лице Джимми – улыбка. Подлетевший Дайске разбивает повисшее напряжение предложением переместиться в бар после окончания торжества. Звучит хорошо, даже больше чем хорошо – Кёрли бы с радостью выпил, но этой заминки становится достаточно для того, чтобы Джимми вновь ускользнул, оставляя лишь след тепла на пальцах. Что же, Кёрли когда-то любил играть в догонялки.

***

Празднование плавно перетекло в ближайший бар, что явно сделал месячную выручку на них за этот вечер. Кёрли старался не налегать на алкоголь, и пока оставался самым трезвым из всей компании. Дайске уже уехал, Аня, кажется тоже собиралась. Весь вечер Кёрли смотрел на Джимми. Следил за каждым новым стаканом, и выловил ровно тот момент, когда коллегу начало выключать. Пить Джимми умел, но иногда просто не знал меры, поддаваясь общему настроению – сегодняшний день и правда выдался потрясающим. Даже несмотря на то, что номинацию они не выиграли, фильм всё равно вышел достойным, а интервью прошло спокойно. Даже если Кёрли всё равно вертелся рядом, не оставляя его в покое. Джимми концентрировался на атмосфере всеобщей радости, улыбался куда приветливее, пусть уши то и дело краснели с непривычки – он всё ещё оставался не самым общительным человеком. Кровь разгоняет по организму алкоголь, и он клюёт носом над очередным стаканом. Ему явно стоило пить меньше, но сейчас можно и расслабиться. Даже если бдительность терять не стоило. – Похоже, кому-то на сегодня хватит, – смешливо, похлопывая Джимми по плечу, – мне всё равно уже тоже пора, так что подкину до дома. Голос спокоен, но кожа горит предвкушением. После того раза в медотсеке они еще пару раз зажимались, но этого было мало, а Джим продолжал играть недотрогу, так что пару шотов точно помогли бы немного раскрепоститься. Кёрли ловит взгляд Ани, светло улыбается на её острый взгляд, и со знанием дела закидывает чужую руку на своё плечо. Джим чувствует, как кто-то его придерживает, сам утыкается в чужую шею, лениво ведя по ней носом. Голос знакомый, и ему бы стоило открыть глаза, чтобы отказаться от предложения, но алкоголь всегда действовал на Джимми слишком уж расслабляюще. Мужчина что-то лениво мычит, согласный на предложение, не понимая, что стоило бы бежать. Тяжесть чужого тела едва ли мешает, скорее кажется приятной, и Кёрли легко ведёт Джимми, другой рукой заказывая такси. Всё идёт как нельзя лучше, мужчина и не надеялся на такую инициативность. Кто теперь скажет, что он увел Джимми против воли? – Был рад с вами посидеть, ребята, правда, нужно обязательно собраться ещё раз. А то куда капитан без своего экипажа? Кёрли салютует, улыбаясь, и направляется к выходу. Поцелуй в макушку в ответ на рассеянное мычание, едва ли дружеский, хотя они и друзьями не были, и они покидают бар, оставляя шум музыки и пьяных голосов позади. Свежий ночной воздух быстро забирается под ткань костюма, бодрит, выветривая тот легкий градус, что был в голове. И теперь ему тоже нельзя сказать, что он действовал под градусом, не контролируя себя. Более того, он выжидал этот момент, еще задолго до попойки. Кёрли усаживает Джимми в такси, садится рядом, бережно придерживая. И называет свой адрес. – Не отключайся только, хорошо, Джим? Ладонь оглаживает чужое колено, и Кёрли дорогого стоит не потянуться за поцелуем. Джимми стал его личной зависимостью, наградой, которую он вознамерился достичь несмотря ни на что. Вся поездка проходит мимо Джимми – его окружает лишь лёгкое ощущение чужого присутствия и тепло, к которому он неосознанно жмётся, тянется, словно и правда щенок, выпрашивающий ласку. Глаза полуприкрыты, сонливость накатывает волнами, и он не слышит, куда они едут. Полагается на их капитана, всецело доверяя, как член экипажа. Квартира Кёрли встречает их тишиной и необжитостью – она была дорогой, но мужчина здесь почти не жил, лишь иногда приводя сюда девушек, чтобы произвести впечатление. – Пойдем ка в спальню, детка, на диване ты не отоспишься. Взгляд ведёт по незнакомым стенам, выцепляет лишь то, что в квартире пусто. Словно тут никто не живет, и то тоже является небольшой деталью пазла, что должна отвращать – в Кёрли словно не было ничего настоящего. – Я мог бы остаться...и на диване, – Джимми беззлобно ворчит, пытается вернуть хотя бы частичный контроль над ситуацией, но тело почти не слушается – он сам жмётся ближе, слишком разнеженный и горячий. Алкоголь всё ещё циркулирует в крови, и завтра с утра у него явно будет сильное похмелье. После, с утра, он также будет сильно корить себя за то, что расслабился, позволил себя увезти. Но сейчас мозг выбрасывает все те якоря, что он себе поставил. Забывает о том, что Кёрли делал, пока шли съемки. Кёрли не удерживается, целует чужую шею, чуть прихватывая кадык, придерживая Джимми за талию. – Ты мог бы остаться, верно. Кёрли готов застонать уже сейчас, просто от того, насколько Джимми отзывчивый, какой горячий под его ладонями, как самая смелая мечта. Кёрли не глядя стягивает свою обувь, наступив на задники, и, чуть качнувшись, подхватывает Джимми на руки, лишая опоры под ногами. – Чтобы не натоптал В спальне нет никаких личных вещей – только какой-то декор, ничего не говорящий о личности владельца. Кёрли опрокидывает Джимми на кровать, чувствуя, как собственная голова кружится от возбуждения, спускается к чужим ногам, снимая обувь и носки, целует тонкую лодыжку, чуть потянув ногу на себя. На чужой кровати удивительно удобно, Джимми откидывает голову на подушку, стонет тихо от того, как одеяло приятно касается шеи – тело устало после нескольких часов интервью, фотосессий. Это был долгий день, еще более долгие посиделки, и Джиму бы отоспаться да желательно с утра выпить минералки. Прикосновение чужих губ к коже щекочет, и он тихо смеется, хрипло, так, как не позволял ни разу наедине с Кёрли – словно старался держать при себе всё личное, что у него было. Кажется, Кёрли впервые был настолько нежным с кем-то, но и Джимми не был девчонкой на одну ночь, и даже пьяным мог начать дергаться, ершиться, как и всегда. А Кёрли не хотел упускать эту возможность – слишком долго пришлось терпеть. Ладони скользят выше и выше, к полам пиджака, распахивая их, расслабляя галстук на чужой шее. – Не беспокойся, я помогу раздеться. Кёрли позволяет себе притормозить, насладиться тем, насколько хорошо Джим выглядит сейчас – куда лучше того угрюмого и язвительного Джимми на съемочной площадке, что на любую попытку сблизиться отвечал уколами, посылал и сбегал при любой удобной возможности. И тем приятнее было касаться его сейчас, заново изучая, пока есть возможность. После Джимми вновь будет кусаться, выстраивая молчаливую оборону. Кёрли не помнит, с кем вообще последний раз так возился, и это тоже добавляет азарта. Мужчина приподнимает голову, как только слышит смех, смотрит удивленно, а после и сам расплывается в улыбке. Ну какой лапочка. – Я спать хочу... – Мужчина приоткрывает глаза, смотрит на Кёрли из-под волос, ещё больше отросших за долгие месяцы съемок. Он не сопротивляется, сам помогает выпутаться из пиджака, лениво откидывает голову, обнажая небольшой синяк от чужих губ. Ниже – маленькие царапины от чужой же щетины. Алкоголь постепенно отпускает, но недостаточно, чтобы осознать, что надо бежать. – Поспишь, обещаю, – просто немного позже, когда возбуждение, скрутившееся внизу живота от одного вида Джимми, будет удовлетворено, – а утром приготовлю завтрак. Любишь блинчики? За тихими разговорами Кёрли медленно расстегивает рубашку, стягивая ее с чужих плеч. Засос, как и мелкие царапинки, смотрятся хорошо – своеобразные маленькие метки, что почти сойдут к утру. Ладони ведут по чужим бокам, слегка подрагивая – Кёрли почти не верится, что он беспрепятственно может касаться Джимми так. Под чужими руками Джимми плавится. Тело, и так разгоряченное, горит ещё сильнее, и он прогибается в спине, тихонько мычит от того, как хорошо ощущаются чужие руки на коже. Словно обжигая легко, и от того внизу живота тоже становится жарче – пусть реакции организма и замедленны благодаря алкоголю в крови. После Кёрли он ни с кем не спал, не мог заставить себя, да и между работой времени было не так уж и много. А потому тело охотно отзывается на каждое чужое движение. – Люблю…– Джимми жмурится чуть, лапочет какую-то бессмыслицу, не контролируя свой язык. – Значит, приготовлю. Красивый. На выдохе, когда склоняется ниже, чтобы поцеловать чужие губы, пока руки расстегивают ремень. Кожу обжигает воздух комнаты и Джимми невольно поджимает пальцы на ногах, недовольно жмурится: – Холодно. Он сам жмётся ближе к чужому телу, цепляется пальцами за плечи, пытаясь найти тепло – Джимми всегда мёрз, и сейчас ему казалось, что мороз пробирался под кожу. Под кожу же забирается и Кёрли, когда целует – Джим невольно мычит, путается в чужих губах, отвечая неловко, путанно, то и дело пытаясь коснуться языком. Сам не понимая, что разрешает сделать Кёрли. Кёрли мягко отстраняется, последний раз касаясь чужих губ, спускается поцелуями по шее к ключицам, и ниже, чуть прихватывая сосок. – Сейчас будет жарче, потерпи немного. Ладони расправляются с ремнем и пуговицами, спускают брюки вместе с бельем к лодыжкам, снимая. На такого Джимми хочется смотреть вечность, но куда сильнее хочется коснуться. И он касается, проводит ладонью по стволу, и ещё, не ожидая, что пьяный Джим сможет реагировать в полной мере, но наслаждаясь процессом. Кёрли целует чужой живот и выпрямляется, осторожно выпутавшись из цепких пальцев, быстро снимая собственный мешающийся пиджак и рубашку, а после и штаны, оставаясь в одном белье. Чтобы секундой позже вновь накрыть собой, будто бы без жара тела Джимми физически плохо. Они переплетаются так, будто сейчас вплавятся друг в друга, и Кёрли конкретно ведёт, как ни с кем до этого. От Джимми пахнет крепким алкоголем, теми несколькими шотами, что он выпил перед тем, как почти отрубиться, и это совсем не смущает. Он поделится аспирином и минералкой на утро. Джимми кажется, что он задыхается, что в чужих губах яд, но к этому яду он сам жмется ближе, давится им с удовольствием, присущем наркоману. Под Кёрли _хорошо_, жарко, так правильно, что на чужие попытки отстраниться Джим невольно ворчит – в комнате прохладно, слишком пусто и он чувствует, как неприятно колет кожу воздух. Куда неприятнее после будет осознание того, что произошло. Он жмётся к чужому телу, сам мягко касается губами кожи, не осознавая, не помня, что эти же руки, что сейчас так ласково касаются его, грубо сжимали бёдра и волосы, стоило ему только немного взбрыкнуть. Что именно Кёрли касался его так, что после хотелось блевать. Сейчас для него есть лишь марево опьянения и жар чужого тела, удовольствие, которого ему не хватало. Его ноги разводят, и он непонимающе жмурится, _почти_ приходя в себя. Цепляясь за ускользающие мысли, пытаясь прийти в чувство. Пальцы цепляются за плечи, чуть сжимают, оставляя следы от ногтей. Его снова ведёт от жара на коже, от прикосновений, от той ласки, что ему дарят. Кёрли не знает, стоит ли затормозить на этом, на простых ласках, которые у них уже были, но от чужого тела, жилистого и поджарого, пересыхает во рту, как и от осознания, что это Джимми так жмётся к нему. Рука нашаривает нераскрытый тюбик смазки под подушкой, и мужчина шире расставляет чужие ноги, продолжая ласкать кожу губами, отвлекая от всего, что может заставить протрезветь чуть сильнее. Бедро пачкает предэкулят, и возбуждение не ощущается болезненно, оно лениво расползается по всему телу, замедленное алкоголем. – Ты...Что делаешь? Хрипло, пытаясь хотя бы остатками мозга уцепиться за происходящее. На плечах – первые царапины, ответные метки, которые Кёрли позволяет поставить. Он не любил, когда острые коготки любой из его пассий врезались в кожу – будто те пытались так заявить на него права. Но Джимми можно, как и многое другое. Джимми, почему-то, особенный для Кёрли. Чужие слова вызывают легкое раздражение, и Кёрли боится, что Джимми заведет старую песню, начнет дергаться так, будто Кёрли как минимум его избивает. Всё слишком хорошо идёт, чтобы заканчиваться вот так. – Ничего, чего ты бы не хотел. Прижаться кожей к коже, проводя ладонями по длинным ногам, чуть царапая кожу, давая себе время подумать. Мужчина сползает чуть ниже, снова проводит ладонью по члену и мягко ведёт языком по всей длине, пробуя Джимми на вкус. Он редко таким занимался, но сейчас можно было бы и постараться, чтобы не дать неприятным ощущениям привести Джимми в чувства. Под пальцами – литые мышцы, и многие девушки бы хотели оказаться в постели с Кёрли. Но тот почему-то впился именно в него, в Джимми. А Джим не любил, когда вокруг него начинали так сильно увиваться. Словно желая сделать своей собственностью. Подчинить. Но чужие руки действуют сейчас так осторожно, что из головы вылетают любые мысли, и Джимми лишь тихо стонет, прогибаясь в спине. Ему давно не делали минетов. И это ощущается преступно хорошо. Так, что перед глазами мелькают звёзды, такие же яркие, как вспышки фотокамер. Джимми опускает одну руку, цепляется пальцами за простынь, сминая её. И сам разводит бёдра, подставляясь к чужой руке. Палец внутри ощущается неприятно, но все ощущения тонут в том, как язык ласкает плоть, подводя преступно близко к краю. Но разгоряченному алкоголем телу этого недостаточно. Оно просит большего, и Джимми тихо скулит, кусает губы. – Ты должен быть благодарен, что я так нежен с тобой сейчас, – голос хрипнет, и собственное возбуждение почти невыносимо, – ты так себя вёл, что мне стоило просто выдрать тебя сейчас. Но я хороший человек. Пальцы раскатывают смазку, обильно выдавленную из тюбика, и Кёрли чуть сильнее отводит чужое бедро, толкается первым пальцем, раздвигая тугие стенки. Язык продолжает лениво скользить по стволу, чуть захватывая головку – не хотелось, чтобы Джимми закончил слишком рано. – Пожалуйста, – голос нещадно хрипит и Джимми невероятно сильно устал, что кончить хочется как можно быстрее и лечь спать. Но пытка явно только начиналась. Он расслабляется, мышцы достаточно податливы, – дай мне кончить. Он не привык просить. Не перед Кёрли. Но сейчас происходящее было просто невыносимо. Чужая мольба заводит до искр перед глазами, и Кёрли сдавленно мычит, белье неприятно давит на член. Он напомнит Джимми утром, как тот умолял, если у того возникнут вопросы. Мужчина останавливает движение языка, смотрит в чужое лицо, смешливо щурясь, целует внутреннюю сторону бедра. – Потерпи для меня немного, детка. Я же терплю для тебя. Кёрли почти невесомо накрывает губами головку, чуть прижимает языком, почти издевательски, с желанием увидеть как Джимми вновь гнет спину, извивается от накопившегося возбуждения. Хочется, чтобы Джимми кончил, сжимая его в себе, а не сейчас, на второй заход того точно не хватит, не после стольких сорокоградусных шотов. И поэтому Кёрли толкается вторым пальцем, добавив ещё смазки, так, что с каждым движением пальцев хлюпает от влаги, разводит их внутри, подготавливая к себе так, чтобы причинить минимум дискомфорта, за который после Джимми сможет предъявить. Стенки поддаются легко, Джимми не зажимается, и это тоже приятно. Происходящее кажется настоящей пыткой. У Джимми сводит живот, и возбуждение почти болезненное, настолько, что хочется выть. Он не воет, но скулит, словно настоящий щенок. Гнётся, почти до хруста позвонков, до боли в спине. Хочется кончить сейчас, расслабиться наконец, но Кёрли издевается над ним и думает всё также лишь о себе. Сколько бы раз он не говорил, что заботится о Джимми, сколько бы раз не старался его убедить в том, что он и правда этого хочет, хотел всегда только Кёрли. Как только сопротивления почти не ощущается, Кёрли, наконец, вытаскивает пальцы, небрежно вытерев о простыни, сдавленно матерится, копаясь в карманах лежащего рядом пиджака в поисках презерватива. – Не хочу, чтобы ты потом мучался в душе с вымыванием. Или чтобы мог доказать, что они и правда переспали. Поверх презерватива – снова смазку, так, чтобы точно не сделать больно. От предвкушения сводит живот, и Кёрли приходится передавить основание члена перед тем, как сделать первый толчок, входя почти наполовину. Когда податливые стенки растягивает член, мужчина стонет в голос, жмётся ближе к коллеге, впиваясь пальцами в плечи до ярких отметин – Джимми ни разу не был снизу. Даже когда спал с мужчинами. И сейчас чувство заполненности для него ново. Странно ощущать то, как тебя растягивает чужой член так, что, кажется, ещё немного, и ты кончишь лишь от этого ощущения. Джимми тихо мычит, сжимает Кёрли бёдрами, скрещивая невольно лодыжки. Не отпускает, желая лишь наконец получить разрядку. И плевать, даже если его натянут, как последнюю шалаву. Тёмные волосы липнут ко лбу, вискам, лезут в рот. И Джимми кажется, что он видит звёзды, слишком яркие. Или это просто постепенно выветривается алкоголь из организма. Приходится уткнуться в плечо Джимми, чтобы отдышаться – перед глазами пляшут искры от того, как правильно тот сжимает Кёрли внутри, и от того насколько колючий Джимбо сейчас податливый. Как глина под его руками, из которой можно вылепить всё, что захочется. Смазанный, мокрый поцелуй в шею, как неискреннее извинение, ласка, в которой всё равно будто бы чувствуется наигранность. Кёрли всегда был хорошим актером. – Сейчас... Потерпи ещё немного, ради меня. Тебе понравится. – Жарко, – Джим тихо скулит, откидывает голову назад, открывая шею, – блять. Мозг не выдает ничего сознательного, ни одного длинного предложения. Весь Джимми – горячее возбуждение. Дыхание сбивается, и настолько сильное желание Кёрли испытывает впервые. Он подсовывает ладонь под чужую выгнутую спину, поводит бедрами, хрипло постанывая от давления внутри – Джимми, даже пьяный и разнеженный, остается невозможно узким. Кёрли берет размеренный, плавный темп, легко проскальзывая по обилию смазки, пачкающей и его и чужие бёдра. Он бы хотел вбиваться грубее, резче, потому что это пытка и для него, но с Джимми нужно нежнее, даже если сейчас ему эта нежность не нужна. Он бы хотел закончить внутрь, без резинки, в странном желании собственничества. Джима хотелось себе, целиком полностью. Кёрли подхватывает чужую ногу под коленом, пьянея от жара чужого тела и вседозволенности, толкается глубже, чувствуя, что на долгий марафон его в этот раз не хватит. Может, в следующий он покатает Джимми подольше. – Мне тоже жарко, ты такой, – он кусает чужую губу, срываясь, – блять, так хорошо с тобой, Джим. От распирающего чувства внутри Джимми ведёт, он чувствует, как стенки расходятся под каждым движением, как Кёрли его растягивает под себя, идеально и правильно. И он чуть разводит бёдра, стараясь хоть немного убрать это чувство заполненности. Потому что от него он задыхается, хватает ртом воздух, словно утопающий. Цепляется пальцами за чужие плечи, впивается ногтями, чтобы утопить Кёрли вместе с собой, не зная, что тот сам сбросил его в океан без возможности спастись. Всё внутри горит, и ему не надо много – тело, разнеженное алкоголем, легко поддаётся любым манипуляциям. Даже если бы Кёрли решил согнуть его пополам, то Джим бы не смог противиться. Он гнёт спину, жмётся ближе. Стонет в чужие губы хрипло, сорвано. И от чужого укуса наверняка останется след, который после будет напоминать о том, что произошло. Под пальцами – яркие царапины. И Джимми ведёт себя, как снятая на ночь шлюха. Ощущать с утра себя будет также, потому что в той нежности, что дарит ему Кёрли, чувствуется фальшь. Плечи горят – кажется, будто Джимми пытается пропороть их до мяса ногтями. В отместку за то, что делает Кёрли, как и всегда. Даже если сам скулит под ним, почти самостоятельно насаживаясь на член. Такого Джимми хочется вплавить в себя, и Кёрли тихо рычит, когда тот сильнее разводит ноги, приглашая. И мужчина наваливается сильнее, вбивается в поддатливое тело коротко и быстро, не давая передышек, до пошлых, хлюпаюших звуков при соприкосновении бедёр. Губы шарят по так доверчиво открытой шее, целуют ключицы и плечи, больше в желании ещё сильнее пометить собой, чем доставить удовольствие. – Кёрли, я сейчас… – Джимми жмурится, между бровей пролегает складка и его выгибает дугой, волосы лезут в глаза, когда он заканчивает с громким, несдержанным стоном, которые он никогда себе не позволял перед тем, кто зажимал его на площадке при каждом удобном случае. Белёсые капли пачкают его и чужой животы, он сжимается невольно на чужом члене, зажимает в себе, словно не желая отпускать. – Давай, я хочу посмотреть, как ты закончишь на мне, – он и сам близок к этому, до дрожи в бёдрах, – будь хорошим мальчиком. Джимми сжимает его в себе, звучит так сладко и хорошо, и Кёрли падает следом, захлёбываясь, вжимаясь в мягкость тела. Уставший организм плывёт всё сильнее. Глаза закрываются, слипаются, и Джим недовольно ворчит, пытаясь отстраниться от жара чужого тела. Кёрли не спешит откатываться, чмокает чужие губы, мягко двигаясь внутри. Очень жаль, что без презерватива было никак, но кое-что для себя он всё же урвёт. На память. Ладонь находит телефон, и Кёрли выключает вспышку, чтобы не тревожить сонного Джимми. Пара фото издалека, чтобы захватить белые разводы на чужом животе и расслабленное лицо, и чуть ближе, крупным планом то, как Джима растягивает его член, и короткое видео, как Кёрли покачивается внутри. От одного вида можно закончить еще раз. – Вот и всё, не ворчи, детка. Мужчина выходит из жара чужого тела, тут же тянется к упаковке салфеток, быстро и со знанием дела убирая видимые следы спермы и смазки, выкидывая их в непрозрачном пакете вместе с кондомом в мусорку на кухне, и захватив оттуда же минералку. Чтобы после, вернувшись в постель, бережно укутать его Джимми, заваливаясь рядом.

***

Утро встречает его головной болью. Головной болью, усталостью, ломотой в теле и чужим запахом. В квартире Джимми пахло пылью, совсем немного сигаретами и палочками с благовониями – Аня подарила ему пару коробочек с ними во время съемок в честь дня рождения. В этой же квартире не пахнет ничем, и Джим разлепляет глаза, пытаясь понять, где он и что вообще произошло. Стены светлые, и это тоже разительное отличие от его квартиры – обои у него были тёмные, под стать характеру и внешности. Взгляд опускается ниже, и он понимает, что тело завернуто в одеяло, почти с ног до головы, а его самого прижимают рукой к груди. Прижимают больно знакомой рукой, ведь именно она столь часто касалась его там, где он не позволял. Вместе с непониманием происходящего начинает накатывать раздражение. Джимми выпутывается из одеяла, скидывает с себя чужую руку, чтобы удобнее усесться в кровати. Понимая, что он _голый_. Полностью. Даже белья нет. И происходящее кажется ему настоящим кошмаром. Кажется предательством самого себя, так как он позволил, судя по всему, увезти себя из бара – память хотя бы сохранила момент, когда он опрокидывал в себя шоты. – Какого блять хера? – Голос хрипит, почти сорванный от стонов, и Джимми тянется рукой к бутылке минералки, стоящей на тумбочке. Прикладывает её сначала ко лбу, а после – делает пару жадных глотков. Надежда на то, что ничего не было теплится внутри, но, кажется, разобьётся на осколки в то же мгновение. Обычно утра для Кёрли начинались спокойнее, даже если просыпался он не один – спутники на одну ночь были чуть более благодарными, как правило. Кёрли сонно жмурится, подгребает под себя подушку, не желая сейчас разбираться с происходящим. Солнце щекочет нос, и он сонно приподнимается на локте, встряхивает кудряшками: – И тебе доброе утро. Чего кричишь? Мужчина и сам охрип – ночь была буйной. Взгляд скользит по чужому телу, мягко и довольно, отмечая, что меток почти не видно. Обидно, но лучше так. Для них обоих. Сам Кёрли в пижамных штанах, успевший сходить в душ и освежиться, перед тем, как снова забраться к Джимми под бок. Он переворачивается на живот, потягивается, чуть красуясь, и снова лениво смотрит на Джима, предполагая, что за вопросы у того в голове. И готовясь их отбивать, как и всегда. У Джимми, кажется, трясутся пальцы. Потому что пара капель минералки пролетает мимо рта, стекают по подбородку. И в голове одной мыслью – надежда на то, что это всё дурной сон, созданный пьяным и уставшим мозгом. Что сейчас он закроет глаза и окажется в своей кровати, уютной и пустой. – Какого чёрта я делаю в твоей квартире? Он скашивает взгляд на чужое тело, и оно привлекательно, но не для Джимми. Взгляд цепляет красные отметины на чужой спине, почти зажившие, и в голове, кажется, слышится звук работающих шестерёнок. Либо Кёрли привёл не только его сюда и отлично провёл время с девчонкой, что маловероятно, либо выдрал всё же Джимбо, что не особо его радовало. – И какого хера я полностью голый? Потому что на нём нет даже белья – собственная нагота не смущает, но скорее раздражает. Просто самим фактом того, что он настолько уязвим перед Кёрли. Одеяло сползает, и Джим щурится, ведёт взглядом в поисках своей одежды. Ему срочно надо сваливать из этой клетки. Кёрли перекатывается на спину, вздыхает, упирая взгляд в потолок, будто болтовня Джимми портит ему утро. Они держит паузу, вытягивает руку вперед, показывая один палец: – Первое – ты надрался в баре, и я, как твой коллега и хороший человек, повез тебя проспаться, чтобы ты не натворил дел. Своего адреса ты мне никогда не говорил. Это полуправда, но с уст Кёрли она срывается легко и непринуждённо, и он не чувствует, что делает что-то не так – просто удобно устраивается, как и всегда. Он выкидывает второй палец: – Второе – я не знаю, зачем ты разделся догола, может, ты так дома спишь, или тебе жарко стало, но я завернул тебя в одеяло. В квартире довольно холодно, я редко здесь бываю. И все та же ложь, легко слетающая с языка. Говорить правду в лоб – глупо, он знает, как отреагирует Джимми, а так есть шанс, что перебесится. Прогнется, как и много раз до этого. От чужих слов Джимми тошнит. Они липнут на кожу и оседают на ней корочкой, словно стягивая до тех пор, пока он и вовсе не сможет двигаться. Они – ложь, в которую так легко поверить, и любой бы повелся. Но Джимми ищет подвох, как и множество раз до этого. Вскрывает идеальную маску, чтобы добраться до гнилого нутра. – Ты мог спросить его у Ани. Она знает, где я живу, – маленький укол, в их такой же маленькой игре, в которой каждый знает правила. И из которой Джимми никогда не получится сбежать, потому что каждый шаг ведёт к проигрышу. Кёрли тихо смеется, смотрит из-под ресниц: – У Ани? Она была не против, что я везу тебя к себе. Даже слова не сказала. Так что это почти благословение... Мужчина замолкает, перестав размахивать ладонью в воздухе, будто читает кусок сценария. Хочется прикоснуться к чужому телу снова, пробежаться пальцами, но Кёрли боится спугнуть Джима. Или получить по лицу, хотя это маловероятно – у него были девушки куда строптивее, чем его коллега. – Ты голоден? Я могу приготовить что-то по быстрому. Или тошнит? Голос насмешливый и ласковый, словно Кёрли говорит с ребёнком. Джим приподнимается, ставит бутылку на тумбочку. И вновь ведёт взглядом по комнате, чтобы найти хотя бы одежду. Выпутываться из одеяла не хочется – он и так был слишком уязвим при Кёрли вчера. Давать тому ещё один повод лишний раз сказать, что Джимми сам хотел, мужчина не желал. Он поднимается с кровати, поднимает со стула одежду, желая как можно быстрее покинуть эту квартиру. Оказаться как можно дальше. И забыть о том, что Кёрли существует, навсегда. – Откажусь. Не хочу оставаться здесь еще дольше, – Джимми морщится, словно от отвращения, – мне хватило того, что было на съемках. Спасибо, что приютил на ночь, но лучше бы оставил в баре. – Мне отвернуться? Твоя обувь в прихожей, если что. И это почти смешно, говорить о таком после всего, что между ними было, но Кёрли забавно доводить Джимми сейчас. Потому что тот точно знает, что произошло. Кёрли поднимается следом, потягивается, и коротко, по-дружески хлопает Джимми по плечу: – Да без проблем, Джимбо, надеюсь, тебе еще придётся погостить у меня потом, – Кёрли замечает фиолетовый засос на чужой шее и тут же отводит взгляд, стараясь не привлекать внимания, но улыбается чуть довольнее, – может, хоть в душ сходишь? Я не кусаюсь, честно. Он не останется. Он сбежит так быстро, что Кёрли едва успеет еще что-то сказать, и все его слова точно летят в пропасть, едва ли слышимые Джимом. И Кёрли стоило бы его отпустить, он добился своего, но теперь этого было мало. Джимми как наркотик, на который подсаживаешься с первого приема. Его хотелось себе, целиком и полностью. Джимми противно не только от чужих слов. Противно и от самого себя. От понимания, что следы на чужой коже явно принадлежат ему. И это почти благословение – не помнить ничего о том, что было ночью. Не помнить, как Кёрли его натягивал. Ноги слабо дрожат, и мужчина морщится, натягивая на себя бельё. – Надеюсь, что я больше тебя не увижу. Джимбо не любил врать за пределами съемок. Весь под софитами камер он был настоящий. Язвительный, вредный, но всё равно дружелюбный с теми, кто отвечал ему той же правдой. В Кёрли нет ничего настоящего, и улыбки того отдают лоском, от которого тошнит, словно ты смотришь на солнце слишком долго, и у тебя на сетчатке остаётся бельмо, не позволяющее смотреть нормально. – Увидишь. Улыбка на лице Кёрли становится жестче, редкое проявление вспыльчивого, агрессивного характера, который приходилось держать в узде для того, чтобы оставаться на плаву. Он и сейчас хочет спустить себя с поводка, рассказать Джимми, как хорошо тот умеет под ним гнуться, как прекрасно он умеет умолять. И он бы так и сделал, если бы не хотел видеть Джимми снова. А он хотел. И это почти настораживает – раньше ничего подобного не случилось – но Кёрли едва ли когда-то отказывал себе хоть в чём-то. – Выход найду сам. И чтобы ни произошло этой ночью, даже не думай ко мне лезть больше. Потому что Джим не выдержит, если снова почувствует на коже чужие прикосновения. Потому что промни его ещё немного – и завяжешь на шее удавку, за которую так удобно дёргать. Он натягивает брюки, сжимает зубы почти до скрипа, понимая что бёдра болят. – Ничего из того, что ты себе напридумывал, не было, – Кёрли опирается о дверной косяк, наблюдая за чужими сборами, – ты такой душка, когда пьяный, я даже сделал фото на память. Коротко и невзначай, просто чтобы поддеть сомнения сильнее. Просто за то, что Джимми снова ему отказывал, бежал так, будто Кёрли его здесь сожрёт. Чужой лоск слезает на мгновение, и это маленькая победа – Джимми записывает очко на свой счет, и то тут же улетает обратно к Кёрли, стоит услышать слова про фото. Мужчина замирает, так и не застегнув рубашку до конца, поворачивается к Кёрли лицом и на собственном – почти оскал зверя. Собаки, что обнажила клыки, увидя опасность. Джимми ненавидел делиться чем-то личным с людьми, что были для него безразличны. А потому отец не увидел ни одного приглашения на премьеры фильмов, где он играл. И оставлять что-то личное Кёрли не хочется. Джим резко подходит к тому вплотную, тычет пальцем в чужую грудь, почти рявкая. – Удаляй. Мне плевать, что в твоей блядской голове, но фотографии удаляй. Кёрли снова солнечно улыбается, поправляет чужую рубашку, застёгивая пуговицы до конца, хотя держать себя на поводке, не срываясь в ответ – сложно. Кровь вскипает, и вместо спокойной реакции хочется схватить Джимми за и так мятую рубашку, впечатывая в стену, показать, что тот не имеет права так с ним разговаривать. – Нет. Потому что Кёрли хочется оставить хотя бы какую-то часть Джимми себе, вцепиться зубами, отгрызть кусок. Он никогда не был собственником, предпочитал быстро расставаться со своими спутниками, зная, что всегда сможет найти кого-то лучше. Но Джимми, Джимми был другим. – Могу скинуть, если оставишь номер. Полюбуешься. Это опасно, потому что это почти компромат, но Кёрли хочется, чтобы тот увидел, как хорошо смотрится на его члене. Взгляд голубых глаз становится острее, холоднее. – А теперь тебе пора, кажется. В темноте собственных глаз – отвращение. Кёрли не вызывает в Джимми ни одной светлой эмоции. Слишком ненастоящий, смотрящий на него, как на кусок мяса. На дне светлых голубых глаз – лёд, и Джимми хочется растопить его, чтобы увидеть кем Кёрли является на самом деле. Чтобы тот перестал играть. Чужие слова бесят до такой степени, что Кёрли хочется вмазать. Оставить на скуле синяк, чтобы он не мог играть как минимум месяц. Но Джимми дышит на счёт, отходит на шаг назад, чтобы Кёрли не смог больше к нему прикоснуться. Возможно, он делает самую большую ошибку в своей жизни. Даже больше, чем первая. Тонкие пальцы цепляют какую-то салфетку, находят ручку и это почти по-девчачьи – оставлять номер после бурной ночи. Витиеватым почерком – личный номер. – Буду ждать фото. Потому что ему надо знать, что у Кёрли на него. Потому что надо быть готовым. За дверь он высказывает быстро, даже не прощаясь. Надеясь, что чужое лицо он не увидит в реальности больше никогда. Что телефон будет их разделять.

***

Ресторан выглядит дорого. Одно из тех мест, куда обычным смертным не попасть, и где сам воздух ощущается дороже, чем годовая зарплата какого-то офисного планктона. Кёрли белозубо картинно улыбается одному из знакомых, выглядя так, будто только что сошел со страниц журнала. Это не совсем "свидание", Кёрли не был поклонником подобного, это, скорее, посещение одного из торжественных мероприятий в честь чего-то там с его, Кёрли, "плюс один". Джимми выглядел куда менее комфортно здесь, но это дело привычки, Кёрли еще приучит его к этому блеску. Тем более, теперь у них будет куда больше времени вместе. Кёрли не был романтиком, но за Джимом старался ухаживать. По проторенным дорожкам – подарки, смски, даже цветы, беспокойство о самочувствии. И пускай всё это порой отдавало собственничеством, Кёрли старался понравиться, и вполне здраво предполагал, что они в отношениях, пускай Джимми и любил ершиться в силу своего характера. А совсем скоро это собственничество будет еще и обоснованным. В главном зале душно, да и кое-кто из бывших пассий посматривает слишком плотоядно, несмотря на его сопровождение, так что Кёрли утягивает Джимми на террасу, намеренно небрежную, в ползущих по перилам ветвях дикого винограда и маленьких светильниках. Напоминает одну из сцен фильма, в котором мужчина когда-то снимался. – Вот так. Здесь намного лучше, верно? Керли не отпускает чужой ладони, разворачиваясь лицом к лицу, мягко смотрит, осторожно поглаживая пальцы. На террасе дышать получается куда легче, чем в зале, но всё равно Джимми чувствует, как на шее стягивается удавка. Его верный спутник нв всё то время, что он отдал на растерзание Кёрли. Не смог найти в себе силы заблокировать, подать заявление в полицию, не желая рушить чужую карьеру. Кёрли нашёл его адрес один раз, когда Джимбо свалился с лихорадкой, найдёт и ещё раз. Чужие прикосновения всё ещё неприятны, но стали обыденностью. Той самой частью его жизни, с которой просто пришлось смириться. Как и с сообщениями, звонками, поцелуями, что горчили на языке гнилью. Кёрли выглядел счастливым, таская Джимми к себе в квартиру, как полюбившуюся шалаву. Джимми смирился, что после работы его ждёт чужая постель. Вечерние огни города очерчивают чужое лицо почти контрастно, фактурно, затемняя и так черные глаза, и Кёрли на секунду сбивается с заранее намеченной речи, совсем по-глупому залипая. Но быстро возвращает себе журнальный лоск и мягкую улыбку. – Мы давно друг друга знаем, и оба понимаем, насколько глубокими стали наши отношения. И я бы хотел, чтобы, помимо прочего, они были официальными. Когда Кёрли опускается на одно колено, доставая из кармана коробочку с кольцом, тихие аплодисменты других гостей и воодушевленные голоса служат ему наградой. Проще было пустить всё на самотёк, переложить ответственность на чужие плечи, чем разбираться с тем, что происходит. Джимми не смотрит на Кёрли, как и всегда избегая зрительного контакта. Чувствует себя странно в этих отношениях, построенных на чужой влюбленности и его нежелании что-то менять. В конце концов, его ведь любят? Ему дарят внимание, подарки. И дарят кольцо, дорогое, явно купленное заранее. Аплодисменты кажутся по громкости такими же, как и пушечные выстрелы. И Джимми пережимает глотку мысль, что с такими же громкими звуками, наверное, Кёрли захлопывает последний капкан, что впивается в кожу Джима острыми лезвиями. Не сбежать. Он мягко улыбается, хотя в глубине глаз остаются лишь холодные, потухшие остовы звёзд. Фанаты будут в восторге. – Да. Я бы тоже этого хотел. В конце концов, он тоже был хорошим актёром.

***

В квартире удушливо жарко. Джимми смотрит в зеркало в спальне, смотрит и не может всё понять, что такого в нём нашёл Кёрли, что всё не хотел отпускать. Под глазами синяки, на коже – россыпь шрамов, уродливых и грубых, таких, что даже самому смотреть тошно. Но развод ему всё равно не давали. Кёрли, словно пиявка, вцепился в него, желая высосать всю кровь до последней капли. И Джимбо был бы рад, если бы это произошло безболезненно, быстро. Но это растянулось на годы брака, ненужного и построенного на боли и лжи. Джимми помнит день предложения, помнит, и это было красиво, если бы он и правда был счастлив в отношениях. Кёрли не оставил ему и шанса сказать "нет", и в памяти вкус алкоголя, распитого в тот вечер, когда пути назад уже не было. Ему не стоило давать номер. Джимбо вертит в руках пистолет – его он приобрел давно. Сам не зная: в порыве самообороны или изначально желая закончить это всё так. Кёрли не отпустил его даже после того, как увидел порезы. Глубокие, идущие поперек, а не вдоль – о том, что так удобнее резать, Джимми узнал позднее. Лишь отмахнулся, думая, что так супруг привлекает внимание. Внимание, которое Кёрли растрачивал на девчонок, которых цеплял в барах. Запах чужих духов пропитал всю квартиру, и в этом запахе Джимми задыхается так же, как и в чужих объятиях. День выдался так себе – дождливо-холодный, промозглый и горький, такой, от которого хочется поскорее сбежать в тепло и уют. Его дом не сильно тянул на уютный, хотя Кёрли старался – никто не может обвинить его в том, что он не старался ради их с Джимми будущего. Лучшие условия, подарки, а потом и лучшая терапия для любимого мужа, решившего так по-детски привлекать к себе его внимание. И внимание прессы, видимо. Всё было бы куда проще, если бы Джим с самого начала не решил играть недотрогу. Ключ привычно поворачивается в скважине, один раз, второй. Джим, должно быть, уже спит... Дуло упирается в небо, на вкус чуть странное. И Джимми не закрывает глаза, смотрит в зеркало, прощаясь с собой. Или с тем остатком, что не сожрал Кёрли. Выстрел оглушает. Мужчина дергает дверь на себя, влетая в квартиру, лихорадочно осматривается. Любой человек в первую очередь подумал бы об ограблении, но в голове Кёрли воспаленными красными буквами тревоги лишь одно. Он знает, кто мог выстрелить. Знает, даже если до последнего не хочет верить – проще списать всё на розыгрыш, на очередную попытку напугать. Как и списание с общего счета в оружейном магазине – Кёрли тогда ничего не сказал, не хотел показывать, что ему есть дело до чужих истерических замашек. Был уверен, что Джимми не за что в него не выстрелит. Другой вариант он, почему-то, не рассматривал. Мужчина безошибочно точно направляется в спальню. Чтобы увидеть алое зарево на светлых простынях. Кровь быстро расползается пятном под чужой головой, пропитывая насквозь, прорастая корнями в пол, и кажется, собираясь окрасить в тошнотворно алый все вокруг, расползтись пожирающей в труху ржавчиной. Кёрли рвёт на натертый до блеска паркет. Лицо его супруга бледное, та часть, что не стала фаршем, искаженное, словно в кошмаре. Пуля разворотила правую половину лица, выбила глаз, и любому понятно – здесь уже нечего спасать, после такого не выжить. Перед глазами алое марево, и Джимбо не уверен его ли это кровь или предсмертные галлюцинации воспалённого сознания. Вся голова разрывается от боли, горит огнём, и в этом огне он различает лишь чужие шаги да звук, с которым его самого не раз выворачивало после пьянок — было легче напиться, чем выносить супруга на трезвую. Разорванные губы нехотя двигаются и Джимбо улыбается прежде, чем отключиться от болевого шока. Кёрли будет видеть мёртвого мужа по ночам, а не рядом в кровати. Кёрли сжимает зубы, пережимая очередной приступ тошноты, и быстро набирает номер неотложки – такой, что точно примчит быстро. Чёрта с два всё закончится вот так. Чёрта. С. Два. Джимми не оставит его с этим грузом до конца дней, трусливо сбежав на тот свет. Кёрли не позволит. Отдаст свою кровь, свой глаз, если потребуется. Джимми будет жить.

***

(Примечание от авторов: Дальше идёт развитие сюжета, которое может понравиться не всем. Мы не хотели делить данную работу на две главы или части, а потому разделяем её так. Если вам комфортнее видеть концовку, как сверху, то просим остановиться здесь. Дальше у Джимми и Кёрли всё наладится.)

***

There's still cobwebs in the corners

And the backyard's full of bones

Won't you stay with me, my darling

When this house don't feel like home?

When this house don't feel like home?

Oh ashes, ashes, dust to dust

The devil's after both of us

Oh, lay my curses out to rest

Make a mercy out of me

Curses - The crane wives

Операции шли одна за другой, долгие, изматывающие, с маленьким шансом на успех, даже с лучшими врачами, которых удалось найти. Кёрли переругался со всеми, с кем мог, он уговаривал, сорил деньгами, что угодно, лишь бы выбить жизнь Джимми из лап смерти. Он не уйдет. Он не оставит его здесь одного, не посмеет. Кёрли отлучался из приемного покоя всего пару раз, решить некоторые из неотложных дел, хотя стоило забить, раз уж Джимми сам решил так себя помучить, развеяться, пропустить пару стаканов в баре, чтобы хоть так отключиться. Кёрли не мог спать с того самого вечера. Стоит закрыть глаза, и под веками – развороченное лицо, раскрывшееся под пулей, как роза, и слипшиеся влажной кровавой мочалкой волосы. Он выбросил всё вплоть до матраса, но всё равно боялся даже зайти в спальню. Спал на диване, подрываясь от кошмаров – звука выстрела, каждую ночь. Уж лучше здесь – возле палаты, слыша фантомное пищание кардиограммы за дверью. Эту дверь сейчас он открывает чуть трясущимися, от недосыпа, конечно, руками, не зная, что увидит. Доктора обещали самое лучшее восстановление, но свершить чудо не дано никому. В больнице пахнет хлоркой и даже этот тошнотворно стерильный запах лучше чужого одеколона. Его вытащили. Сделали всё возможное, чтобы Джимбо, блять, выжил. Он не знал, за какие нитки подёргал Кёрли, чтобы его, с припиской в карточке "не реанимировать", всё же прооперировали. Теперь на лице вместо месива – аккуратные стежки швов, которые хотелось выдрать с корнем. Также с корнем он почти выдрал свою жизнь из чужих рук. Ласковых и нежных, если не знать, что хватка у них удушающая. Джимбо поворачивает голову целиком к окну — правый глаз спасти не удалось, вместо него теперь временный протез, который едва ли выглядит презентабельно. Джимбо бы порадовался, что будет теперь не видеть чужое лицо хотя бы одним глазом, если бы изначально план не состоял в том, чтобы не видеть Кёрли больше никогда. Часы посещения только начались. И он знал, что муж не упустит такой возможности – к Джимми только недавно начали пускать. Долгий период восстановления стал для него чем-то неожиданно приятным. Может потому, что не было Кёрли. Кровать была односпальная, а медсестра не пускала к больному даже родственников, боясь, что лишний стресс навредит организму. Кёрли замирает у дверей, не проходя дальше, и выглядит едва ли сильно лучше самого Джимми – помятый и похудевший, словно наркоман, пусть и старается держаться со своим обычным легким нахальством. – Нормальный протез будет готов к твоей выписке. Зрение он не восстановит, но... Вместо приветствия. Голос проседает, и Кёрли замолкает, зажевывая слова. Подходит ближе, падая на жесткий больничный стул рядом с кроватью. В больнице пахнет хлоркой. Но даже за этим стерильным запахом Джимми чувствует чужой. Чужой голос звучит тихо и устало, и в этом голосе Джимми не узнает того нахального человека, что всегда зажимал его при удобной возможности. На площадках, если они работали вместе; в квартире, стоило лишь отойти на пару шагов от мужа; на номинациях. Кёрли не упускал ни одного удобного случая, и от того Джимбо тошнило каждый раз, потому что ощущение того, что он просто дешёвая шалава, не уходило. Даже если ему покупали самые дорогие подарки. На коже неприятной корочкой – чужие прикосновения. Даже пуля не смогла избавить от них. Джимбо поводит плечами, сжимает пальцами простыни. Руки до сих пор тряслись, мелко и бесяще. Кажется, к работе он не сможет вернуться еще очень долго, если его вообще… – И всё равно в кадре будет выглядеть отвратительно. Как и он весь. Перештопанный множество раз. Уродливый. Джимми прячет взгляд за отросшими волосами, и в голове только одна мысль. Мысль, которую он раз за разом повторял, пока лежал на кровати. Вокруг носились врачи, ворковали о том, как ему повезло с мужем, который так впрягается за него. О том, как тот убивается и выглядит, когда приходит. Невыносимо хочется закурить – давно брошенная вредная привычка вернулась, и Кёрли стабильно разорял небольшой магазинчик у больницы на сигареты, дешевые и горькие, выкуривая одну за другой во время бесконечной череды операций. Он снова завяжет, как всё устаканится, но теперь ему нужно хоть что-то, за что можно держаться. Даже если это мятая пачка сигарет за пять долларов. – Посмотрим, – Кёрли всегда крайне дерьмово утешал, – для твоих обычных "злодейских" ролей всё ещё вполне подходяще. – А я надеялся, что не придёшь. Голос хрипит. Кажется, Джимми не разговаривал вечность. – Как я мог не прийти, м? Кёрли устало трёт лицо ладонями, жмурится – швы наложены филигранно, не прицепиться, но Кёрли почти видит, как те расползаются, снова открывая лаково блестящее кровью нутро и белые остовы костей. Картина, что навсегда останется на изнанке век. – Через неделю, – пауза, чтобы поймать дыхание, – через неделю выписка. А после у тебя курс терапии – это обязательно. Джимбо не смотрит на Кёрли. Не хочет, чтобы образ, что Кёрли выстроил в его глазах, рушился. – Почему ты не дал мне умереть? Глаза щиплет, и Джимми поджимает губы, впивается пальцами в руку, оставляя красные борозды. Швы болят, и он чувствует, как пуля вновь и вновь разрывает его череп на кусочки. Как он остаётся в блаженной тишине. Наконец-то. Они ни разу не встретились глазами за весь разговор. Кёрли не хочет увидеть в тёмном омуте чужого взгляда что-то, что сможет его доломать – на проверку он оказался куда менее стойким. Сигарета бы сейчас не помешала. Кёрли делает мысленную затяжку, восстанавливая в памяти вкус дешевого дыма, перед тем, как ответить: – Почему? – Выдохнуть через нос, ловя собственное дыхание, не давая себе вспоминать, – не делай из меня последнего уебка. Я не мог... оставить тебя так. Как ты себе вообще это представляешь? Мужчина старается не повышать голос, но в нем всё равно звучит что-то сродни подступающей истерике, отражением того месива внутри, что теперь давило на виски и грозило вот-вот перелиться через край. Джимми усмехается, один уголок губ остаётся неподвижным – проблемы с мимикой в первые недели. Его всё ещё держали на обезболе, и он не был уверен, в какой момент всё это прекратится. И не понадобится ли тот и дальше. В любом случае он мог бы заменить его алкоголем. Даже если его нельзя будет мешать с теми таблетками, что ему пропишут. – Ты мог, – Джим впервые смотрит на Кёрли, водит взглядом вслед за чужими движениями и в глазах – усталость. Та огромная её часть, что раньше пряталась за колкостью. Всю колкость выкосила пуля, вместе с последними силами на борьбу, – так было бы проще. Сделать вид, что ты не успел. Потому что тогда Джимми бы не пришлось смотреть на такого Кёрли и испытывать чувство вины. Это его ответственность, что от того пахнет сигаретами. Это его вина, что статный красавец выглядит не лучше наркомана, желающего новую дозу. Джимми жмурится, смотрит внимательно. Он не знает, что выйдет из терапии – Кёрли упорно делал вид, что всё нормально. Что его собственнические повадки – это просто беспокойство за супруга. И что секс, что больше напоминал насилие, был также желанен Джимбо, как и им. Кёрли смотрит в ответ – ясными голубыми глазами, контрастными на фоне воспаленных белков, и от пустого, выгоровшего взгляда с искалеченного лица становится тошно. Просто от того, как Джимми теперь изломан, сколько в нем трещин, что не было видно ранее. Кёрли не хотел думать, сколько из них он оставил своими руками, даже мысли не допускал – ко всему этому ему не хватало только чувства вины, нет, спасибо, он не хотел пустить себе пулю в лоб вслед за мужем. – Хватит. Не смешно, Джимми, – ему часто приходилось смотреть на мужа с гневом, но сейчас он скорее напоминает злость загнанного в угол животного, а не хозяина положения, – я и так не могу спать в той квартире. – Я не буду проходить курс терапии один. Ты пойдёшь со мной. Иначе я закончу. Он, кажется, понравился одной медсестре. Интересно, если попросить, она проведёт его на крышу? – Хорошо, – Кёрли вскакивает со стула, почти опрокидывая его, быстрым шагом мерит комнату в несвойственной ему нервной тревожности, – хорошо. Как захочешь. Только не... Блять, Джим, я сам тебя убью. Надо купить никотиновые пластыри. Он ещё раз проходится по комнате, открывает заметки на телефоне, проверяя, не забыл ли сделать очередной звонок или отменить встречу. Мессенджеры полнятся сообщениями знакомых и коллег, но последнее, что ему хочется – лезть в эти потоки липкой, притворной жалости и сочувствия, попыток вызнать информацию о произошедшем. Раньше Кёрли было легко маневрировать в потоках лести и лживых слухов, он был как рыба в воде, сам манипулировал чужим мнением, ловко выстраивая для себя удобную глянцевую обложку. А сейчас и его и Джимми готовы растащить на куски, раскручивая очередной инфоповод. – Ты понимаешь, что это не звучит, как угроза? – Смех – хриплый. Он, кажется, ни разу не смеялся рядом с Кёрли. Но этот смех скорее истеричный. Умереть от рук Кёрли не хотелось – это был бы очередной способ доказать, что Джимми от него зависит, – потому что я как раз и хотел умереть. – Замолчи. Слабо и тускло, перед тем, как снова упасть на стул. – Если я тебя убью, может, ты хоть призраком со мной останешься. Мстить мне в посмертии, пока я сам не откинусь следом. Чужие глаза – отражением его собственных. И Джимми впервые видит в Кёрли человека, а не зверя, что вцепился в свою жертву, не желая отпускать даже на тот свет. И от этого становится больно. Кёрли не мог его любить. Не мог же, да? В том, что тот потратил столько денег на его восстановление, должна быть другая причина. Он просто не хотел терять свою собственность… Кольца на пальце нет – его сняли, как и всю одежду. И Джимми чувствовал себя свободным без него хотя бы пару недель, что находился в больнице. Взгляд выцепляет на чужом пальце такое же. И больно колет мысль, что даже оно не мешало Кёрли ему изменять. Интересно, развлекался ли он, пока Джимбо валялся на кушетке? Тащил ли в их квартиру девушек после того, как на кровати алыми каплями разлилась его, Джимми, кровь. Он всё ещё помнит лицо той девчонки, что лежала на его подушке. Спать Кёрли там не может. Но это не значит, что не может также там развлекаться. Мужчина тянет ладонь к лицу, трет переносицу. И на ней тоже – шов. Ровные стежки, что бугрятся под пальцами. – Ты, блять, никогда не оставишь меня в покое? – Почти болезненно. Потому что Джимми не понимает. Потому что внутри – месиво, такое же, каким было его лицо, раскуроченное на несколько кусков, что потом пришлось сшивать, – ебанный собственник. Джимми хочется обратно. Хочется в пустоту, что не смотрит на него глазами, полными боли. Мужчина уводит взгляд, упирая его в идеально белый потолок. Ни одной трещинки, за которую можно зацепиться – лучшая больница, даже лучшая из лучших, в которую, как в черную дыру, улетали гонорары – Кёрли не считал, потому что Джимми здесь на самом деле помогли, достав с того света. Кёрли не мог просить о большем. – Тебе надо было стрелять в меня, а не в себя, – буднично и устало, как говорят о затянувшейся плохой погоде, – тогда бы точно помогло. Смех хрипло клокочет где-то на дне горла, скорее напоминая кашель. – Меня то ты точно реанимировать бы не стал, а, Джимбо? – Мужчина закашливается, – ладно, херню уже несу. Сходим на терапию, если тебе так хочется. Кёрли не выдерживает, подскакивает к окну, открывая небольшую форточку на проветривание – целиком окна в палате Джимми не открывались. А еще в палате не было ни одного даже близко острого предмета. Чиркает зажигалка, и Кёрли выдыхает тяжелый дым в форточку, туда же высунув и руку. – Говори, если сильно вонять будут – их видимо из клея и травки крутят, а не из табака, дрянь редкая, – вопреки словам, еще одна затяжка, – терапия, значит. Перед глазами – тлеющий огонёк, перед глазами – дымок от гильзы, что скатывается с одеяла на пол. Блять. – Если после терапии ты будешь всё также нести эту херню – я подам на развод. От одной мысли, что Джимми предпочёл смерть жизни вместе с Кёрли выворачивает кишки. И при этом потерять Джимми для Кёрли всё еще что-то немыслимое – глупость и бред, будто бы супруг стал жизненно важным органом или дозой обезболивающего для умирающего. Джимми был тем куском искренности, которого никогда не было у самого Кёрли. – Хорошо. Терапия на два месяца, после – решим. Кёрли не говорит категоричное “Нет. Никакого развода” и это, кажется, первый шаг к свободе. Джимми бы хотел дышать спокойно, без мыслей о том, что дома его ждёт очередной скандал о том, что он посмел постоять рядом с кем-то. Хотел бы жить, а не существовать ровно до того момента, как снова его подтолкнут к краю. Он смотрит на Кёрли, на его силуэт. И он кажется ему чёрной дырой на фоне светлого неба. Но есть в этой дыре что-то светлое. Джимбо прикрывает глаза, откидывается на кровать. Но Кёрли из палаты не выгоняет.

***

В кабинете психолога странно. Фотографии на сайте показывали семейные пары, сидящих рядом, обнимающихся, плачущих. Они с Кёрли сидят на разных сторонах дивана. Как можно дальше, словно они совсем чужие друг другу люди. Джимбо поджимает губы. Найти психолога, который бы не рассказал журналистам о том, что происходило в кабинете, было сложно. К сожалению, врачебная тайна была для многих пустым звуком, а они, как одна из последних сенсаций последних месяцев, могли бы стать неплохим способом прославиться и получить неплохие деньги от газет. Кёрли никогда не бывал в подобных местах – никогда не верил, что все эти "психологи" делают хоть что-то, кроме выкачивания денег и распространения слухов, и даже сейчас относился к происходящему больше как к прихоти Джимми, чем как к острой необходимости. Этому психологу пришлось подписать много документации о неразглашении – давно знакомый и проверенный адвокат крепко держал того за горло, не давая сболтнуть лишнего о сеансах. Кёрли не смотрит ни на Джимми, ни на психолога, разглядывает собственные ладони с заметной скукой. Джимми ведёт взглядом по стенам. Говорить сложно. Но они оба тут. И это уже что-то. – Я не чувствовал себя любимым человеком. Скорее собственностью, – он всё ещё хрипит. И сейчас это ощущается почти благословением – не говорить в полный голос, – любимой игрушкой. Кёрли не слышал ни одного моего “Нет”. Хочется выдрать на диване? Пожалуйста, зачем спрашивать о моём желании. Сходил с кем-то посидеть в бар из знакомых – сразу скандал и “Ты мой муж”. Джимми морщится, почти болезненно. – Зато как драть девчонок на нашей кровати, так о браке можно и забыть. Не понимаю зачем он нужен был вообще. Лучше бы умер. Слушать чужие обвинения неприятно, но он не перебивает, ждёт своей очереди, проявляя уважение. Он в целом стал куда смирнее после... Взгляд цепляется за нитку шрама, что змеится по лицу Джимми – мимика и внешность искажены минимально, и с такой травмой это и правда чудо. Кёрли не отдаёт себе отчёта в том, почему его это так волнует – Джим же, по сути, сам виноват в этих швах. – Я бы не назвал это "принуждением", – голос стал чуть более прокуренным, и скоро это может стать проблемой, – как ты предполагаешь в своих словах. Я ни разу не поднял на тебя руку, и откуда мне было знать, что ты не просто упрямишься, как обычно? Чужие слова оседают на коже неприятной липкой коркой. Джимми хочется от них спрятаться, закрыть уши или снова выстрелить себе в лицо. Лишь бы быть как можно дальше от тех слов, что говорит Кёрли. Он слышал их множество раз – ещё тогда, в первые разы. Почему-то Кёрли был уверен, что Джимбо упрямится, хотя тот каждый раз говорил “Нет”. Каждый раз уходил из рук, лишь бы не чувствовать чужое желание. Он морщится, снова. И прячет лицо за волосами – постричься он так и не смог. Те стали для него своеобразной границей. Руки мелко дрожат, и он перебирает пальцы. Привычное раздражение клокочет в горле, и Кёрли приходится на секунду остановиться, чтобы не перейти на грубость. – Я... _Тогда_ я был зол. Надеялся хоть как-то выбить из тебя эмоции, а не пустой рыбий взгляд в ответ, – взмах рукой, будто мужчина пытается поймать слова, – и отомстить за то, как ты смеёшься и улыбаешься с другими, но никогда – со мной. И Кёрли понимал, что предает брак, инициатором которого он и был, но не мог отказаться от быстрого способа получить любовь и обожание, которые не мог получить от Джимми. Будь он романтиком, сказал бы, что это игра в "безответную любовь". Глупости, конечно. – Ты сам согласился выйти за меня, Джим. – Я был влюблен в Аню, – признание даётся легко. Куда легче, чем всё то, что он говорил Кёрли до этого, – ещё тогда, на съемках. Думал пригласить её на свидание. Но меня перехватил ты. Как думаешь, могло ли мне понравиться то, что ты сделал тогда? Ему стоило доложить начальству. Обратиться в суд и выпросить запрет на приближение. Но он не стал. И это было первой ошибкой. Он не взял ответственность за происходящее в свои руки. – Думаешь у меня был выбор? – Усмешка перекашивает уголок губ, и Джимбо сутулится, словно желая спрятаться, – когда я заболел и перестал отвечать тебе на сообщения, ты нашёл мой адрес и не уходил из квартиры. Что было бы, откажи я тебе в браке? Какой вообще у меня был повод улыбаться? Чужие слова – пощечиной, пробирающей до дрожи, до тревожного комка в животе. Хочется заткнуть Джимми, стукнуть кулаком по столу, начать кричать, лишь бы тот замолчал. Кёрли не боялся осуждения врача, но боялся того, как каждое слово взрезало абсцессы где-то глубоко в мозгу, заставляя задумываться, как в обратной перемотке прогоняя время совместной жизни, вплоть до первой встречи. Джимми зацепил его сразу – прямолинейностью и острым, колючим взглядом. Он стал личной одержимостью, не просто очередной вершиной, на которую надо вскарабкаться, или пунктом в списке "побед", но глотком свежего воздуха. Который, ко всему прочему, напрочь его игнорировал. Только его, из всей команды актеров. Кёрли бесился, отвыкший от того, что что-то может не достаться ему по щелчку пальцев. И просчитался, выбрав другой путь действий. Проебался по полной, если точнее. Как только Джимми стал его хоть немного, Кёрли был готов сделать всё, чтобы тот остался, с каждым днем ощущая, как тот ускользает сквозь пальцы, словно вода. Тот поворачивает лицо, смотрит на Кёрли и улыбается. Но голос звучит почти мёртво. – Ты меня шантажировал фотографиями. Это тоже ты считаешь флиртом? Думаешь мне это нравилось? Кёрли смотрит на чужую сгорбленную фигуру, морщится, как от боли. – Я знал, что ты уйдешь, если я только немного ослаблю хватку. И надеялся... Удержать, – мужчина смотрит в ответ, болезненно и разбито, – даже если знал, что тебе это не понравится. Потому что Кёрли мог сколько угодно прикидываться твердолобым бараном, но идиотом он никогда не был. И держался за того, в кого впервые за жизнь влюбился, мертвой хваткой, в привычном собственничестве не желая терять то, что от самого начала считал своим. – Я курить. Пятиминутный перерыв, – Керли хлопает себя по карманам, выуживая куда более дорогие теперь сигареты, и направляется к двери. Бросает короткий, наигранно вежливый взгляд, – док. Джимми. Дверь прикрывается слишком резко. Может, в этот раз стоит выкурить две.

***

Кёрли заглядывал в это кафе пару раз – ещё до того, как стал достаточно известным актером, его старая квартира была совсем неподалёку. Это после нескольких удачных фильмов он взлетел достаточно, чтобы ходить по дорогим ресторанам, сверкая улыбками караулящим репортерам. Это место казалось идеальным для "первого свидания". Держаться здесь непринужденно казалось легче, и мужчина пару раз задумывался, что тот Кёрли, только-только выпорхнувший из актерской школы, понравился бы Джимми куда больше. Кёрли тянет через трубочку карамельный раф, сладкий до того, что вкус кофе едва ли чувствуется, и смотрит на сидящего напротив Джимми с веселыми искрами в глазах. Они едва ли общались так спокойно и долго хоть раз за последние несколько лет. И то, что происходит сейчас, ему определённо нравится. Он, кажется, периодами забывает дышать, боясь спугнуть. Потому что Джимми, после всего, следовало оформить запрет на приближение через суд. А не давать ему еще один шанс. Но они здесь, после долгих месяцев терапии, в попытках собрать хоть что-то. Даже если сам брак все равно развалится, Кёрли, наверное, будет приятно знать, что они останутся хотя бы друзьями. Что его не будут проклинать, хотя мысль о том, что Джимми его оставит, все ещё горько-болезненная, пускай он и ходил на отдельные сессии с психологом на этот счёт – по иронии, он едва ли сможет остаться с Джимми, если не будет готов его отпустить. В кафешке на окраине удивительно уютно. Джимбо давно не выбирался в такие, да и, кажется, не был в них со времен актёрской академии – после работы он предпочитал бары или рестораны, а никак не что-то…такое. Да и в тех почти не бывал, потому что Кёрли устраивал скандал, стоило только почувствовать на коже супруга чужой одеколон. Даже если это были простые дружеские посиделки. Словно птица в очень дорогой клетке, которой обломали крылья в попытках удержать в руках, чтобы погладить. Он ведёт взглядом по обшарпанным стенам – тут явно не делали ремонт очень и очень давно, но это было даже мило. Психолог посоветовал налаживать контакт так, словно они и не были знакомы. Словно не было тех лет тихой ненависти и ненормальной, извороченной любви. Кёрли пригласил его на свидание. На самое обычное свидание, которых у них не было и в помине. Ни разу. Были подарки, были поцелуи и секс, но ни разу – простых прогулок или просмотров фильмов. И сейчас это странно. Но Джимми оценил старание. Кафешка уютная, но очень старая. Тут никто их не узнает, не станет задавать вопросов или цепляться к тому, как выглядит лицо Джимбо. И это тоже приятно. Как и вкус кофе на языке. Кажется, вкуснее этого он никогда ничего не пил. Или в больнице просто кормили так отвратно. Они сидят по разные стороны столика и не касаются друг друга, но разговаривают. – Между прочим, я не видел вообще ни одного фильма с тобой до того, как нас не назначили на один фильм, – Джим отфыркивается, крадёт из чужой тарелки круассан, – насколько могу судить, тебя в одни фильмы про ковбоев и пихали. Не в моем вкусе. Как и Кёрли, если честно, но вот они здесь. Количество круассанов на тарелке уменьшается, но Кёрли милостиво не замечает, только смешливо фырчит на чужое замечание. – Я просто однажды удачно попал в роль, еще в молодости, сразу после выпуска. Дикий Запад, перестрелки... Но у меня еще был фильм про шпионов, и короткая роль в боевике, – мужчина ловит себя на том, что пытается совсем по-мальчишечьи похвастаться, и тушуется, – у тебя тоже специфичная фильмография. Психологические хорроры это, конечно, интересно, но... Не для всех. Он всё еще помнит тот трепет, когда впервые увидел себя на большом постере – сердце тогда сделало кульбит, забилось где-то в горле. Кёрли чувствовал себя на вершине мира тогда. Это после все превратилось в рутину, состоящую из сьемок, лицемерных улыбок и похвалы, и попыток влиться в шумный и грязный мир селебрити. Он научился получать то, что хочет, всегда. А теперь он здесь. – Самое то для тебя, не находишь? – Джимми коротко смеется, хотя голос всё ещё хрипит и горло неприятно саднит – вряд ли он восстановится полностью когда-либо. И от того что-то неприятно скребётся под сердцем. Мысль, что Кёрли и правда постарался его вытянуть, даже несмотря на то, что это было простое эгоистичное желание не потерять свою собственность. Он не спрашивал, сколько денег ушло на всю терапию. И сколько уходит до сих пор – пока что Джимбо не мог работать, а потому финансами распоряжался Кёрли. И это тоже была зависимость, но он не давал себе слишком много об этом думать, – я вообще удивлен, что тебя позвали сниматься с нами. Фильмография не та. Джимми жмурится чуть, невольно вспоминая, что произошло на съемках, но не поднимает эту тему, лишь откусывает немного от круассана. Рот до сих пор открывать достаточно широко было неприятно и приходилось по большей части отщипывать маленькие кусочки. Из чужой тарелки, почему-то, вкуснее. Впервые между ними нет напряжения. Даже если происходящее кажется чем-то непривычным. Джимми усмехается уголком губ. Кёрли, кажется, на секунду подвисает, слыша чужой смех, теплый, как треск дров в камине. Он, кажется, ни разу не слышал его так близко и вживую – Джимми шутил и смеялся с ребятами на съемочной площадке или когда разговаривал по телефону, но никогда – рядом с Кёрли. Пару раз, в чем он не признается даже себе, Кёрли залезал на ютуб в поисках фрагментов интервью или фильмов с Джимми, просто чтобы посмотреть на него живого, улыбчивого, пускай и язвительного. А после, вновь и вновь пытаясь вывести мужа на эту живость и эмоциональность. Иногда теми способами, о которых теперь тошно говорить – стоит только вспомнить, как Джимми описывал свои чувства и эмоции в кабинете психолога в ответ на действия Кёрли. Ему с самого начала стоило понять, что пойманная насильно птица никогда не будет петь в клетке так же, как пела на свободе. Он вновь коротко улыбается, до тонких лучиков в уголках глаз. – У меня была роль улыбчивого и бравого красавца-шерифа до этого, и по духу он вполне подходил... Красавцем я проходил недолго, правда – больше куском мяса в бинтах. Жуть. Кёрли казалось, что своего персонажа он понял хорошо – эдакая идеальная картинка, за которой капитану Тулпара удобно прятать любые переживания, и политика невмешательства, чтобы эту картинку не рушить. Что-то знакомое, и Кёрли надеялся, что все это получилось передать и на экране, несмотря на малое количество реплик. – А я люблю психологические хорроры, – они никогда не говорили о вкусах. Единственное о чём Джимми точно знал – Кёрли любил брюнеток. А теперь они знакомятся так, словно между ними не было нескольких лет брака, – чем-то напоминают детство. Как бы это не звучало. Пальцы задумчиво стучат по столешнице, и момент хочется запомнить навсегда – впервые рядом с Кёрли спокойно, и это ощущается чем-то приятным. Джимми и сам помнил, как впервые снялся в каком-то низкобюджетном хорроре. Помнил, что было _весело_. И впредь искал роли, что приносили бы ему интерес. Роли злодеев зачастую были прописаны настолько хорошо, что он мог их анализировать. Разбирать, как задачку. Кёрли откусывает большой кусок от какой-то сладкой выпечки – он привычно набрал много всего и сразу. Тонкое тесто тает во рту, и от его сочетания с кисловатой ягодной начинкой хочется мычать, и Кёрли довольно жмурится, медленно прожёвывая. – Звучит и правда... специфично, – мужчина приподнимает брови, не уверенный, что вообще можно сказать в этой ситуации. Желание написать паническое смс психологу с уточнениями по этой ситуации с каждой секундой всё сильнее, – за тобой в детстве гонялись с бензопилой наперевес или?.. Шутка корявая и неловкая – Кёрли точно знает, что в фильмографии Джимми ужасы были другими – маньяками оказывались самые близкие, а сцены были жестокими и давящими на мозги. Совсем не то, что любил смотреть на досуге Кёрли, и от того сравнение с детством чуть напрягает. – Не бегали. Но атмосфера в квартире была примерно такой же, – Джимбо просто пожимает плечами, кладёт руку ближе к чужой тарелке, словно раздумывая о том, что выкрасть в этот раз. Но так и оставляет её просто лежать. – Жуть, Джимбо. Не комментирует больше, не зная, должен ли он сочувствовать или просто замять явно болезненную тему. – Мне родной дом всегда напоминал бизнес-офис. Хайтек и минимализм, взгляду зацепиться не на чём. Маленький кусочек прошлого в ответ, потому что это кажется честным. – Можем глянуть пару фильмов…как-нибудь, – это небольшой шаг навстречу. Такой же, как сделал Кёрли, ходя на терапию, не наорав за слова, что слышал каждый приём, – правда не уверен, насколько хороша была моя игра в те годы. Лицо у меня было деревянное. А сейчас, с шрамами, наверное, и того хуже. – Можем. Я давненько не смотрел ничего, всё времени не было, – осторожно, непринужденно, будто Джимми – редкая бабочка, которую не хочется спугнуть, – и да ладно, в моем первом фильме кадр чаще попадал на задницу в обтягивающих ковбойских штанах, чем на моё лицо, так что судить не буду. Слава богу, мои родители этот фильм не видели. Как и все остальные, но это те мелочи, с которыми легко смириться. Кёрли и без этого научился добывать любовь и обожание фанатов, которых хватало с лихвой. Мгновение кажется мягко-тёплым, таким, словно старая фотография, что ты нашёл на полке, забыв когда-то давно. Или как старый фильм, что всё равно остаётся любимым даже сквозь года. У Джимми таких воспоминаний было крайне мало, и то почти все были стёрты годами брака. Сейчас же он осторожно следит за чужими действиями и впервые не видит в них угрозы. Попыток удержать. Кёрли смотрит на него мягко, спокойно, без этого удушливого, как удавка, желания. Джимми не понимал, почему именно он. Кёрли казался идеальной картинкой. Той, на которую повелась бы любая девушка, стоило бы только немного поманить. Но сидя на небольшом диванчике в кабинете психолога, мысль о том, что скрывалось за этой картинкой пришла сама. Желание получить одобрение. Кёрли не учили любить. Да что там, никого из них не учили, и если Джимбо знал, что любовь заслужить насильно нельзя – примером тому послужил отец, что всё равно считал его неудачником – то Кёрли любили за его роли фанаты. И, кажется, он решил, что также легко будет и в других аспектах. Про семью они не говорили до сих пор – сначала надо было разобраться в том, что они наворотили в браке. Точнее в той жалкой иллюзии, что называлась браком, но им не являлась. Взгляд всё также на чужом лице, и кажется, это самый долгий их зрительный контакт. Раньше Джим предпочитал уводить взгляд, лишь бы не чувствовать эту липкую гниль, что скатывалась зашиворот. – Даже в том фильме фанаты оценили твою фигуру, хотя появился в полный рост ты всего пару раз, – весёлое фырчание, – смирись. Это участь красавчика. Хотя я слышал от Дайске, что на форумах кому-то ты понравился и в виде обгоревшего куска мяса. Фрики. В уголке чужих губ – пара крошек, и это кажется чем-то настолько мягко трепетным, что у Кёрли непривычно щемит сердце. Раньше он не замечал таких мелочей в своем супруге, и вообще, кажется, предпочитал не вглядываться в детали. И раньше он бы без сомнений потянулся, чтобы небрежно их стряхнуть, может, провести большим пальцем по губам, а теперь едва ли сможет так легко нарушить чужое личное пространство. Вместо этого указывает жестом – ловит чужой взгляд, молча тычет пальцем в уголок собственных губ, чтобы не перебивать посреди разговора. Кёрли опускает руку на стол и чувствует чужое тепло преступно близко – одно легкое движение в сторону, и коснешься кожи. Легкое движение, которое Кёрли себе теперь не позволяет. – Фрики, – морщит нос, чуть высовывая язык, случайно озвучивая чужую мысль, – я выгляжу как отбивная. Соглашусь лишь с тем, что комбинезон мне шёл, хоть и был тесноват. Вряд ли сценаристы хотели сколотить кассу на фансервисе, сюжет этого не предполагал. Но фанатам хватило и этого, кажется. Под чужим взглядом Джимми стряхивает с уголка губ крошки. И быть настолько уязвимым рядом с Кёрли впервые не кажется ошибкой. Они и правда словно изучают друг друга с нуля: да и если быть честными друг с другом, раньше ничего подобного и не было. Они не разговаривали так, не проводили время, как пара. И даже те ухаживания со стороны Кёрли были не более, чем попытками подманить птицу в капкан. Сейчас даже такие мелочи, как чужое тепло совсем близко, ненавязчиво согревающее, кажутся чем-то особенным. Звенит входной колокольчик, но Джимми не переводит взгляд с чужого лица, лишь смешливо жмурится на чужие слова. Людям и правда иногда заходили слишком странные вещи, но им ли их осуждать? Они сами – переломанные множество раз. И сейчас пытающиеся склеить из этих обломков хоть что-то. – Скажи спасибо, что тебя не зовут в слащавые сериалы. Хотя, наверное, Кёрли бы понравилось. Раньше бы понравилось, пока они не стали выстраивать из этого подобия брака что-то настоящее. Кёрли выглядит позабавленным. – Погоди, тебя звали? С твоими фильмами с мрачным артхаусом? Хотя, на мрачного таинственного красавчика ты вполне тянешь... Навроде того бледного вампира. Это почти заигрывание, но настолько мягкое и по-подростковому невинное, что Кёрли и сам удивляется, откуда вообще смог достать такую свою черту. Может, место навевает. Или искреннее желание понравиться, к которому он впервые прикладывает усилия. – Может, сценаристам понравился мой образ плохого парня, – Джимми пожимает плечами, аккуратно подтягивая мизинец к чужой руке. Ненавязчивое прикосновение к коже, осозаннное. Он всегда сможет убрать руку, теперь Кёрли вряд ли его удержит. Не после того, что было. Взгляд смещается на окно, за ним – светлый день. И впервые на душе тоже светло, пусть даже пока всё очень и очень сложно. Им обоим придётся нести ответственность за свои поступки. Кёрли – за то, что натворил, Джиму – за шаг навстречу, – хотя сейчас вряд ли меня будут звать в мелодрамы. Не с его лицом. Но чужое мягкое заигрывание не кажется чем-то липким, и Джимбо позволяет себе чуть улыбнуться. Небольшое касание прошибает зарядом тока по позвоночнику, и у Кёрли, кажется, краснеют кончики ушей. Он не перемещает руку, не отдаляясь и не приближаясь, но смотрит на очертившийся солнечным светом профиль с непонятной ему самому трепетной теплотой. И не может не улыбаться в ответ.

***

Кёрли боялся говорить вслух, но, кажется, всё потихоньку налаживалось. Не было недосказанностей, ревности и боли, лишь осторожные шаги навстречу. Кёрли все чаще думал, что не заслуживал. Пару раз даже рвался сам подать на развод, _отпустить_, но не хотел снова решать за Джимми. Тот, кажется, и правда решил дать ему еще один шанс. Либо святой, либо совсем свихнувшийся. Мегаполис который день не радует хорошей погодой, почти тропические проливные дожди превращают широкие дороги в шумные реки, и любая прогулка грозит превратиться в занятие экстремальным спортом. Из парка они возвращаются вымокшими до нитки, но довольными – вся романтика улетучилась после того, как мелкий дождик превратился в ливень, но бежать по лужам, пытаясь закрыть сломавшийся от ветра зонт, было и правда весело. Коврик в коридоре нещадно намокает, и Джимми – точно такой же промокший. Кажется, даже до белья, но это не доставляет ему большого дискомфорта. На губах весёлая улыбка. Куда менее яркая, чем была годы назад, но улыбка. Теперь прогулок у них стало гораздо больше – они то и дело выбирались в город, узнавая заново не только друг друга, но и его. Находя новые места, что заполняли пустоту, что была между ними. Каждая прогулка, каждое свидание – маленький шаг. Они всё ещё ходили на терапию и, кажется, всё становилось спокойнее. – У меня ботинки хлюпают, – Кёрли встряхивает мокрыми потемневшими кудряшками, – пойду чай поставлю. Найдешь сухие вещи? Джимбо трясет головой совсем по-собачьи, стряхивая с волос воду. Теперь они проводили куда больше времени вместе, но при этом Кёрли всё чаще отпускал мужа куда-то одного – не было больше этого ненормального собственничества. Не было попыток узнать, к кому тот собирается в гости. Общение с кем-то, кроме Кёрли, помогало восстанавливаться скорее. Пропавшее чувство контроля, позволило расслабиться. – Да, конечно, – кивает, невольно жмурясь до маленьких морщинок в уголках глаз, – в шкафу, насколько помню, осталось печенье. Теперь они и в магазины ходили вместе, а не по-отдельности. И это тоже было ново. Капли с чужих волос попадают на лицо и Кёрли смешливо морщит нос, прикрываясь рукой. – Джимбо! Мужчина разувается, там же оставляет мокрые носки, шлепая мокрыми босыми ногами до кухни. Холодная вода неприятно стекает за шиворот с длинных прядей, и Кёрли отжимает их над раковиной – похоже, пора стричься, а то совсем скоро он будет похож на хиппи. Ущерб образу, как ни крути. Чайник – пузатый и металлический, со свистком, приземляется на плиту. Электрический был бы практичнее, но этот казался кусочком чего-то уютного. Шуршащая упаковка печенья находится в одном из шкафчиков, вместе с ней Кёрли выставляет на стол сахар, без которого считает чай горькой жижей. В спальне они не спали первые месяцы, и вернулись в неё только недавно – Джимми спал на диване, а Кёрли на раскладушке в кухне. Как можно дальше друг от друга. И только недавно вновь оказались в одной кровати. Без пошлостей, с подушкой между ними, но рядом. В шкафу прибавилось мешковатой одежды, закрытой, но Джимми выбирает футболку, не особо задумываясь. Также не задумываясь он кидает её на плечо, направляясь в кухню. Сначала надо хотя бы немного просохнуть волосами, а то на воротнике останутся следы. – Я надеюсь, что у нас осталась заварка. Не помню, чтобы мы её брали в прошлый раз. – Заварка... Заварка. Если её нет, придется пить кипя... Кёрли поднимает голову и замирает, в упор глядя на Джимми. Тот, похоже, теперь чувствовал себя куда комфортнее, раз спокойно стоял перед Кёрли без футболки. Что не скажешь о самом Кёрли. Мужчина бледнеет, цепляясь взглядом за вереницы шрамов. Тех шрамов, которые Джимми нанес себе сам. Из-за того, что брак с ним, с Кёрли, был куда невыносимее физической боли от порезов. Нужно что-то сказать или что-то сделать. Кёрли хлопает себя по карманам в поисках пачки сигарет и вместо них достаёт промокшее бумажное нечто, четырхаясь. На Джимми он старается не смотреть, но белесые полосы отпечатываются на изнанке век. Кёрли помнит чужую кожу без них – ровную и мягкую, солоноватую под губами. Помнит, как впервые увидел воспаленные, глубокие разрезы. Помнит, как язвительно высмеивал такую опасную и глупую попытку привлечь внимание, внутренне содрогаясь от видимого под кожей мяса. Джимми не понимает, что не так, пока не вспоминает как выглядит его кожа. Он не забыл о шрамах – видел каждый день в зеркале, как и швы, покрывающие запястья и лицо. С такими только в хоррорах и играть, благо фильмография у Джимбо была соответствующая. Он смотрит в чужое лицо и видит то, что не видел ни разу за время их “отношений”. Он видит раскаяние. И это что-то задевает внутри. Возможно, те маленькие ростки чего-то тёплого по отношению к тому, с кем изначально они не должны были быть вместе. Возможно, выбери Кёрли тогда иной путь, выбери тот действовать _мягче_, Джимми бы и оттаял. Кёрли решил колоть лёд, разламывая его на маленькие куски. И от того ничего не осталось, и от Джимми, кажется, тоже. Остался только остов костей, на который постепенно вновь нарастает мясо. – Мне жаль. Хрипло, тихо и жалко. Будто это может хоть что-то изменить. Будто такое вообще возможно простить. Кёрли сжимает в пальцах промокшую пачку сигарет, смотрит побитой собакой, зависая между желанием сбежать и упасть на колени. И делает шаг ближе. Еще один, сокращая расстояние. И правда по глупому, словно в мелодраме, опускается на колени, просто не зная, что он еще может сделать. Не понимая, как такое можно простить. – Мне... жаль, Джим. Джимми удивленно приподнимает брови, губы сами по себе складываются в букву “О”, когда Кёрли опускается перед ним на колени. Кёрли. Который был горделивым настолько, что никогда раньше не сомневался в том, что он делал. Никогда. Даже когда Джимми орал на него после очередной пьянки, закончившейся запахом чужих духов на коже. В свете софитов Кёрли выглядел уверенным. Сейчас он выглядит разбитым, посеревшим. И Джимми не знает, что сказать. Потому что простить было сложно. Забыть же было невозможно. Они и не забудут, но, возможно, смогут с этим жить. Теплый воздух кухни сейчас кусает холодом. Стоять на коленях непривычно, и, к тому же, должно ощущаться унизительно, особенно для Кёрли. Но он теперь, кажется, хоть всю жизнь готов стоять перед Джимми на коленях. Никакая гордыня не смогла бы пережить вида пробитой пулей головы. По его, Кёрли, вине. Вина, вина, вина, по кругу в голове все месяцы терапии, с каждой секундой осознания последствий своих действий. Кёрли никогда не считал себя злодеем, не действовал с целью причинить вред. Просто до последнего считал, что такие методы, пускай и грубы, но приемлемы. Даже когда видел, что Джимми от них плохо. Это было сложно объяснить как психологу, так и самому себе – он ведь просто не хотел, чтобы Джимми ушёл. Джимбо аккуратно поднимает ладони, кладёт на чужие щёки, мягко касаясь отросших кудряшек. – Я знаю, – тихо, также хрипло. И он и правда знает. Видит это в каждом аккуратном шаге, что они делают друг другу навстречу. Тепло чужих ладоней кажется спасительным. Мужчина поднимает голову, щекой прислоняясь к колену, разглядывает лицо, что выглядит куда живее сейчас, чем за годы брака до этого, несмотря на линии швов. Кёрли прижимается губами сквозь ткань в слишком простом и невинном жесте после всего, что между ними было. – Спасибо. Тихо, почти одними губами, надеясь, что Джимми расслышит. Вот так, это куда искреннее любых извинений. Не попытка прикрыть словами свои поступки, но благодарность за то, что его супруг нашёл в себе силы на прощение. Чайник на плите закипает, разгоняясь до громкого свиста, разбивая болезненную трепетность момента. Ему вторит стук крупных капель разыгравшегося дождя, и Кёрли чувствует себя куда счастливее в своих промокших насквозь шмотках, чем в дорогих костюмах на очередном званном ужине или премьере фильма.

***

Сидеть рядом с Кёрли под боком и не чувствовать себя загнанным в угол – странно. Джимми забыл, что тихими вечерами в квартире можно наслаждаться, а не чувствовать себя одиноко в месте, что должно было быть твоим домом. Им следовало развестись. Это была простая истина, которую Джимми понял в тот момент, когда увидел, как Кёрли лежит с какой-то девчонкой в их постели. В тот момент, когда пропасть между ними стала почти пустотой космоса. Но что-то постепенно налаживалось. Сложно, со скрипом, потому что с самого начала между ними не было той любви, что была между нормальными возлюбленными. Им пришлось любить заново. Кёрли же учиться прислушиваться. И сейчас Джимми был благодарен тому за то, что он пытается. Мерцание экрана почти убаюкивает, и Кёрли сползает по дивану ниже, подпихивая под голову подушку: – Она бы ещё сильнее брови заломала, а. Нельзя было кого-то получше на роль найти? Ворчит тихо, тем не менее, продолжая смотреть. Кёрли не любил фильмы так же, как главный инженер не может смотреть на Нью-Йоркские высотки – любое ремесло перестает восхищать и быть цельным, когда ты знаешь его изнутри до последней спайки и шурупа. Но смысл не в самом просмотре, но в том, с кем он почти кидается попкорном (приготовленный в микроволновке вкуснее покупного) в экран на особенно глупых моментах. – Джим, если ей платят больше, чем нам – я расплачусь прямо здесь. Это тоже было частью терапии – проводить время вместе, как семья. Они не делали этого раньше, хотя были в браке довольно долго. Но только сейчас этот брак, кажется, перестал ощущаться формальностью. Или еще одним рычагом манипуляций. Кёрли до сих пор избегал слово "муж", которое слишком часто использовал неправильно до этого. Ощущать себя идиотом было неприятно, но, должно быть, полезно. Шрамы на лице Джима хорошо поджили, до тонких белых линий-спаек, а протез глаза был почти неотличим от настоящего, но они всё равно служили постоянным напоминанием. Джимми тихо смеется, и это тоже странно – свободно выражать позитивные эмоции рядом с тем. Мужчина мягко жмурится, кидает попкорн в рот. – Не думаю, что гонорар был большой. Её лицо мне незнакомо, а значит после этого фильма её карьера загнулась. Взгляд цепляется за чужое лицо, и Джим замирает, впервые рассматривая, кто достался ему в мужья. Рассматривая не с целью найти изъян, а с целью просто полюбоваться. Этот момент кажется настолько хрупким, что Кёрли боится лишний раз шевельнуться или посмотреть, только греется в этом чувстве чужой симпатии, не понимая, как раньше не замечал её отсутствия. Может, просто не знал, что такое бывает. Он подпирает щеку рукой, вглядываясь в кукольное лицо актрисы на экране, чуть морщась: – М, согласен. Не видел её дальше этого ромкома. Я бы после такого тоже с позором ушел из кино. Он смеётся в ответ, запрокидывая голову, тоже тянется за попкорном, случайно сталкиваясь с чужой рукой, задерживая её чуть дольше, не перехватывая ладонь, но просто соприкасаясь пальцами перед тем, как забрать целую горсть попкорна. От неудобного положения полулёжа затекает спина, и Кёрли потягивается, прогибая спину до хруста, и одергивает задравшуюся домашнюю футболку. И кажется, это вообще футболка Джимми. В голове – ворох мыслей, спутанных, странных и непонятных. Джимми не понимает, чего смущается больше – странного ощущения покоя или того, как обнажается чужая кожа. Он видел Кёрли голым множество раз – и ни разу по своей воле. Сейчас это больно колет, но не более. Они оба старались и делали шаги навстречу. Джим отставляет тарелку с попкорном на журнальный столик. И не знает, кого он боится спугнуть сильнее – себя или Кёрли. Тот в первые разы после приёмов психолога и вовсе дёргался от него, как от прокажённого. И, как бы ни были его прикосновения Джимми противны, он к ним привык. Привык ощущать себя собственностью. И сейчас, имея право выбора, мужчина не знал, что делать. Не знал, но поддавался внутреннему импульсу. Он склоняется ближе к Кёрли, кладёт одну ладонь на чужой живот, чувствуя, как по пальцам бегут мурашки от контакта с кожей. Кёрли, кажется, и правда почти засыпает – сюжет довольно скучный, а рядом с Джимми – так непривычно уютно, что он не может противится и чуть прикрывает глаза. Раньше рядом с Джимом он всегда был настороже, как зверь, что пытается удержать трепыхающуюся добычу в лапах, пока та раздирает шкуру в ответ. Их отношения и правда напоминали постоянную борьбу, от которой они оба уставали. Джимми замыкался, а Кёрли искал способы расслабиться. Ничего хорошего из этого не вышло. И сейчас не получается не вспоминать последствия своих решений. Он упускает момент, когда Джимми оказывается ближе, и удивленно вздрагивает, ощущая касание ладони. – Руки замерзли или?.. Договорить Кёрли не успевает – тихо выдыхает, ощущая осторожный поцелуй, боится дышать почти, боится навредить. Лишь чуть сильнее приоткрывает губы, коротко улыбаясь. Вес на коленях знаком, приятен, и Кёрли скучал. Но сейчас всё иначе, и под сердцем – трепетное чувство, что подпитывается взаимностью. Это страшно. Задумываться о том, что теперь Джимми и правда испытывает чувства к тому, кого раньше почти ненавидел. Пальцы мягко ведут выше, оглаживают литые мышцы и Джимми аккуратно пересаживается на чужие бёдра, чтобы было удобнее. – Можно руки на талию? Шепотом в губы, уточняя. Понимая, насколько это важно теперь. Чужой вопрос приятно греет. Раньше Кёрли не спрашивал так. Раньше на любое “нет” тот отвечал едким смехом, считая, что Джимми просто ломается. Считая, что колючки, что тот выставляет в качестве защиты, лишь дерьмовый характер. Но сейчас этих колючек нет вовсе. Есть лишь мягкий, чуть уставший, взгляд карих глаз (пусть один из них и заменен протезом), которыми Джим смотрит в чужое лицо. И в темноте не видно, но у него краснеет даже шея, потому что настоящую нежность он любил куда больше, чем лживую. – Можно… Таким же шёпотом, словно боясь, что скажешь громче, и собственная храбрость вмиг испарится, оставляя после пустоту. Он сам жмётся ближе, сам ёрзает на бёдрах, устраиваясь удобнее. И это тоже странно, потому что Джимми никогда не хотел Кёрли так, что внизу сводило жаром. Хотело лишь тело, каждый раз подставляя его перед тем, кто никогда не получал отказов. Ладони опускаются на талию, осторожно, чтобы не спугнуть, гладят большими пальцами, выводя круги. Это не наигранная нежность, и это сложно – вот так открыто показывать свои чувства, а не прятаться под солнечными улыбками и выверенной до последнего дюйма идеальностью. – Спасибо, Джим. Не только за разрешение касаться, но за всё, что Джимми смог простить. За то, что разрешил остаться рядом, хотя проще было оставить Кёрли, развестись, найти для себя кого-то получше. Кого-то любящего. Джим ведёт под футболку и второй рукой, коротко царапает ногтями. И вновь целует, мягко, неторопливо, позволяя им обоим прочувствовать. Ладони скользят выше по спине к лопаткам и плечам, и Кёрли тихо мычит в поцелуй, ощущая царапины на коже. Отвечает – осторожно, едва касаясь. Прикрывая глаза, как смущенный подросток, потому что любовь куда интимнее голого желания. От чужих прикосновений Джимми впервые не дёргается. Хотя липкие мурашки всё равно бегут по коже, оседая на пояснице. Он помнит как эти руки умеют удерживать. Помнит и то, как Кёрли вжимал его в зеркало на одной из номинаций, трахая, как последнюю шалаву. Как не спрашивал о том, приятно ли Джиму всё происходящее. Но сейчас между ними нет той выстроенной Джимом границы. Между ними сейчас что-то, напоминающее настоящую любовь и это странно – ощущать её после ненормального желания обладать. Ему кажется, что на коже рядом с шрамами от лезвия – следы от чужих пальцев, вплавленные, как особый узор. Джимми прогибается под чужими руками, как десятки раз до этого, но сейчас он куда отзывчивее. Тихо скулит в ответ, немного кусает за губу, отвыкший вовсе от нормальной близости. От того, что партнёр может тобой интересоваться. Пальцы скользят ниже, мягко обводят низ чужого живота и Джимми впервые хочется Кёрли. – Наша актёрская игра была бы явно лучше, чем её. Джим тихо смеётся в губы. Обводит подушечками край пижамных штанов – и те, кажется, тоже его. Словно Кёрли пытался почувствовать его присутствие хотя бы так. – Шутишь что ли? Не просто лучше – этот фильм бы Оскар получил. Он не льстит себе или Джимми – количество их фанатов говорило само за себя. Многие были в восторге от того, что они заключили брак, но восторга бы поубавилось, знай они с самого начала, что происходило за закрытыми дверьми, и что приходилось терпеть Джиму. Теперь Кёрли часто думал, как всё сложилось бы, реши он ухаживать тогда, а не действовать силой. Может, чужие запястья были бы чистыми, а глаза – одинаково зрячими. Мужчина жмурится, заводится с полоборота просто от того, как Джимми к нему жмется, как сам касается, открытый, жаркий, каким Кёрли никогда не видел его до этого. Приходится чуть ерзать, но пижамные штаны едва ли скрывают хоть что-то, и он просто надеется, что возбуждение, упирающееся в чужое бедро сквозь ткань, не будет слишком сейчас. Чужое возбуждение упирается в бедро и Джимми впервые не противно от этого. Впервые оно приятно, как и должно быть, и это странно – не испытывать больше отрицательных чувств от того, что Кёрли его хочет. Раньше такое вызывало лишь отвращение, от которого хотелось блевать. Сейчас Джим сам вжимается бёдрами в чужие, стонет тихо от прикосновений губ, не закусывая губы, чтобы приглушить себя, как делал то раньше. Теперь с Кёрли можно было делиться чем-то личным. Теперь с Кёрли было спокойно. Без этого вечного ощущения опасности, словно бешеная псина вцепится тебе в плоть в любую секунду. Они не спали несколько месяцев, весь период восстановления и терапии, и Кёрли старался даже не касаться Джимми лишний раз, заводил руки за спину, проходя мимо, не хотел снова довести до срыва. Постепенно стало лучше. Появились редкие, почти детсадовские поцелуи – короткий чмок в губы без намеков на большее. Губы скользят по линии челюсти, оставляя короткие, почти невинные поцелуи, Кёрли спускается к шее, чуть прихватывая губами самые чувствительные местечки, которые успел выучить, стараясь сделать приятно так, как умеет. Он накрывает чужую ладонь своей, останавливая. Почувствовать касание хочется до дрожи, но теперь в нем нет той уверенности, позволявшей заламывать Джима в любом удобном месте, наспех растягивая, в полной уверенности, что тому тоже нравится. – Ты уверен, что хочешь? Чужой вопрос оседает на коже, будит внутри воспоминания о том, как Кёрли каждый раз говорил, что Джимми сам его хочет. И каждый раз ошибался. Сейчас Джимми взвешивает все “за” и “против”. И понимает, что он готов. Готов не дёргаться от чужой ласки, а двигаться ей навстречу. Он склоняется ближе, жмурится мягко, коротко касаясь чужих губ своими. – Хочу ли я, чтобы ты трахнул меня без презерватива прямо на нашем диване в нашей квартире? – Джим хмурится, словно и правда задумывается на секунду. Хотя всё для себя он решил в тот момент, когда коснулся чужой кожи пальцами, – Хочу. Кёрли откидывает голову на спинку дивана жмурясь, тихо и хрипло смеется: – Детка... Джимми, – ладони стекают ниже, оглаживают задницу, почти робко, разведывая границы дозволенного, чего раньше мужчина не делал, – я рад слышать. Потому что это разрешение, и оно куда дороже всех тех, что он получал, как только чего-то хотел. Это – следствие их желания что-то исправить в изначально поломанных отношениях. И, Кёрли, наверное, нужно в ногах у Джимми валяться просто за предоставленный шанс. А ещё чужие слова невозможно, блять, заводят. Такое бывает, когда твоя личная одержимость, а после первая в жизни любовь так сладко просит себя трахнуть. Без защиты. Блять. Джим чуть отстраняется, но лишь для того, чтобы прогнуться назад, цепляясь пальцами за журнальный столик. Если он правильно помнил… О, точно здесь. Небольшой тюбик со смазкой умещается в руках, и он впервые задумывается о том, что желание Кёрли зажимать Джимми в каждой комнате принесло пользу. Кёрли придерживает Джимми за талию, не давая опрокинуться, и откровенно залипает на том, как тот гнёт спину. Уже зная, за чем именно тот тянется. – Поможешь? Собственное возбуждение скручивается внизу живота, и собственные пижамные штаны тоже ничего не скрывают, но Джимми позволяет Кёрли. Показывает, что доверяет. Кёрли не думал, что ему позволят это когда-нибудь ещё. Он тянется, целуя Джимми в ключицу, кажется, готовый закончить только от мысли о том, что ему позволяют сделать. – Помогу. Всё для тебя. Ладонь перехватывает знакомый бутылёк, откладывая на диван, а после ныряет обеими руками под чужие пижамные штаны, приспуская их по ногам, достаточно, чтобы завести ладонь между бёдер. Кёрли тяжело сглатывает вязкую слюну, рассматривая Джима. Ему придется очень сильно сосредоточиться, чтобы не кончить, как только войдет. Под чужим взглядом впервые комфортно, и Джимми знает, что сейчас Кёрли не будет растягивать его наспех, как снятую шлюху на ночь. Что не будет сальных шуток и напоминаний о супружеском долге. Только ласковые, осторожные прикосновения, которые теперь были приятны. Джим мягко целует Кёрли в шею, трётся носом, умещая руки на чужих плечах. Не самая удобная поза, но так он сможет контролировать процесс сам. Задавать темп и глубину проникновения… Всяко лучше, чем было до, когда Кёрли вжимал его в кровать, вдалбливаясь до трясущихся бёдер. Сейчас, возможно, Джимми был бы не против попробовать и так, но несколько позже. Кёрли перехватывает чужую талию на мгновение, прижимая Джимми ближе – не с целью не дать вырваться, как раньше, но чтобы почувствовать всем телом чужое тепло, почти забытое за эти месяцы, и совсем другое, чем когда он заваливал Джимми на этот диван при любом удобном случае, стоило только захотеть. Они никогда не пробовали позу наездницы просто потому, что Кёрли не любил отдавать контроль – подсознательно понимал, что Джимми свалит при любом удобном случае, даже в середине процесса. Пальцы проминают чужие плечи и Джимми разводит бёдра, чтобы было удобнее, упираясь коленями в диван. Кожу обжигает прохладным воздухом, и он невольно жмётся ближе, к знакомому теплу, что раньше обжигало точно также. Лбом он упирается в плечо, прикрывает глаза, сосредотачиваясь на чужом дыхании. – Можешь закончить в меня, если захочешь, – тихо, шёпотом, словно боясь своих же слов. Потому что Джимми никогда раньше не разрешал брать себя без защиты – Кёрли изменял ему. Множество раз, и мало ли что мог подцепить. После приёма психолога, Джим настоял на проверке у другого врача. Был скандал, но теперь он точно был уверен в том, что Кёрли чист, и не только в плане болячек, но и совестью – больше запаха женских духов Джимми на нём не чувствовал. Пальцы зарываются в светлые кудряшки. Собственный член пачкает живот предэкулятом и неприятно холодит кожу, но Джимми может потерпеть. Теперь происходящее не хотелось как можно быстрее закончить. Кёрли целует чужую скулу, мягко и осторожно, несмотря на нечувствительность кожи возле линий швов, пока раскатывает смазку между пальцев, согревая, и почти стонет, слыша чужие слова – он старался не спать с кем-то без резинки, но Джимми все равно злобно шипел каждый раз, когда он не надевал защиту, и хотя бы в этом Кёрли уступал, считая это почти подвигом. Голос звучит непривычно жалобно и просяще, так, как он ни с кем до этого не говорил: – Правда можно? А теперь он спрашивает даже о том, что разрешили прямо. На всякий случай. Но от одной мысли о том, как семя будет стекать по бедрам, почти сносит крышу. Джимми не разрешит заснять, но и без того во рту сохнет от предвкушения. От того, как звучит Кёрли, подводит живот. Тот никогда не был с ним настолько откровенен и честен. В его голосе всегда был тот же лоск, что и в интервью, и это бесило. Но сейчас он звучит так мягко, что Джимми не может не прикоснуться ладонями к чужим щекам, мягко потирая. – Правда можно. Уж законному мужу-то точно. И это признание и для самого себя. Он признает этот брак. Выстроенный на лжи, недоверии, взаимной агрессии и почти ненависти. Признает сейчас, потому что Кёрли действует так медленно и ласково, как ни разу до этого. Спрашивает и беспокоится о том будет ли Джимми комфортно, а не думает лишь о себе. И это приятно согревает сердце, вынуждая убрать колючки. Даже если для этого пришлось о собственные колючки порезаться, раздирая запястья. Глаза в глаза, так близко, что даже в полутьме можно разглядеть пушистые ресницы и тонкие лучики морщинок возле глаз. Это глупо – рассматривать такое в этот момент, но Джимми нельзя не любоваться даже сейчас. Он не замечал этих черт раньше. "Мужу" и Кёрли расплывается в улыбке, настоящей, а не той, что блестела на фото с показов и награждений – эта чуть кривовата, не такая солнечная, но живая, до небольших ямочек на щеках. – Тогда прокачу тебя, милый. Он бы хотел сказать больше, что-то нежнее, потому что сердце замирает при одной мысли о том, что Джимми его признал. И скажет. Но чуть позже. Кёрли придерживает Джимми за талию, поглаживая поясницу, и толкает первый палец. Не торопиться – сложно, но Кёрли сосредотачивается на Джимми, стараясь игнорировать собственное возбуждение. На сбивающемся дыхании, на том, как тот жмется, какой он узкий сейчас, после такого долгого перерыва. Медленные движения по обилию смазки, чтобы точно не причинить боль, но Кёрли всё равно уточняет: – Если неприятно, говори. Или стучи по плечу. – Всё в порядке, – Джим тихо мычит, отвыкший от подобного рода близости. Ощущения не неприятны, но явно непривычны, но он старается расслабиться, сам подаётся бёдрами к чужой руке, показывая, что всё хорошо, – просто отвык. Раньше ты меня часто раскладывал… Он не заканчивает “против моей воли”, потому что это ударит по ним обоим. Но целует чужую переносицу губами, отвлекается на ощущение теплого тела под пальцами, которое больше не кажется чужим. Оно кажется родным, как и положено супругам. Кёрли тянется к флакону, добавляет еще смазки перед тем, как медленно добавить второй палец. Останавливается, давая привыкнуть к натяжению, чуть сгибает внутри, делая процесс немного приятнее. – Я помню. Коротко в ответ, не продолжая, но давая понять, что о каждом своем действии и бездействии он помнит. И это единственное, что он может сделать с прошлым. Кёрли тихо мычит, льнет к рукам Джима, пока собственная движется между чужих бёдер, влажно хлюпая от обилия смазки. Смазанные поцелуи приходятся в подбородок, в щеку, в линию челюсти, отвлекая от неприятных ощущений. Кёрли, кажется, впервые делал это для кого-то, впервые проявлял искреннюю заботу, которая не была манипуляцией или попыткой добиться своего. Они никогда не были так близко. Джимми обычно старался перевернуться на живот, уткнуться лицом в подушку, чтобы не видеть как на него смотрит Кёрли. Чтобы не видеть то голое желание, от которого становилось противно. Сейчас Кёрли смотрит на него с любовью и Джимми не отводит взгляда, сам жмурится ласково, смотрит в чужое лицо, отмечая, что Кёрли и правда красивый. Становилось понятно, почему девушки так визжали над его новыми фотографиями на форумах. Движение чужих пальцев становится приятным, мышцы поддаются проще, и Джим тихо мычит при каждом движении. Но этого становится мало. И ему незнакомо чувство желания. Потому что раньше от чувства заполненности было противно. – Так нормально? Я могу... Джимми хочется. Не только физически, но и чувственно сейчас. Целиком и полностью, как можно хотеть только любимых. Чужой вопрос приятно греет – Кёрли заботится о нём и это дорого. Дороже всех наград, что он получал в своей жизни. Джимми сам перехватывает чужую ладонь, отстраняет от себя. Кёрли бы не зашёл дальше, если бы сейчас Джимми сказал "стоп", несмотря на собственное возбуждение – это то, чему он учился теперь, и о чем даже не думал раньше. Раньше его никогда не останавливало "нет". Они никогда не произносили "изнасилование" вслух, но оно всё равно липкой грязью оседало в мозгу при любом воспоминании о любом прошлом сексе, что был между ними. И поэтому этот раз должен стать другим. И поэтому, когда Джимми уверенно отводит его ладонь, Кёрли только поджимает губы, уводя взгляд, но не противится. Джим приподнимается, чтобы спустить чужие-свои штаны вместе с бельём. Ему самому не терпится, и это впервые ощущается чем-то правильным, а не тем, о чём он после будет жалеть. – Я сам. Пальцы подхватывают флакон со смазкой, он выдавливает на ладонь достаточно, чтобы между бёдер было влажно и растирает по чужому стволу, впервые не испытывая отвращения от того, что его приходится касаться. И тем сильнее удивление Кёрли, когда Джимми сам спускает резинку штанов, проявляет инициативу, которой раньше было не добиться, и крохи которой теперь он собирал в памяти, как самое ценное из сокровищ. – Ты, – спотыкается, когда чужая ладонь слишком правильно проходится по члену, приоткрывает рот, пытаясь снова поймать дыхание, – ты невероятный, знаешь? Чужие слова приятно согревают и Джимми впервые нравится быть “невероятным” и “особенным” в глазах Кёрли. Не одержимостью, а любовью. Тем, кого ценят, а не держат при себе, как любимую игрушку. Игрушку, которую не отпускают даже посидеть с кем-то, зато сами развлекаются. Он утыкается лбом в плечо Кёрли, заводит член между своих ягодиц и медленно направляет в себя, опуская бёдра. Без защиты ощущается иначе. Он чувствует каждый растягивающий его дюйм, каждую вену и то, какой Кёрли горячий. – Блять. Кёрли придерживает Джимми за талию, чтобы тому не приходилось держать себя на весу, но не более, и потому стонет в голос, когда тот сам опускается на член. Несмотря на растяжку, куда более тщательную, чем в разы до этого, Джимми до невозможности тесный, такой, что перед глазами пляшут звезды, и они никогда не были так близко, так, чтобы кожа к коже. – Блять... Тихим скулежом и эхом чужих слов. Он не пытается насадить на себя до конца, хотя хочется, но просяще мягко целует чужую шею и спускается одной ладонью ниже, к месту их соединения, проходясь пальцами по скользкой от смазки коже. Джим отгоняет плохие воспоминания куда подальше, сосредотачивается на том, как хорошо чужой член его растягивает, на прикосновениях, на поцелуе, который куда лучше, чем приказы и давление. Просьба, которую он может выполнить с радостью. Он ведёт бёдрами, насаживается до конца, так, чтобы ягодицы соприкасались с чужой мошонкой и это странно, ощущать себя настолько заполненным и желать этого. Он тихо мычит, стараясь привыкнуть. Как бы Кёрли его не растягивал – он всё равно чувствует, как мышцы противятся, сжимают в себе. И теперь он чувствует, как Кёрли его хочет. Кожа к коже. Руки придерживают нежно, едва сжимая, оглаживая кожу, боясь оставить метки. Джимми больше не был его собственностью. Он не был ею и до этого, если быть честным с собой, как не может быть собственностью дикая птица, пойманная в клетку. Теперь дверца клетки была открыта, и Кёрли не смог бы удержать Джима, если бы тот решил уйти сейчас. Не смог бы еще раз сжать руки на хрупких крыльях, ломая тонкие косточки. И тем ценнее было то, что Джимми решил остаться. Кёрли в полной мере ощущает, как идеально Джим растягивается под ним, как хорошо сковывает влажный жар чужого тела, до мурашек, бегущих по позвоночнику и поджатых пальцев ног. Мужчина утыкается в чужое плечо, жалея, что между ним и кожей – ткань футболки, дышит, стараясь держать себя в руках. И лишь медленно гладит чужую спину, запустив горячие ладони под футболку. – Ты не представляешь, насколько хорош для меня. Полушепотом, почти на ухо – и это интимнее всего, что между ними было. Его под градусом не размазывало так сильно, как с Джимми на бедрах, и это почти смущает – Кёрли не любил быть таким открытым перед кем-то. Но перед законным мужем – можно. – Пять секунд, мне надо привыкнуть, – Джимми шепчет тихо, приземляет сам себя, зная, что он отвык от подобных нагрузок. Отвык от того, как горит кожа и как дыхание сбивается, требуя дышать на счет. Согласное мычание в ответ, и Кёрли не шевелится, даже немного не двигает бёдрами, давая столько времени, сколько нужно, пока Джимми не будет готов "покататься". Джим ведёт бёдрами на пробу, приподнимается чуть, чтобы тут же опуститься обратно. До звука шлепка кожи о кожу, до влаги – избыток смазки стекает по бёдрам и Джимми на секунду задумывается о том, что скоро по бёдрам будет бежать не только она. Пальцы вновь зарываются в чужие волосы, тянут легонько. И Джим задаёт медленный, совершенно неспешный темп. Тот, что любил сам. Теперь с Кёрли можно было делиться чем-то, что раньше он не хотел тому показывать. Теперь, чувствуя каждую венку на чужом члене, Джимми этим наслаждался. И тем слаще тот момент, в который Джим сам начинает двигаться, медленно скользя по стволу. Смазка холодит бедра и лобок, остается влажными разводами. Кёрли откидывает голову вслед за натяжением волос, чуть удивленно мычит, потому что это тоже приятно. Взгляд из-под опущенных ресниц, пьяный и горячий, и они так близко, что могут ощутить дыхание друг друга, и Кёрли впервые готов подчиняться. Они так близко, что Джимми кажется. что он сейчас вплавится в Кёрли, станет с ним единым. Дыхание сбивается и не от того, что он “скачет”, а от слов, что произносит Кёрли. Кажется, у Джимми краснеет даже шея, и он рад, что они сидели в полутьме. Потому что этот момент столь личный, столь интимный, что для него это много. Он прикасается губами к чужому кадыку, зеркалит все те разы, когда Кёрли оставлял на его шее след. И бёдра мелко подрагивают от напряжения с каждым толчком. Кожу холодит воздух, но жар между ними столь велик, что кажется, ещё немного, и они обожгутся. Но он лишь жмётся ближе, сжимает член в себе, выстанывая громко при особо удачных движениях. Не сдерживается ни на секунду. Джимми всегда был громким, всегда был ласковым, но ни разу не показывал это Кёрли. Все звуки на фоне – лишь белый шум, ведь куда важнее музыка чужих стонов, громких и чувственных, которые раньше Кёрли не слышал. Был уверен, что Джимми тихий, в постели, за исключением моментов, когда был пьян. И эти мимолетные мысли горчат на языке, и Кёрли запивает их сладостью жара чужого тела, тем, какой беспорядок они устраивают. Кажется, они оставят следы и на диване, но это полностью стоит того, стоит ощущаемой под пальцами дрожи и влаги испарины на вспотевшей коже. – Ты так хорошо меня растягиваешь, – тихим шёпотом в губы, смущенным признанием для самого себя, потому что сейчас он и правда ощущает себя хорошо. Каждое движение бёдер посылает мурашки по коже. И Джим точно запачкает им футболки, но ничего – стиралку заправить всегда успеют. Он не прикрывает глаза, смотрит, запоминая, что Кёрли может смотреть и так. Без наигранной нежности, без злости и желания обладать. Смотреть ласково. Каждый размеренный толчок скручивается возбуждением внизу живота, и это непривычно медленно для Кёрли, и он плавится, балансируя на грани, задыхается от той отзывчивости, что дарит ему Джимми теперь. Тех слов, что теперь тот шепчет. – Ты так хорошо звучишь, когда я тебя растягиваю. В ответ, мокро сцеловывая выдохи с чужих губ, отдавая столько нежности, сколько может в себе найти. И это становится для Джимми последней каплей – ощущение, что его и правда любят. Он срывается резко, прогибается в спине, сжимая в пальцах ткань на чужих плечах. И также сильно сжимая в себе, насаживаясь до упора, просто, чтобы почувствовать, как хорошо его заполняет чужой член. Белые капли пачкают живот и чужую футболку, и Джим тихо скулит, пытаясь выровнять дыхание. Чужое окончание Кёрли ощущает всем телом – тем, как Джимми сжимается на его члене, насадившись, и как он выгибается, придерживаемый его руками, и горячими каплями, оседающими на его-не-его футболке. И Кёрли позволяет себе спустить ладони на чужие бёдра, вжать в себя сильнее, и с дрожащим стоном излиться внутрь, распадаясь от мысли, что он делает и как это будет выглядеть, стоит ему отстраниться. Ладони оглаживают ноги, и Кёрли расслабленно и мягко целует чужое лицо и шею, пытаясь поймать собственное дыхание. Дрожь чужого тела под пальцами приятна. И Джим чувствует, как Кёрли изливается глубоко в него, опаляя горячей влагой. И это тоже _приятно_. Чувствовать себя заполненным настолько, чувствовать, как чужие губы оставляют на коже мокрые следы. Это щекотно, и он мягко жмурится до маленьких морщинок в уголках глаз – впервые после секса он не чувствовал себя использованным. Он чувствовал себя любимым. – Мой хороший, – носом трется о влажный висок, прикрыв глаза, – самый лучший и ласковый муж. И Кёрли впервые вкладывает в это слово куда более нежное чувство, чем раньше. Ладони мягко оглаживают щеки, также мягко Джимми ластится под чужие поцелуи, не желая отстраняться. Раньше он даже не дал бы подобного сделать – любой физический контакт вне постели доставлял столько же “удовольствия”, как и секс. Джимми приподнимает бёдра, снимается с члена, и по бёдрам – жаркая влага, смесью из спермы и смазки. Он смущается, но не прячет лицо – смотрит прямо в чужое. И тихо шепчет, цепляясь за мысль, единственно верную теперь. – Думаю, я смогу тебя любить.