О том, кем был мой брат.

Джунхо было два, когда он впервые бросил в Инхо игрушку. Мягкую, нелепую, с глазами-пуговицами. Медвежонка. Тот отлетел от плеча и упал на пол с глухим звуком. Инхо не среагировал сразу. Просто посмотрел. Спокойно. Без раздражения. Мальчик сидел на ковре, ноги врозь, щеки надуты, взгляд — в лоб. Он явно ждал ответа. Инхо поднял игрушку и не спеша протянул обратно. — Так не делают. — Н-е-ет, — упрямо выдавил Джунхо и отвёл глаза. — Тогда заберу. Навсегда. — Н-е-е-е... Инхо не повышал голос. Он вообще почти не говорил с ним как с ребёнком — не сюсюкал, не ломал интонацию. И когда требовалась строгость — был просто прямым. Он знал, что это работает. Джунхо дёрнулся, залепетал что-то нечленораздельное, махнул руками и, наконец, сказал: — Прос-тии. Неровно, с запинкой, на вдохе. Но сказал. Сам. Инхо кивнул. — Ладно. Тогда держи. Он снова протянул медвежонка. Джунхо аккуратно взял его — и прижал к груди. Ни слова больше. В доме было тихо. Женщина, мать Джунхо, уже привыкла, что в их общении не нужно вмешиваться. И Инхо был только рад. Ему было легче воспитывать не в присутствии оценок. Без посторонних глаз. Он не хотел выглядеть правильным — просто хотел быть рядом. Он приходил всё чаще. После учёбы — сразу домой. Иногда сидел до ночи. Женщина перестала удивляться. Готовила ужин на четверых. Отец молчал, в основном сидел в своей комнате. Они редко сталкивались. Их диалоги стали почти административными: — Где работаешь? — Подрабатываю вечером. — Деньги есть? — Пока да. Ничего лишнего. Никаких вопросов, кроме нужных. Инхо этого не боялся. Просто не хотел. Отец всё ещё был рядом, но как будто растворился в повседневности. Ни ссор, ни откровенных разговоров. Как будто они оба устали не соглашаться друг с другом. Инхо знал одно: он не даст отцу вмешиваться в то, что строится между ним и Джунхо. Пусть у того теперь новая семья — но брат остался братом. Джунхо рос быстрым. Слишком даже. Он уже говорил короткие фразы. Тянулся к вещам. Отказывался от еды, если на тарелку клали то, что он не любит. И всегда знал, где Инхо. Тот едва переступал порог, а малыш уже бежал к нему, раскинув руки. — Ин-о! — кричал он. Не "Инхо", не "брат". Просто «Ин-о». Инхо не поправлял. Даже немного улыбался, когда никто не видел. Он поднимал его на руки, легко, привычно. Джунхо тянулся к его лицу, трогал пальцами брови, нос, губы. — Брааат. — Ага. — Мой брат. — Твой, — кивал Инхо. — Но слушаться всё равно надо. Они сидели на полу, собирали кубики. Джунхо капризничал — не получалось сложить башню. Всё падало. Он всхлипывал, пинал подушку, обиженно фыркал. — Давай я покажу, — предложил Инхо. — Нет! — А злиться хочешь? — Да. — Ну, тогда злись. Только аккуратно. Инхо положил руку на его плечо — тёпло, твёрдо. Джунхо успокоился. Посмотрел на него. Медленно положил следующий кубик. Ещё один. Башня стояла. — Видишь? Просто не торопись. Джунхо молча кивнул. Он верил брату. Не потому, что тот был старше. А потому, что с ним было безопасно. Инхо смотрел на него и чувствовал, что всё делает правильно. Он не собирался становиться отцом. Не хотел быть наставником. Он просто не мог не быть рядом. В Джунхо не было тени — ни от мачехи, ни от отца. Это был чистый лист. И Инхо знал, как легко его испортить. Как легко внушить страх. Или пустоту. Или обиду, которая останется навсегда. Он видел это на себе. И потому не хотел повторений. Вечером, когда Джунхо уснул — уткнувшись в его плечо, прижав пальцы к груди — Инхо остался сидеть рядом. Свет в комнате был приглушённый. Тишина — такая, от которой звенит в ушах. Он смотрел на лицо брата. Ни капли злости. Ни одного лишнего слова. Только упрямство, честность, доверие. Всё, что ему было нужно. «Я воспитаю тебя так, как надо», — подумал он. Не как учили его. Не как хотели от него. А так, как он сам считал правильным. Потому что брат — это не звание. Это решение. Быть. Оставаться. Расти рядом. Даже если ты сам ещё не до конца вырос.