О том, кем был мой брат.

Три года — это когда ребёнок уже не просто живёт рядом с тобой. Он тебя выбирает. Каждый день. Проверяет. И бросает вызов. Джунхо стал именно таким. Утром — упрямый, сжавшийся на кровати, отказывающийся надевать штаны, потому что «они колются». Днём — неутомимый, бесстрашный, с горящими глазами и вечно сбитыми коленями. Вечером — прилипчивый, сонный, с вопросами о всём на свете. Бесконечное «почему» сыпалось с него, как песок из карманов. Инхо не знал, сколько раз в день говорил «нет» — и сколько раз приходилось объяснять, что это не «потому что я так сказал», а потому что надо понимать границы. Он всегда держался принципа: объяснять, а не запрещать. Но иногда и сам срывался. Не криком — тяжестью в голосе, усталостью во взгляде. А Джунхо чуял это сразу. Однажды он устроил настоящую истерику. Из-за машинки. Маленькой, дешёвой, с колёсиком, которое не крутилось. Он требовал новую. Прямо сейчас. Упал на пол, заплакал — громко, с надрывом. Женщина попыталась вмешаться, но Инхо поднял руку: — Не надо. — Но он же... — Я разберусь. Он присел рядом. — Так не пойдёт. — Хочу! — сдавленно, всхлипывая. — Хочу такую! Красную! Инхо молчал минуту. Потом сказал: — Ты можешь злиться. Можешь даже плакать. Но закатывать сцену — нет. Это не работает. — Почему? — опять это вечное «почему». — Потому что, если ты научишься добиваться всего криком — потом будешь один. Люди не любят тех, кто кричит. Они просто уходят. Это было, наверное, слишком взрослое объяснение. Но Джунхо понял. Он вдруг замер, всхлипнул ещё раз и прошептал: — Ты уйдёшь? Инхо почувствовал, как внутри всё сжалось. — Нет, — твёрдо сказал он. — Никогда. Но и ты учись разговаривать, а не кричать. Ладно? Мальчик кивнул. Посмотрел снизу вверх. Уткнулся в его колени. И больше машинку не вспоминал. Отец всё ещё оставался тенью в доме. Он почти не общался с Джунхо. Иногда смотрел на него через газету — не с неприязнью, нет, скорее с отчуждённым интересом, как будто всё это не с ним. Инхо всё больше чувствовал к нему усталость. Без вражды. Без претензий. Просто — понимание, что рассчитывать не на кого. Он видел: мачеха старается. Она училась быть терпеливой. Иногда обращалась за советом. И он помогал. Не потому что любил её — но потому что Джунхо был между ними. И ради него можно было выстроить хоть какую-то опору. Инхо стал водить Джунхо в детский центр. Там мальчик сначала прятался за его спиной, цеплялся за рукав, отказывался оставаться один. А потом — начал привыкать. Нашёл друзей. И впервые сказал: — Брат, иди. Я сам! Инхо не сразу ушёл. Сел у окна. Наблюдал. Джунхо играл с другими. Смеялся. Один раз ударил кого-то — потом извинился. Его было видно: громкий, живой, уверенный. Это радовало. И немного ранило. Инхо понял, что не будет с ним везде. Не сможет защитить от всех. Но он может дать главное — силу, которая остаётся внутри. Спокойную уверенность, что кто-то за спиной есть. Кто-то, к кому можно вернуться. Кто не уйдёт. Никогда. В один из вечеров Джунхо пришёл к нему сам. С книжкой в руках. — Почитаешь? — Ты ведь учишься сам, — ответил Инхо, укладываясь на кровать. — Но я хочу, как раньше. Когда маленький был. — А сейчас ты кто? — Большой, — уверенно. — Но ты всё равно читай. Он залез рядом. Тепло. Удобно. Как будто ничего не менялось. И всё — по-другому. Инхо читал. Медленно, размеренно. Джунхо зевал, тёр глаза кулачком. Потом неожиданно прошептал: — А ты не жалеешь, что я родился? Инхо чуть не выронил книгу. Он не ждал этого вопроса. — Почему ты так думаешь? — Ты не обязан меня любить. Я не совсем твой. Мама говорила, ты просто добрый. Но мне кажется… ты грустный дома. Инхо долго молчал. Потом выключил свет. Обнял его за плечи. — Ты мой брат. И точка. — А мама? — Я благодарен ей за тебя. Этого достаточно. — А папа? — …Папа просто есть. Иногда этого хватает. Больше они не говорили. Джунхо уснул, положив голову ему на грудь. А Инхо не сомкнул глаз до утра. Он думал о том, каким вырастет этот упрямый, честный мальчишка. И знал: каким бы ни стал — рядом всегда будет он. Не как отец. Не как наставник. А как старший брат, который никогда не уйдёт.