О том, кем был мой брат.

Говорят, со временем привыкаешь. К пустым стульям. К тишине. К тому, что кто-то уходит и не возвращается. Наверное, это правда. Я не просыпаюсь больше с мыслью о папе. Не жду, что он откроет дверь, войдёт и скажет что-то. Я больше не пытаюсь вспомнить, как звучал его голос. Потому что — почти не помню. Потому что, кажется, он никогда по-настоящему не был с нами. Но всё равно в доме стало тише. Даже если играла музыка, даже если включён телевизор — внутри было как будто пусто. И Инхо стал другим. Я не могу точно объяснить, когда началось. Просто в какой-то момент я понял: он уже не смотрит на меня так, как раньше. Не потому что перестал любить. А потому что стал... далеким. Он стал носить другие вещи — не уютные домашние, а строгие. Он начал уходить раньше, приходить позже. Иногда — не приходить вовсе. Уезжал куда-то на несколько дней. Не рассказывал, где был. Когда я спрашивал — он гладил меня по голове и отвечал: — Ничего важного. Работа. Работа. Это слово я начал ненавидеть. Потому что она отбирала его у меня. В школе всё шло нормально. Почти. Учителя были довольны. Я старался. Инхо просил — я делал. Мне казалось, что если я буду хорошим, старательным, послушным — он снова станет как раньше. Будет чаще рядом. Будет разговаривать. Будет моим братом, а не тем взрослым, который живёт в одной квартире, но уже будто за стеной. Но это не работало. Он всё равно оставался далеким. Он всё равно не рассказывал, что у него внутри. Однажды вечером он вернулся поздно. Я не спал. Ждал. Он выглядел уставшим, с тенью на лице, с каким-то чужим взглядом. Сел рядом, выдохнул. — Прости, что так редко дома. Просто... Он замолчал. — Просто тебе уже неинтересно со мной? — спросил я. И тут же пожалел. Он поднял глаза. В них была боль. Настоящая. Не обида — боль. — Нет. Джунхо... Ты для меня всё. Просто я... не успеваю. Не справляюсь. — Тогда почему ты не говоришь мне ничего? — Потому что я не хочу, чтобы ты волновался. — А мне кажется, что ты просто не хочешь делиться. Тишина. Долгая. Слишком долгая. И вдруг — тихо, спокойно: — Возможно, ты прав. Я не ожидал. Совсем. — Но я прошу тебя, — продолжил он. — Не злись на меня. Не сейчас. Я правда стараюсь. Ради тебя. Ради нас. Я кивнул. Не потому что понял. А потому что не хотел терять его. В ту ночь я долго не спал. Думал о папе. О том, каким он был. И каким стал Инхо. О том, что я почти не чувствую разницы между «отец» и «брат». Потому что именно Инхо — говорил со мной, растил меня, держал, когда было страшно. Но теперь — он начал исчезать. И это было страшнее смерти. Потому что в этот раз — я уже знал, каково это — терять. В девять лет ты уже понимаешь многое. Ты уже умеешь делать выводы. Ты уже чувствуешь, где тебе не говорят всей правды. И ты всё равно надеешься. Что однажды утром брат снова будет пить с тобой чай на кухне, медленно размешивая сахар. Что будет рассказывать, как прошёл день. Что будет смеяться. Или хотя бы просто молчать с тобой, а не от тебя. Потому что девять — это возраст, когда ты вдруг осознаёшь: даже сильные могут быть слабыми. И что быть рядом — не значит быть рядом физически. Иногда — это значит давать знать, что ты важен. Что тебя не забыли. Что тебя всё ещё любят. А я всё ещё нуждался в этом. Сильнее, чем когда-либо.