О том, кем был мой брат.

Мне исполнилось двенадцать летом. Опять. Всегда летом. Солнце, жара, бесконечные дни и такое странное чувство: как будто вокруг всех отпустили, а меня забыли. Я больше не ждал подарков. И даже не праздника. Но... что-то в этот день всё равно тянуло внутрь, как будто должен был случиться какой-то сдвиг. Тихий, почти незаметный, но важный. Мама спросила, хочу ли я торт. Я сказал не надо. Она всё равно принесла маленький, в белой коробке. — Ты взрослеешь, — сказала она. — Совсем уже парень. Я кивнул. Повернулся к окну, чтобы не видеть её взгляда. Он всегда был немного виноватым. Словно она знала, что мы оба живём не с той реальностью, которую заслужили. Ни она, ни я. Ни Инхо. Инхо в этот день не пришёл. Он позвонил. — Прости. Я задержался. Поздравляю тебя, слышишь? Двенадцать — это почти подросток. Почти взрослый. Я слушал его голос, прерываемый плохой связью. На заднем фоне был шум — кто-то смеялся, кто-то ругался. Работа. Я узнал этот гул: полицейский участок или улица. Неважно. В любом случае — не рядом со мной. — Спасибо, — сказал я. — Ты в порядке? — спросил он. — Угу. Всё нормально. — Я тебя люблю, Джунхо. — Я знаю. Он замолчал. А потом — тишина. Сигнал оборвался. Он не перезвонил. Осенью я стал замечать, что всё понимаю чуть раньше других. Когда в классе кто-то жаловался на домашних, на родителей, на то, что не купили телефон поновее — я молчал. Не потому что мне нечего было сказать, а потому что всё это казалось... мелким. Я приходил домой в пустую квартиру. Мама работала до позднего вечера. Инхо — был где-то между вызовами. Я ел, делал уроки, убирался. Потом садился на пол, опирался спиной на диван и думал. О нём. Инхо становился другим. Строже. Отстранённее. Иногда он возвращался с тенью на лице — не злился, не кричал, просто был не с нами. Он мог пройти мимо, кивнуть, и закрыться в комнате. Но бывало иначе. В редкие вечера он ставил две чашки чая. Звал меня. — Расскажи, как ты. — Хорошо. — Что значит «хорошо»? — В школе нормально. Дома нормально. — А внутри? Он умел так спросить, что я не мог соврать. Я замолкал. Потом говорил. О том, как чувствую себя один. Как сложно стало понимать, что происходит. Как иногда просыпаюсь с ощущением, будто что-то потеряю, если сделаю шаг не туда. Он кивал. Теребил край кружки. Потом говорил: — Ты слишком быстро становишься взрослым. — А ты хотел, чтобы я был ребёнком? — спрашивал я. — Хотел бы. Но... у тебя не было выбора. И в этом моя вина. Он редко говорил так. Прямо. Без защиты. В декабре он однажды пришёл домой с окровавленной рубашкой. Я застал его в ванной. Он стирал её руками. Быстро. Торопливо. — Что случилось? Он обернулся. — Ничего. Просто порезался. — Но крови много. — Я сказал — ничего! Я замер. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Прости. Не хотел на тебя срываться. Просто... был тяжёлый день. Я знал, что не всё в порядке. Видел, как он сжимает челюсть. Как пальцы дрожат, когда он вешает рубашку на сушилку. И тогда я понял: он защищает меня от своей реальности. Старается оградить. Прячет всё самое страшное, чтобы я не видел. Чтобы я остался в своём «нормально». Но я уже не был ребёнком. Я видел. Весной он снова стал приходить поздно. У него появились синяки под глазами. На кухне стояли пустые чашки с недопитым кофе. На столе — если он всё же приходил к нам ночевать — отчёты, схемы, фотографии. И однажды я спросил: — Ты бы хотел, чтобы я пошёл по твоим стопам? Он не ответил сразу. Потом покачал головой: — Нет. — Почему? — Потому что эта работа ломает. Если ты идёшь туда, потому что хочешь быть хорошим — тебя сожрут. Если идёшь, чтобы бороться с плохими — ты станешь одним из них. Просто... медленно. Ты не заметишь, когда перестанешь отличать себя от них. Он встал. Подошёл. — Ты умный, Джунхо. Ты справишься. Но по-своему. Не через это. Хорошо? Я кивнул. Но внутри что-то шевельнулось. Желание понять. Пройти этим путём. Чтобы знать, кем стал он — и почему. Лето снова пришло быстро. Я снова просыпался рано. Сидел у окна. Мне было двенадцать. И я чувствовал, что скоро... что-то изменится. Пока не знаю что. Но обязательно.