О том, кем был мой брат.

С тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, я начал просыпаться раньше будильника. Поначалу просто открывал глаза — ещё в темноте, до первых шумов за окном. Потом вставал. Садился у окна. Молчал. Ничего особенного. Просто сидел и ждал, когда проснётся город. Инхо этого не замечал. Он тоже вставал рано — по крайней мере, когда оставался у нас — умывался, быстро пил кофе, иногда не пил вовсе, надевал форму. Полицейскую. Теперь я знал, где он работает, но всё ещё не понимал, что это значит. Он уходил раньше мамы, а возвращался позже. Если возвращался. Теперь я знал, как пахнет усталость. Это не только прикрытые веки и чужой пот. Это ещё и как он смотрит в стену, когда думает, что никто не видит. Мы почти не говорили по утрам. Он говорил: — Доброе утро. Я отвечал: — Доброе. Потом дверь захлопывалась, и снова наступала тишина. Глухая. В квартире, где трое людей, и никто не хочет быть первым, кто скажет лишнее. Я всё ещё держался за школу. Не в смысле оценок — они были как попало. А в смысле попытки понять, как там всё устроено. Кто с кем дружит. Кто кого боится. Как вести себя, чтобы не стать лишним. Получалось не всегда. Но я не говорил об этом Инхо. Он приходил слишком поздно, чтобы ему рассказывать. А когда не приходил — я сам чувствовал себя слишком пустым. В один день он пришёл раньше. Было ещё светло. Я сидел с книжкой на кухне — больше дел не было. Он снял куртку, потянулся и с хриплым выдохом опустился на стул. — У тебя были уроки? — Были. — Как прошло? — Нормально. Он кивнул. Молчал. Потом вдруг сказал: — Хочешь сходим в кино на выходных? Я поднял глаза. — Серьёзно? Он пожал плечами: — Почему нет? Я смогу вырваться. — Давай. Это было странно. В нём будто включился кто-то другой — тот Инхо, что был раньше. Когда мне было шесть. Семь. Когда он ещё не говорил так тихо и не держал в руках телефон, как будто это оружие. Я ждал этих выходных. Честно ждал. Но в субботу его не было. Совсем. Мама сказала, что он «на вызове». Потом добавила, будто оправдываясь: — Это работа. Ему тяжело. Я промолчал. Не потому что понимал. Потому что не хотел злиться вслух. На следующее утро он вернулся. В синяках. Один глаз с фиолетовой тенью, губа надорвана. Я увидел его в прихожей и замер. Он попытался говорить спокойно. — Всё в порядке. Просто мелкая потасовка. — Кто это сделал? — спросил я. Он усмехнулся. — Неважно. Важнее, чтобы ты был в порядке. И в этот момент мне стало страшно. Не за него. За себя. Я понял, что он живёт на краю каждый день. Что может не вернуться. И что никто не скажет мне об этом заранее. С тех пор я начал запоминать. Каждый его взгляд, каждое утро, когда он уходил, каждое «спокойной ночи». Будто боялся, что в какой-то момент просто не смогу вспомнить. И в один вечер я сказал: — Если с тобой что-то случится… Он посмотрел на меня, я продолжил: — …я не буду знать, как жить. Он встал. Подошёл. Обнял. Долго. А потом тихо сказал: — Ничего не случится. Я тебе обещаю. Я знал, что он не может обещать такое. Но сделал вид, что поверил. Потому что иначе было бы слишком больно. Иногда я думаю, что взросление — это не когда у тебя проявляется характер или собственное мнение, а когда ты впервые осознаёшь, что можешь кого-то потерять. Что даже самые сильные — не вечные. Инхо был моим всем. Отец, брат, друг. И я не знал, как жить, если он вдруг перестанет быть. Именно в одиннадцать лет я понял: он делает всё, чтобы я остался ребёнком чуть дольше. Даже если сам уже давно не может быть им.