say amen

Вообще-то на церкви висела табличка “часы работы: 7:00 - 19:00” и к этому времени там обычно уже никого не было, даже свечницы расходились, прилавки со свечами и книгами убирались и дверь закрывалась на замок, однако в последнее время Дима оставался здесь до самой поздней ночи, прежде чем покинуть церковь. Он приходил раньше всех, а уходил заполночь, не потому, конечно, что сбивал колени в кровь перед алтарем, он проводил несколько часов, подметая уже чистые полы и вытирая несуществующую пыль с подоконников, и с чувством удовлетворения включал “сатанинскую” музыку погромче, хотя за бетонными стенами этого бы все равно никто не услышал. Дима не был здесь даже священником, он просто помогал и маячил поблизости, да и взяли его сюда по отцовской протекции, а не за большие заслуги: рвения на учебе не проявлял, с учителями спорил и вообще на роль образцового батюшки не подходил, хотя именно этого от него ждали. И надо было слать их сразу же, но в итоге он почему-то все еще находился здесь, убирался и уже собирался уходить к себе в маленькую квартирку, располагающуюся прям напротив церкви, как сквозь музыку расслышал короткий стук в дверь. Кому нахрен в голову взбрело стучать в церковь в такое время суток? Дима еще раз глянул на время. 00:16. Подождал немного, может, послышалось или бомж какой прибился, они часто  крутились около ворот, стояли со стаканчиками, прося денег, и Дима привык к тому, что они  периодически засыпали там же, хоть и не особо любил. Прогонять было нельзя, да и неправильно это. Через пару минут снова раздался стук. Было в нем что-то жуткое. Неприятное. Человеку, решившему посвятить свою жизнь служению Богу не пристало  верить в ужастики, но когда Дима слышал тяжелый звук удара кулаком по дереву, он невольно вспоминал все подряд детские страшилки про Черную руку и гроб на колесиках. Да и вообще, ничего хорошего не приходило в голову при мыслях о человеке, решившем сходить в церковь именно сейчас. Наверное, в местах более людных это не было чем-то странным, но обычно, когда Дима покидал пределы церкви, на улице не  нашлось бы ни одного человека, ни работающей вывески. И почему-то на третий раз он все же пошел открывать. Придумывал слова отповеди, чтобы нерадивый пьяница (почему-то Дима был уверен, что там именно такой гость) навсегда забыл дорогу, даже распахнул дверь, настолько грозно, как мог, но застыл на месте, проглотив всю заготовленную речь. Территорию вокруг церкви освещали фонари, поставленные только  пару месяцев назад. Дима радовался их наличию, потому что выходить в полной темноте ему совсем не нравилось, но теперь его это не слишком радовало. Пока он убивал время, пошел дождь, подумалось мельком, но сейчас всем, что занимало мысли, оказалась небольшая красноватая лужа, образовавшаяся на неровном бетонном крыльце. Где-то рядом с лужей оказались ноги в черных ботинках, а следом руки, куртка и постепенно Дима  поднял взгляд на гостя целиком. Он не был страшным. Не был монстром из ужастиков и копыт вместо ног у него тоже не наблюдалось, щуплый молодой человек, несколько ниже самого Димы из-за ступенек, в очках, которые тоже залило дождем, но что-то тревожное не позволяло сдвинуться с места, ровно как сказать что-то или захлопнуть дверь. — Я бы хотел исповедоваться, — чужой голос вывел  Диму из транса, заставил снова оторвать взгляд от  пола и взглянуть гостю в лицо. — Можно зайти? Тут несколько  мокро. — Мы не работаем ночью. И не думаю… — он заткнулся на полуслове. Мозг отказывался воспринимать реальность такой, какая она есть, и выдвигал на передний план лишь те вопросы, которые Дима мог решить. И пусть ему совсем не хотелось думать о темных пятнах на чужой одежде, слишком сильно отливающих в свете фонарей, он понимал, что такие же пятна от с пола оттереть не сможет. Разумеется, если утром вообще вернется на службу. — Пошли. Правильнее было бы  закрыть дверь и выскочить через задний ход, убежать, не оборачиваясь назад, но вместо этого он почему-то все же закрыл дверь на ключ и понадеялся на то, что дождь, бьющий по лицу, смоет  красную лужу до восхода солнца. Ночной гость даже не удивился его словам, пошел следом, будто был уверен в том, что Дима не тащит его в направлении ментов. Может, так оно и нужно было. А может на фоне учебы он совсем ебнулся. — Это же… —  уже заходя в подъезд он попытался сформулировать вопрос. — Вам скорую может? У вас там это… — Не переживайте, просто так вышло. Остальные вопросы как-то перехотелось задавать.  Поднимаясь по лестнице Дима даже не хотел поворачивать голову, чтобы убедиться в чужом присутствии,  он и так слышал тихие шаги позади себя, а еще достаточно отчетливо увидел что-то на поясе незнакомца, что подозрительно напоминало пистолет. А умирать не хотелось, по крайней мере не сегодня и не в ближайшем будущем, особенно так бесславно. Ключ повернулся в  двери со скрипом и стоило Диме только закрыть квартиру изнутри, как он понял, что только что, подталкиваемый дьяволом, не иначе, завел в свой дом человека, с которого на порог церкви десять минут назад капала кровь. Кровь, о которой тот попросил не переживать. — Снимите, мокрое же, — при свете коридорной лампы ночной гость таким страшным уже не казался. Если прикинуть и выкинуть из головы присутствие пистолета, Дима вполне мог бы заломать его и вызвать полицию, но вместо этого он  стянул кроссовки и  направился на кухню, чтобы включить чайник, а потом  в ванную за чистым полотенцем. От полотенца даже гость удивился, на пару секунд с него слетела вежливая улыбка, и стало прекрасно видно, что он понимает, в каком виде заявился в ночи на порог церкви и не понимает, как Дима может стоять посреди своей квартиры и протягивать ему ебучее синенькое полотенце в цветочек. Дима предпочел не зацикливаться долго на чужих глазах, вопрошающих “ты блять серьезно?”, и поспешил обратно на кухню. Поехать мозгами при посторонних ему еще не хватало. — Вы хотели исповедоваться же, да? Я, ну, мы не принимаем ночью, но мне показалось, вам нужна помощь и… и вот. Я не священник, если что, я просто… Просто оставить человека на пороге не мог, подумалось. Маленького котенка не мог и человека не смог бы, хотя гость был меньше всего похож на котенка. Если только глазами. Внутренний голос прервал свистящий чайник. — Вы садитесь, я сейчас сделаю, а то заболеете. —  Дима не был уверен в том, насколько человеку перед ним не плевать на то, заболеет он или нет. Его дело было маленьким, заварить чай и не задавать лишних вопросов настолько, насколько он мог это сделать. — Я Дмитрий. Свое же полное имя непривычно резало слух, разумеется, сейчас его называли так все, кому не лень, но от этого оно не стало казаться менее чужим. — Значит, отец Дмитрий, — Дима хотел вякнуть еще раз, что он не священник, пока разливал кипяток по двум кружкам, но почему-то снова заткнулся. Кажется, впервые его интуиция реально орала и вполне отчетливо, о том, что лучше молчать. — Меня зовут Толя. Я сегодня убил человека. Как бы сильно Дима предпочел смотреть в кружку, а не в чужие глаза, как бы он предпочел вообще не ввязываться ни во что, оставаться там, где был. Но он здесь. И надо перестать ссаться хотя бы сейчас, потому что, вполне возможно, что до утра он не доживет. — Ты раскаиваешься в этом? — Очень. Я.. — Толя снял очки и положил их на стол, и Дима увидел еще отчетливее, что глаза у него потерянные и слезящиеся. Бездомнокошачьи глаза, он такие часто видел, когда подкармливал драных котов с улицы, с  рваными ушами и проплешинами. Толя не выглядел грязным и бездомным, если, конечно, не обращать внимания на бурые пятна, особенно яркие при свете лампы. — Святой отец, ты не подумай, я не пытаюсь замолить грехи исповедью, мне бы пришлось тогда поселиться где-то рядом, я  вообще обычно не хожу, просто сегодня вышел довольно тяжелый день. — Покайся перед Господом, сын мой, —  Дима пытался найти в голове хоть какие-то строки  предисповедальной молитвы, но они разбегались как тараканы на свету. Этот диалог больше всего напоминал сцену из фильма, из очень плохого фильма или не менее плохого порно с монашками. — Сегодня я убил инвалида, — Толя отпил чай, явно обжегся, поморщился, но продолжил, словно бы это была наименьшая из его проблем. Наверняка так и было. — Я не хотел этого делать. Я же… Я, понимаете, у каждого же была паршивая работа, которая нужна, а на ней бывают дни, когда все идет по пизде, и я вроде выполнил желание человека, он сам этого хотел, а мне все равно хуево. Так хуево, что я  его попугая себе забрал, то есть, ну, кто-то же должен о нем позаботиться, а потом я вышел в магаз, а попугая сожрал мой питон, я не знаю как и нахуя, и я даже не знаю, нормально ли это, то есть, если мне потом придется везти его в ветеринарку и объяснять, что он съел эту желтую хуйню? — он вздохнул и закрыл лицо руками. Осознавал ли вообще сам Толя происходящее? Что заперся к незнакомому парню в дом и выдал ему всю свою подноготную, скорее как психотерапевту, а не батюшке. Да и батюшкой-то Дима по-хорошему не был, да, отец Дмитрий звучало очень лестно, особенно когда он был чуть младше. Тогда казалось, что  чем выше он заберется по этой карьерной лестнице, тем больше им будут гордиться. Это сейчас Дима уже отчетливо понимал, что даже дойди он до самого приближенного к Богу титула, в эту игру не выиграть. Он провалился в собственные мысли только на пару минут, и вздрогнул, когда Толя (наверное, стоило называть его Анатолий) встал со стула и опустился на колени.  Он выглядел так потерянно и несчастно, что за любую мерзкую шутку, возникшую в голову, Диме немедленно захотелось дать себе оплеуху. У него не было в квартире атрибутов таинства, не было ничего, что бы могло их заменить, но несведущему и павшему многого не надо. — Святой отец, я согрешил, — Толя уперся головой в его колено. Это было не по правилам, с другой стороны и исповедоваться простому служащему церкви было не по правилам, и делать это на потрепанном жизнью вздутом линолеуме маленькой диминой кухни. Он тяжело вздохнул, положив руку на чужую макушку. — Господь и Бог наш, Иисус Христос, — Дима не мог оторвать взгляд от чужих мелко содрогающихся плеч. Тянуло помочь, по-человечески успокоить, но к нему ведь пришли не за этим. — благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Анатолия, и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Какое-то время тишину кухни нарушал лишь звук капель дождя по стеклу. Дима старался не шевелиться, лишь бы не нарушить этого хрупкого таинства между ними. Хотелось бы сказать, между ними с Богом, но едва ли Бог чем-то мог помочь. А Дима пока еще мог. — Тебе есть, где дождаться утра? Вопрос явно поставил Толю в тупик. Он поднял голову и его лицо снова приняло выражение “ты серьезно, твою мать?”, будто бы Дима только что  на крови поклялся, что его ждет рай и вечное блаженство прямо за второй дверью слева. — Останься. Автобусы начнут ходить в шесть, лучше, если ты пока не будешь выходить на улицу. Только кофту сними, я в стирку закину. — Дима, наверное, впервые в жизни кристально ясно осознавал, что делает, но при этом его это совершенно не волновало. Он предлагал чужому человеку постирать вещи от крови, пока тот  ждет рассвета. И, видимо, Толя не нашелся, что ответить на это, и потому поднялся на ноги, стягивая мокрую тряпку. Не такой уж и тощий, как оказалось. Дима  замочил чужую кофту  в ванной (перед этим минут пять потратив на то, чтобы погуглить, как стираются  пятна крови, а после найти перекись в захламленных шкафчиках), и полез в шкаф, чтобы достать оттуда запасную подушку и одеяло. — Так вот что такое божья помощь, —  он обернулся, скептически смотря на гостя, ожидающего в проходе. Несчастным покаявшимся тот уже не слишком выглядел. — Бог привел тебя сюда, — Дима состроил важную мину, расстилая на диване второе спальное место. —  Чтобы я оказал тебе помощь. И я тебя уверяю, воля Господа на то, чтобы ты перестал высказывать ценное мнение и лег спать. Дальше он двигался больше на автомате — все-таки организм порядком устал и требовал хоть какого-то отдыха, а на переживания его уже не хватало. Выстирал и сполоснул чужую одежду в ванной, чтобы не включать стиралку, удовлетворенно заметив, что пятен не было видно, а после повесил на сушилку для полотенец. Вряд ли она бы успела высохнуть целиком, но стало значительно лучше. Дима смывал в слив ванной  улики чужого преступления и почему-то совсем не сожалел об этом. Проверять, спит ли все же его гость, он не стал, по крайней мере входная дверь не лязгнула ни разу за это время. — Надеюсь, божья помощь была достаточно весомой, чтобы я завтра открыл глаза, — Дима пробубнил себе под нос, прежде чем завернуться в кокон из одеяла и отрубиться. Ночь выдалась тяжелой. Настолько тяжелой, что звук будильника он услышал далеко не сразу. А когда все же открыл глаза, в квартире снова было знакомо и подозрительно пусто, и о том, что ему все это не приснилось, говорило только аккуратно сложенное на краю дивана постельное белье. Дима даже обошел квартиру, заглянув на кухню и в ванную, но никого. Только сиротливая, приклеенная магнитом на холодильнике записка. “Спасибо”. Он так никому и не рассказал о том, что случилось. Ни полиции, ни родителям, ни знакомым, даже в общих чертах. Первые несколько недель оборачивался, пытаясь выхватить  подозрительно знакомое лицо в толпе людей, но потом оно забылось, как забывается все, что исчезает из поля зрения на долгое время. У Димы оказалось достаточно дел, чтобы забыть о чудике, стоявшем на коленях, и не вспоминать о нем больше. Он прошел экзамены и собеседование, вступил в сан иерея  и теперь  служил сам, без надзора со стороны старших. Даже полюбил  свою церковь, достаточно маленькую, отдаленную от городских дорог, с маленькой часовней при ней, и даже старое кладбище рядом не смущало. Здесь Дима не чувствовал себя так же одиноко, как раньше, прикармливая и забирая к себе местных кошек, пускай церковные бабушки  цокали языками, обсуждая молодого батюшку, когда думали, что его нет рядом. — Батюшка, там вас молодой человек ищет, — из-за угла высунулась девочка в растрепанном синем платочке. Он уже успел забыть о сегодняшних занятиях. Воскресная школа здесь располагалась прямо в здании на втором этаже, стоило только повернуть направо перед прилавком со свечами, но частенько ее воспитанники оказывались то в той, то в другой части церкви. Далеко не все из них любили учиться здесь, но все любили или хотя бы уважали Диму. И его это устраивало. Он обогнул прилавок, подходя ближе к дверями, и наткнулся на подозрительно знакомые глаза. — Здравствуйте, отец Дмитрий. Возвращаться на землю ощущалось так, словно он опустился на дно и должен был сильно оттолкнуться от него, прежде чем вынырнуть. Дима терпеть не мог отрубаться днем, потому что просыпаться всегда было тяжело, в голове шумело, а во рту будто кошки нассали. Он открыл сначала один глаз, потом другой, с недовольным звуком переворачиваясь на спину. Бандана слетела нахуй за время сна. — Доброе утро, — Толя поднял на него взгляд с дивана. — Как спалось? — Хуйня всякая снилась, — пришлось сильно постараться, чтобы сесть. Все было неприятно липким от пота. — Как я был в церкви, а ты пришел весь в крови и пиздел мне о том, как убил  инвалида. Толя сдавленно фыркнул от смеха  в книгу и отложил ее подальше. — А потом стоял на коленях и я читал молитву. Че ты ржешь? — Ну, — он попытался принять невозмутимое лицо, но получилось плохо. — Будешь хорошо себя вести, может, и помолюсь. На коленях.