Оно того стоило?

- Будет одиноко, - звучит и отдается эхом в черепной коробке, пока тонкие бледные пальцы с силой массируют его стопу. Кира то и дело отводит взгляд - вся эта ситуация неловкая, смущающая и совершенно, абсолютно излишняя. Ему следовало сказать "нет", следовало встать и уйти прежде, чем полотенце в чужих руках коснулось его ног. Человек перед ним - уже труп, ему не спастись, Кира знает его слишком хорошо и уверен, что тот шагнет в этот капкан, не сумев вовремя остановиться. Кире нужна победа, он уже победил, и его враг уже наверняка понял это, хоть и не может доказать. Столько обреченности сквозит в его взгляде, в его интонациях. Нужна победа, прекрасный Новый мир, где он сам будет богом. Всё было ради этого. Это то, что Кире нужно, чего он хочет. И вовсе ему не будет одиноко, перед ним будет преклоняться весь мир, что ему до какого-то детектива, которого он, Кира, обыграл? Он Кире не нужен. Не нужен. Не нужен. Нет, нужен?... Будет ли ему одиноко, когда последняя преграда его единственный достойный соперник исчезнет? Будет ли ему не хватать постоянного напряжения, битвы умов, поиска решений? Не станет ли ему снова невыразимо скучно - как до того, как в его руки впервые попала Тетрадь? С L не было скучно - даже без тетради. Эти месяцы он мог бы назвать какими угодно - выматывающими, напряженными, странными - но ни разу не скучными. Но какое это имеет значение теперь? Всё уже предрешено, его план уже воплощается в жизнь, он загнал своего врага в ловушку, отлично представляя себе его образ мышления и логику. Они понимают друг друга с полуслова, когда смотрят в одном направлении. И L наверняка понял, что его время стремительно истекает, наверняка уже не надеется спастись, наверняка вычислил, что тем или иным образом правила ему проверить не суждено - он тоже знает образ мышления Киры. Тот бы не стал писать ложные правила, если бы их можно было легко опровергнуть проверкой. На них строится алиби Лайта. Из всей команды только у детектива достаточно расстроен моральный компас, чтобы провести эксперимент. Без него проверка не состоится. Значит, он умрет прежде, чем успеет её провести. И Кира знает, что даже это понимание не остановит L от того, чтобы совершить этот последний в его жизни шаг. Потому что ему слишком важно знать наверняка. Потому что он не умеет останавливаться. Потому что Кира не оставил ему другого хода, кроме как шагнуть в ловушку - или отступить. L не умеет отступать. Тогда к чему этот фарс? К чему это словно бы прощание, в котором звучит тоска-тоска-тоска, но не страх смерти. Как будто со своей смертью детективу смириться проще, чем с тем, что его подозреваемый действительно виновен. Чем с тем, что его первый друг скоро снова останется один. Он как будто издевается. Он как будто извиняется. И в груди Лайта, вместо предвкушения триумфа, вместо злорадства над проигравшим, вместо заслуженной гордости за свой гениальный план - затягивается тугой узел тревоги. Это будет одиноко, это будет невыносимо одиноко, и это будет совсем не справедливо, что Рюдзаки никогда не увидит тот светлый Новый мир, к которому стремится Лайт. Горло сжимает спазм - стоит ли этот мир того, чтобы L перестал существовать? Несомненно, ответ должен быть "да", потому что этот мир уже стоил жизни двеннадцати агентов ФБР, которые просто делали свою работу, жизни Мисоры Наоми, которая всего лишь хотела узнать правду о смерти своего жениха, уже стоил его, Лайта, душевного спокойствия и души. Владелец тетради смерти не попадет ни в рай, ни в ад. Если остановиться сейчас - ему слишком скоро придется узнать, куда, в таком случае, он попадет. L ведь обещал отправить Киру на эшафот еще прежде, чем они познакомились. А Кира убил L в приступе гнева из-за того, что кто-то бросает ему вызов, что кто-то смеет усомниться в его мотивах, в его справедливости. И плевать, что это была фальшивка. Стоит ли жизнь L смерти Киры и еще неизвестно скольких других смертей, которые произойдут, потому что преступников некому будет остановить? "Ты мой первый друг" - это ложь, это манипуляция, это не дружба, когда один уверен в виновности другого в массовых убийствах и готов отправить его на эшафот. Это не дружба, когда запирают в камере, когда сажают на цепь, когда изо дня в день проверяют и манипулируют. Это не дружба. Тогда почему будет так невыносимо одиноко? Почему хочется не оттолкнуть, а напротив - потянуть на себя, прижать, задержать мгновение, в котором Рюдзаки еще жив? Время будто замерло, будто почти не идет - и вместе с тем безжалостно отсчитывает секунды. Стоит ли его Новый мир жизни одного человека, но - единственного во всем мире, кто может его понять, кто видит его насквозь, кто нужен ему как единственное лекарство от одиночества? Ответ должен быть "да", иначе всё зря, иначе Кира - не бог, а такой же перступник, как все его жертвы, и даже хуже. У L звонит телефон. Лайт почти не слышит, что тот говорит. Ответ должен быть "да". Он поднимается, тянется вперед, кладет руку на плечо Рюдзаки, как делал уже много-много-много раз, в попытках поддержать, в попытках сфокуссировать его внимание на себе, в простом желании прикоснуться. Новый мир Киры стоит всех этих жертв. Но не для Лайта. - Помнишь, ты сказал, что если я Кира, то у тебя проблемы, потому что я твой первый друг? - слова выталкиваются с трудом. Слова царапают горло и разрушают выстроенные вокруг разума барьеры, не позволяющие увидеть, кем Кира является на самом деле. - Я сказал не совсем так, - Рюдзаки оборачивается к нему, смотрит-смотрит-смотрит так пристально, как и всегда, не моргая, бездонными провалами зрачков. Лайт тонет в них, захлебывается, уплывает всё дальше от света. - Я сказал, что окажусь в затруднительном положении, - напоминает он, и Лайт видит, как обреченность стирается с его лица. - Потому что отправить единственного друга на электрический стул мне было бы действительно затруднительно. Они так и стоят, рука Лайта на плече Рюдзаки, мокрая одежда холодит тело, босые ступни холодит бетон, но в озноб Лайта бросает не от этого. Мучительно хочется отвести взгляд. Сказать что-то в духе "тогда как хорошо, что я не Кира", перевести всё в шутку. Он еще не признался, он еще не растоптал собственный план, Рюдзаки всё еще одной ногой в могиле. Весы качаются, и на одной чаше абстрактный счастливый мир, но на второй - жизнь единственного достаточно близкого человека, чтобы предвкушение его потери ощущалось, как собственный ад. - Я действительно в затруднительном положении, - заимствует он формулировку, и в этом нет смысла, и в этом - весь смысл. - Потому что Кире очевидно нужна твоя смерть, - он тяжело сглатывает, и не видит-не видит-не видит осуждения в глазах напротив - только живой интерес и что-то еще, что-то, что не позволяет ему замолчать. - Но я не хочу, чтобы ты умирал. - Это признание, Лайт-кун? - Рюдзаки не отступает, не сбрасывает его руку с плеча, лишь наблюдает, как Лайта начинает бить крупной дрожью. Манипуляция. Блеф. Фраза, брошенная тогда именно ради этого момента - чтобы заронить шанс, крохотный шанс на то, что перед последним решающим шагом Кира оступится. Шанс, настолько незначительный, что в процентном выражении им вовсе можно принебречь. Шанс, который отыгрывается на все сто. - Я - Кира, - Лайт закрывает глаза, потому что не хочет видеть, как рушится мир - не абстрактный Новый мир, которого теперь не случится, а куда меньший, но куда более значимый для него. Его мир, его жизнь, его будущее, которого больше нет. Потому что он не верит-не верит-не верит, что слова Рюдзаки значили что-то большее, чем то, что ему будет немного некомфортно, когда Киру казнят. Лайт ждет, что он наконец отшатнется. Вызовет остальных, вызовет Ватари с наручниками, сообщит всем, что Кира пойман, что у него есть признание, что можно не проверять... Глаза пораженно распахиваются. Всё это не имеет смысла, ведь чтобы L остался жив, нужно отпустить... - Ты должен отпустить Мису, - начинает он, с трудом произнося слова - зубы начинают стучать друг о дружку. - Ты... - Потом расскажешь, - теперь уже Рюдзаки перехватывает сырой рукав лайтовой рубашки и тянет того за собой. Лайта трясет, он пытается упираться, но сил не хватает, вся воля ушла на признание. Он думает, что его ведут в комнату для допросов. Он думает, что там ещё успеет рассказать всё так, чтобы Рэм не почувствовала угрозы, и тогда... Внутренний апокалипсис занимает всё его внимание, в сознание проникают мысли, которые он отогнал так много месяцев назад, которые заглушил уверенностью в своей правоте, в своем праве, потому что если он не бог, то он убийца, подросток, заигравшийся с опасным оружием, и всё это не имело смысла. - Раздевайся, - неожиданно вырывает Лайта из пучины собственных мыслей, и он моргает, осознавая, что вокруг вовсе не комната для допросов. Он видит, как Рюдзаки стаскивает с себя такую же сырую и холодную одежду и, не дождавшись от Лайта хоть какой-то реакции, кроме усилившегося стука зубов, прямо как есть затаскивает его под душ и включает воду, которая в первые секунды будто окатывает всё тело огнем. Какого черта? L отогревается быстрее, хотя он еще неизвестно сколько стоял под дождем до того, как за ним пришел Лайт. Он помогает выпутаться наконец из липнущей к телу одежды, дожидается, пока Лайта если и не отпускает полностью, то по крайней мере зубы перестают отбивать хаотичную дробь. Передает ему полотенце, и Лайт способен собрать себя ровно настолько, насколько нужно, чтобы вытереться почти на автомате, и наконец заметить, что никакого холода и враждебности во взгляде Рюдзаки нет. И он действительно звонит Ватари и негромко с ним разговаривает, но тот, вместо наручников, приносит горячий чай и сменную одежду для Лайта. И, разумеется, пирожные. Куда уж без них. Свою одежду Рюдзаки сам извлекает из шкафа, и Лайт начинает осознавать, что это та же комната, которую они делили, пока были связаны цепью. Это было, будто бы в прошлой жизни. Это будто бы не кончалось. Когда они оба переодеты в сухое, Рюдзаки тянет Лайта к дивану, сам вручает ему кружку с чаем и садится рядом со второй, привычно подтянув колени к груди. Они остаются одни, и Лайт негодует на Ватари, который мог оставить L наедине с Кирой. L ему не сказал? Они слишком хорошо понимают друг друга, и в то же время Лайт теряется, не зная, чего ожидать. Зная, какие есть варианты. Какова вероятность, что на чужих весах жизнь Лайта перевесит преступления Киры? Ему же тоже будет одиноко, ведь правда, правда же? Стоит ли для Рюдзаки жизнь Лайта того, чтобы подтасовать факты, закрыть дело, отпустить преступников? Стоит ли этого для Рюдзаки его собственная жизнь? Лайт знает его очень хорошо. И вместе с тем - совершенно не знает. - Ты собирался что-то мне рассказать, Лайт-кун? - его голос совершенно спокоен, и Лайт не поднимает взгляда от чашки, чтобы не поймать направленный на него взгляд. Как можно быть таким спокойным, когда человек перед тобой собственными руками раздирает свой мир на обломки? И он говорит. Не смотря на сжимающие горло спазмы, не смотря на то, что каждым новым словом он вгоняет гвозди в свой гроб, запрещая себе думать о том, что это человек рядом с ним должен быть мертв, а не он. И - что это он сам решил поменять их местами. Он говорит о том, что правила фальшивые. О том, что Рэм защищает Мису. О том, что ему первый раз пришлось сдаться из-за угроз от бога смерти, и о том, что эти месяцы он действительно не помнил, что он- Кира. Срываясь на хрип, он говорит, что как и планировал, вернул себе память. И что, если бы в тот момент L смотрел на него, а не на бога смерти, он мог бы заметить, как Лайт убивает Хигути. О том, что проверка правил бы не состоялась в связи со смертью проверяющего, он молчит, потому что это и так понятно из всего сказанного. - Где вторая тетрадь? - в возникшую паузу вклинивается молчавший до того детектив, и Лайт рассказывает ему и об этом. - Второй бог смерти будет тебя защищать? - этот вопрос должен был прозвучать. И Лайт только и может, что покачать головой. - Понятно. И Лайт остается один со своими мыслями и своим внутренним адом, но ад неожиданно тих. Признание - это самоубийство. Это не дружба, когда так сильно желаешь смерти тому, кого называешь другом. Радуется ли Рюдзаки, что оказался прав? Стоила ли его жизнь того, чтобы Лайт поставил на кон свою? И, если Кира - всего лишь очень продуктивный убийца, может ли Лайт винить L в том, что L передаст его в руки правосудия? Или все же?...