Оно того стоило?

Можно ли находиться рядом с человеком буквально круглосуточно, на протяжении нескольких месяцев — и остаться друг для друга чужими? До своего заключения Лайт был уверен, что между ними ничего не изменится. Круговорот бесконечных обвинений, провокаций и лжи, раздражающее упрямое спокойствие детектива, вцепившегося в одну версию и не желающего искать ей опровержения, казались ему надёжной профилактикой любых тёплых чувств. Тем удивительнее — особенно теперь, после осознания, что он не может допустить его смерти, — было ощутить что-то подозрительно похожее на сочувствие, едва Рюдзаки вошёл в комнату: ещё более ссутуленный, чем обычно, бесконечно уставший. Вместо заготовленной речи об очищении мира, Лайт выдал совершенно другое: — Можем мы продолжить завтра? Это был непростой день. Не думаю, что сейчас стоит… — он запнулся. — Если тебе так будет спокойнее — можем снова надеть наручники. На последних словах он непроизвольно поморщился, но важно было показать: он не планирует ни побега, ни манипуляции. Только паузу, нужную сейчас им обоим. — Мне следовало бы надеть на тебя наручники и запереть в камере, — Рюдзаки устроился на диване рядом с Лайтом. — А ещё — сообщить группе, что Кира признался. — Ты не сообщил? — это не должно было удивлять. Лайт сам рассказал Рюдзаки, какую угрозу может представлять Рэм, если заподозрит опасность для Мисы. Но какая-то его часть надеялась, что дело не только в этом. — Нет, — детектив покачал головой чуть замедленно, взгляд по-прежнему не поднимая. — По твоему плану я уже должен был быть мёртв. Он делает паузу — тишина повисает между ними — и добавляет: — Неприятно осознавать, что ты даже не собирался сделать это сам. Такое пренебрежение. — Я собирался! — взрывается Лайт, резко разворачиваясь к нему, не дав себе времени подумать. — Но Миса не смогла вспомнить имя, которое увидела при вашей первой встрече, у меня не оставалось другого варианта. — Если бы ты узнал моё имя сейчас... — Рюдзаки, наконец, поднимает взгляд, пряча глаза под спутанной чёлкой. — Ты бы записал его? Только ты и тетрадь. Никто бы не узнал. Лайт смотрит на него с возмущением. — Рюдзаки, я уже сказал, что не хочу твоей смерти. К чему эти вопросы? Ты же всё равно не скажешь. Ты не стал бы так рисковать. Значит, и проверить мой ответ ты не сможешь. — У тебя было время, — глухо отвечает детектив. — Ты мог снова передумать. — Тебе обязательно всё время быть таким... раздражающим? — Лайт морщится, отводя взгляд и скрещивая руки на груди. — Не ты ли обещал следственной группе голову Киры? В комнате снова воцаряется тишина, густая и напряженная. Рюдзаки не отвечает на этот выпад, забирает со стола одно из пироженных, кажется сосредотачивая на сладости все свое внимание, и Лайт чувствует что-то вроде укола стыда. Сейчас бы выяснять, кто кому желал смерти больше. — Что с Рэм? Тебе удалось с ней договориться? — со вздохом переводит он тему. — Не уверен в этом, — невнятно из-за того, что его рот занят пирожным, отвечает Рюдзаки. — Не думал, что скажу это, но она в некотором смысле хуже Мацуды. — А если конкретнее? — Она улетела советоваться с Аманэ. Есть вероятность, что сегодня я всё-таки умру, — в обычно спокойном голосе сквозит раздражение и усталость. — Не обязательно. Я мог бы позвонить Мисе и сказать, что ты теперь на нашей стороне, тогда у Рэм не будет повода записывать твое имя. — А разве я - на вашей? — теперь в голосе детектива звучит горькая усмешка. — Ты мог бы, — Лайт наклоняется к нему ближе, говорит теперь мягче, стараясь убедить в том, что предлагаемый им выход подошел бы им обоим. — Подожди, послушай. Я думал об этом. Я видел, как ты работаешь. В сущности, мы хотим одного и того же - избавлять этот мир от преступности. Мы могли бы объединить наши усилия. Да, методы различаются, но ведь твои методы тоже не назвать законными. — Все-таки есть грань, которую я не перехожу, в отличие от Киры. — А если бы тетрадь сразу попала в твои руки? Ты бы не захотел её проверить? Не стал бы использовать, чтобы дотянуться до тех, кого не может поймать полиция? — Не стал бы, — облизав крем с пальцев, он берет ещё одно пирожное. — Я — справедливость, а не палач. Никогда им не был. — Но ведь мой метод быстрее и эффективнее, — Лайт хмурится. — Преступность уже снизилась на семьдесят процентов, и продолжает снижаться. Это работает! — А свои убийства ты в этой статистике учитываешь? — Это... необходимость. — Это зашкаливающее самомнение и комплекс бога, — Эл не удостаивает его даже взглядом. — Если ты так сомневаешься в официальных властях, почему казнишь всех, на кого они когда-либо указывали, как на преступников? — Что ты имеешь в виду? — Лайт хмурится. — Ты не проверяешь информацию, вот о чем я говорю, — подняв пирожное на уровень глаз, Эл с преувеличенной заинтересованностью оглядывает кремовые розочки на нем. — С тем количеством убитых, которое я наблюдал, тебе бы не хватило времени даже на поверхностную проверку, не говоря уже о том, чтобы вникать в детали всех дел, Лайт-кун. Лайт не находится с ответом. Эта мысль неожиданно болезненно бьет по его самоуверенности. Он ведь правда — не проверял. Это не то, о чем хочется думать. Это то, что возвращает ему нервную дрожь. — Поэтому ты нужен мне. На моей стороне. Ты мог бы проверять дела для меня, чтобы исключить ошибки, — медленно произносит он после затянувшейся паузы. Признавать, что мог быть не совсем прав, неприятно, почти невыносимо, но убедить Рюдзаки сейчас важнее. — Ты мог бы направлять и сдерживать Киру. Вместе мы бы построили новый справедливый мир. Разве тебе этого не хочется? Эл, будто в задумчивости, поднимает взгляд к потолку, чуть запрокинув голову. — Мне хочется, чтобы Лайт-кун прекратил себя оправдывать, — скосив на него глаза, Эл продолжает. — Но, похоже, острый ум не идет в комплекте со способностью брать на себя ответственность. Лайту хочется ответить. Лайту хочется вскочить на ноги. Хочется ударить Рюдзаки по лицу, хочется, чтобы он забрал эти слова обратно. Это не правда. Это не может быть правдой. Он - Кира. Он - уже взял на себя ответственность за очищение всего мира от преступности. Как детектив может говорить ему такое? Лайт молчит и смотрит прямо перед собой. Его начинает мутить. Рюдзаки отказывается принять правду Киры, и это снова возвращает их к изначальной точке: в этой игре со ставкой в жизнь может быть только один победитель. Только Лайт уже отказался от победы такой ценой. — Я не оправдываюсь, я ищу способ сохранить твою жизнь, — звучит вымученно, надломленно, с тщательно сдерживаемой, но прорывающейся обидой. — Ты мог бы хотя бы из благодарности сделать шаг мне навстречу и помочь в этом, а не ставить палки в колеса. Не думал, что тебе так сильно хочется умереть. — Ты не в наручниках и не в камере, думаю, это достаточный шаг навстречу человеку, у которого до недавнего времени был готов план моего убийства, — прикончив очередное пирожное, Эл тянет к себе чашку, в которой не обнаруживается чая. Досадно. Вновь повисшую между ними тишину нарушает звонок на телефон Лайта. — Это Миса, — взглянув на экран, но не решаясь ответить, он переводит вопросительный, почти умоляющий, взгляд на Рюдзаки. — Я ещё не думал, что сказать ей, если ты откажешься. Он не думал, что Эл откажется. Не верил, не мог в это верить. Не подготовил запасного плана. В тишине каждый новый сигнал телефона кажется звучащим всё громче — и обрывается. Затем начинает звенеть снова. — Тебе придется что-то ей ответить, — замечает Рюдзаки так, как будто его происходящее вообще не касается. — Грубо с твоей стороны игнорировать свою девушку, не так ли? — Ты не помогаешь, — огрызается Лайт. Напряжение скапливается в теле, впивается ногтями в ладони, подкатывает к горлу горьким комком. Снова возведя взгляд к потолку, Эл вздыхает и, взяв телефон двумя пальцами, раскрывает и принимает вызов. — Аманэ, это Эл, — он отодвигает телефон от своего уха, когда из динамика пронзительно звучит голос Мисы, вопрошающей, где Лайтик и что Рюдзаки с ним сделал. Дождавшись паузы, он продожает. — Лайт признался во всем. И, если со мной что-то случится, информация о том, что он Кира, а Аманэ Миса - второй Кира, попадет во все СМИ, так что советую подумать и удержать бога смерти от написания моего имени. Да, меня тоже интересует этот вопрос, но сомневаюсь, что у него есть на него ответ. Лайт забирает у него телефон. — Миса, послушай, это очень важно. Ты не должна ничего предпринимать сейчас. Я всё тебе объясню завтра, просто доверься мне, — он понятия не имеет, как будет ей объяснять свое нежелание убивать детектива, отказавшегося переходить на их сторону, но им необходимо выиграть время. — У тебя же завтра съемки в первой половине дня, верно? После этого подъезжай в штаб расследования. Да. И я тебя. До завтра. Захлопнув крышку мобильного, он откидывает его на стол и, закрыв лицо руками, оседает на спинку дивана. Лайт чувствует, как дрожат у него плечи, ему снова трудно дышать, сухие спазмы душат. Он не плачет, но слишком устал держать лицо. Он знает, что Рюдзаки смотрит на него. Он знает, что выглядит сейчас жалким. Это отвратительно. Это унизительно. И он ни-че-го не может с этим сделать. Когда его плечо осторожно сжимают в ободряющем жесте, Лайт вздрагивает от неожиданности. — Это был очень долгий день, Лайт-кун, — монотонно произносит детектив. — Идем спать. Продолжим утром. Пауза нужна им обоим, на самом деле. И, возможно, Рюдзаки она нужна даже больше. Возможно, не так уж он и кривил против истины, когда говорил, что Лайт - его единственный друг. Видеть его в таком состоянии больно. Признаваться себе, что привязался к подозреваемому, в чьей виновности был уверен с самого начала - тоже. — Как ты можешь оставаться так спокоен? — произносит Лайт глухо, пытаясь сглотнуть стоящий в горле ком. — Тебе было бы легче, если бы я на тебя накричал? — Рюдзаки не убирает руку с его плеча и, напротив, придвигается ещё ближе, осторожно начинает поглаживать, и Лайт чувствует исходящее от него тепло, унимающее дрожь. — Не думаю, что это бы как-то помогло. И тебе действительно нужен отдых. Идем. Сил спорить не остается. Лайт позволяет утянуть себя в сторону спальни. Вариант разойтись по разным комнатам никто из них не рассматривает. Лайту слишком страшно остаться наедине со своими мыслями, Эл не хочет окончательно расставаться с иллюзией, что он ещё хоть что-то в происходящем действительно контролирует. Даже свои чувства. Особенно - свои чувства. Лайт все еще ощутимо напряжен, и Эл укладывается совсем близко, обняв поперек груди, притянув к себе. Приходится вытянуть ноги, но это сейчас не играет особой роли. — Рюдзаки, — начинает было возмущаться Лайт, разворачиваясь к нему лицом, но тот шикает на него, обняв ещё чуточку крепче и вынуждая Лайта уткнуться головой в его плечо. Длинные пальцы зарываются в волосы, начиная мягко массировать, окончательно обезоруживая. — Всё завтра. Спи, — и, на удивление, Лайт не спорит.