Оно того стоило?

Рюдзаки держится от него на расстоянии весь день. Лайт хочет поговорить. Хочет обсудить то, что между ними происходит, вопрос почти вырывается у него, пока они едут в лифте, но. Но Рюдзаки держит дистанцию. Рюдзаки не смотрит на него. А на их этаже, он забирается в кресло, не на диван. Возможно, теория о том, что вся эта тактильность между ними была ему нужна только во время болезни, всё-таки оказалась верна. Лайт впивается ногтями в ладони. Он не станет навязываться. Он помнит, как это отвратительно и жалко выглядело, когда Миса отказывалась замечать его безразличие. Они обсуждают возвращение к учебе, и Лайт чувствует горечь на языке, понимая, что Рюдзаки будет его сопровождать, потому что не может оставить Киру без присмотра. Это правильно, Лайт это понимает. Но ему бы хотелось, чтобы Рюдзаки хотел проводить с ним время, а не был вынужден. Когда они заканчивают ужин, Лайт ждет, что детектив уже привычно устроится рядом с ним, чтобы читать очередную лекцию по пропущенным темам, и лекция действительно начинается - только вот Рюдзаки остается в кресле. Лайт старается держать лицо. Старается слушать внимательно, не отвлекаясь на то, что Рюдзаки не захотел сесть ближе, не привалился к его плечу, не влез под руку, чтобы Лайт его обнял. Но внимание упрямо ускользает на поиск причин. Может, детектив наконец сообразил, насколько не дружеским стало их взаимодействие? Может, решил, что не хочет, чтобы их отношения развивались в этом направлении. Друг. Коллега. Эти слова царапают ребра изнутри. Когда-то этого было бы достаточно. Когда-то это было тем, чего хотел Лайт. Теперь этого ничтожно мало. Как он позволил этому случиться? Как он мог настолько утратить над собой контроль, чтобы начать чувствовать это? Если бы всё оказалось взаимным - было бы проще? Или лучше уж так, как есть, когда Рюдзаки будет сохранять необходимую дистанцию между ними, а Лайт... что ж, он старательно задушит в себе все лишние и неуместные желания и порывы. Как жаль, что он не поддался искушению узнать, как бы Рюдзаки отреагировал на поцелуй. Теперь, помня, каким прилипчивым и жадным до ласки он был во время болезни, Лайт думает, что мог бы рассчитывать на то, что ему ответят. Тогда. Не теперь, когда Рюдзаки намеренно снова от него отдалился. - Лайт-куну совсем не интересно? - врывается в его размышления вопрос, и Лайт вздрагивает, отводит взгляд, понимая, что уже несколько минут следил за движениями чужих губ, не слыша ни слова. Приходится сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, о чем вообще щла речь. - Прости, кажется, я сегодня слишком устал. Засыпаю с открытыми глазами, - Лайт виновато отводит взгляд, после почти не наигранно зевая. Снова взглянув на Рюдзаки, он ловит полный неодобрения взгляд. - Мы договаривались, что ты не будешь больше мне лгать, Лайт, - без привычного суфикса это звучит еще более обвиняющим. Лайт трет лицо ладонями, чтобы выиграть время. Он мог бы просто обнять Рюдзаки, если бы тот сидел рядом. Мог бы коснуться губами его виска. Провести по шее кончиками пальцев. Действиями показать, что именно его отвлекает, что он находит более увлекательным, чем лекцию о римском праве. Но сказать всё это словами? Признаться в своей ненормальности? В том, что он оказался не только Кирой, но и больным извращенцем? Что он не хочет с Рюдзаки дружить - он хочет... хочет... Даже в своей голове Лайт не может сформулировать это словами. Неприемлемо. Недостойно того, как его воспитывали. Порицаемо. А признаваться в этом, когда сам Рюдзаки явно больше не заинтересован даже в прикосновениях, в объятиях... стыд затапливает Лайта, парализующий и сжигающий. Он не в силах оторвать от лица ладони. Рюдзаки уже всё понял? Уже осуждает? Или у него ещё есть шанс выправить ситуацию так, чтобы не потерять те самые недостаточные возможности быть хотя бы коллегой и другом? Надо что-то сказать. Что-то. Правду. Но как, как он может это произнести? Слова, так легко скользящие с языка в адрес Мисы, когда они были ложью, теперь застревают в горле, как рыба-ёж, когда необходимо произнести их тому человеку, обращенные к которому они будут правдой. За гулом собственной крови в ушах, Лайт не слышит вздоха, не слышит, как Рюдзаки поднимается с кресла. Но он чувствует, когда тот садится с ним рядом. Чувствует его пальцы на своем запястье, как тот осторожно тянет его руку от лица. - Лайт-кун, ты в порядке? - вопрос звучит так мягко, без тени холода и недовольства, и Лайт так растерян, что только качает головой. Нет, нет, он не в порядке. Он был Кирой. Он был богом. Он, как впервые влюбленный подросток, боится быть отвергнутым.