Букет для расставания

      Динь-динь-динь. Так звонко и по-особенному звучат колокольчики, качнувшись от легкого дуновения летнего ветра. Они оповещают всех о закатном солнце и приближающихся сумерках и призывают ночную прохладу, такую необходимую жарким душным летом. Возможно, из-за этого они считаются средством против стресса, а возможно, из-за мелодичности и неповторимости. Это уже зависит от того, с какой целью человек их вешает в своем жилище. Молодой парень по имени Ким Чонсу, например, все детство слушал этот звук в своем доме и не представлял летних ночей без него, так что уже даже в своей съемной квартире не мог спокойно спать, из-за чего и повесил рядом с балконной дверью. Первое время он боялся, что соседи могут быть недовольны этими шумами, но никаких жалоб он не получил, так что уже без каких-либо опасений каждый год крепил маленький стеклянный шарик с язычком к специальному крючку у заборника воздуха для кондиционера, едва проходит сезон дождей.       Именно этот звук язычка разрезал тишину, повисшую между двумя молодыми людьми, которые смотрели друг на друга с непониманием и чем-то еще, совершенно нечитаемым. Иногда их взгляды скользили на руки друг друга, а потом возвращались обратно на лица, которые они видели еще с детства и которые за последние годы стали даже роднее материнских. Они не обращали никакого внимания на шум работающего кондиционера в соседней комнате, на шипение воды, разлившейся на горячую плитку. Даже новостной репортаж об аномальной в этом году высокой температуре никак не мешал им разглядывать друг друга. Только редкий стук стекла пробудил их и вывел из оцепенения. Чонсу опустил глаза и со странной улыбкой, будто он скрывал какую-то боль, посмотрел на букет желтых хризантем, который держал Джисок, дергая от нервов своими пальцами. Казалось, будто еще немного, и из глаз парня по одной начнут капать слезы, хотя это было совсем не так.       Джисок проследил за чужим взглядом и тоже уставился на несколько ярких бутонов в простой крафт-бумаге, перевязанные таким же простым шнуром с бантиком. Несмотря на эту незамысловатость, букет выглядел очень красиво и в какой-то мере даже изысканно. Увидев, что человек напротив не говорит ничего и никак не реагирует, кроме едва поднятых уголков рта, напоминающих страдальческий вид, парень начал нервничать еще больше, из-за чего стал переступать с ноги на ногу и пытаться выяснить по мимике, что может значить небольшой открытый черный конверт, откуда выглядывал белый лист с какими-то нечитаемыми издалека надписями. Этот предмет добавлял испуга к тому, что уже было из-за небольшого закрытого чемоданчика у входа в кухню.       – Почему ты принес их? – голос Чонсу слегка охрип от долгого молчания и прозвучал непривычно жалобно. – Ты же знаешь, что они к расставанию, разве нет?       Джисок не понимал, как они дошли до того, что стояли в комнате в лучах закатного жаркого солнца, все еще слепящего, как днем. Еще больше тревожило то, что они вдвоем смотрели друг на друга, едва сдерживая свои эмоции, будто готовились расстаться навсегда, хотя до этого все было так хорошо.

***

      Двадцать восемь лет назад в июне в довольно-таки жаркий день родился маленький Чонсу. Его семья не могла нарадоваться этому событию, но больше всех, по виду, была счастлива подруга матери ребенка, которая за месяц до этого узнала о своей беременности. Она уже пророчила великую крепкую дружбу их детей, постоянные ночевки друг у друга и множество других радостей, которые сами женщины испытали в свое время. Видимо, это была их судьба, раз уж они начали общаться еще со школьной скамьи в начальной школе, а позднее поселились в соседние дома – отделяла их только дорога. Один раз женщина даже назвала детей близнецами, после чего продолжила над ними так изредка шутить. Не смущало ее ни то, что у них были разные родители, ни разница в возрасте, ни снисходительное выражение лица другой матери.       Через семь месяцев родился малыш Джисок. Только после его рождения матери (в частности, его мать, которая и горела больше всех этой идеей великой дружбы до гроба) поняли, что в их (ее) плане есть некоторые трудности. Одной из самых очевидных проблем было то, что один ребенок явно опережает в развитии по той простой причине, что родился гораздо раньше. Позднее это было бы не так заметно, конечно, но факт оставался фактом – в настолько маленьком возрасте это слишком бросалось в глаза и гипотетически мешало. Менее очевидным фактором в то время было то, что и в детский сад, и потом в школу они поступят в разное время, поэтому и времени быть вместе было меньше. С другой стороны, они жили буквально в соседних домах, так что была возможность им спокойно ходить друг к другу в гости и развлекаться на лужайках каждый день. Разные классы вряд ли настолько сильно могли бы повлиять на их отношения. Основа была гораздо сильнее.       О своем раннем детстве оба мальчика знали только со слов других, и основными источниками были родители, когда им внезапно хотелось посмеяться или попечалиться от того, как выросли их дети. Другими были остальные родственники, приезжавшие редко на какие-то большие праздники и начинавшие сразу же сравнивать и говорить, как все подросли, поумнели и стали молодцами. Собственные воспоминания были только с начальной школы, и то какими-то отрывочными. До этого периода всплывали только какие-то образы, которые они, наверное, вообразили во время просмотра старых фотографий или видеозаписей.       Первый их год, по словам мамы Джисока, прошел вполне мирно, если вообще так можно сказать про маленьких детей. Чонсу было все время интересно, с кем же его заставляют вместе прогуливаться в колясках по паркам, и постоянно вертелся, хотя до этого семь месяцев вполне спокойно лежал и смотрел либо ввысь, либо на того, кто катил эту коляску. Как бы он ни поворачивался, ему не было ничего видно из-за плотной ткани, а потому с некоторой периодичностью устраивал концерты, полные криков и тряски. На это Джисок в соседней коляске не обращал абсолютно никакого внимания, несмотря на то что, по словам их врача, реагировать должен был примерно так же. На удивление, он даже не щурился, когда рядом кто-то кричал, а просто продолжал умиротворенно посасывать свою соску и тянуться к каким-то ярким висящим игрушкам, иногда повторяя какие-то звуки, если соска наконец выпадала. Когда же мальчики были в доме и им предоставлялась большая свобода (которую все равно ограничивали одной гостиной, где за ними можно было наблюдать), они либо шокировано смотрели друг на друга, пытаясь рассмотреть друг в друге что-то, либо же устраивали странные баталии, чтобы завладеть чужими игрушками, лежащими на полу. Третьего было не дано, как бы ни старались их родители.       На второй год их «совместной» жизни все немного поменялось. Теперь уже Чонсу познавал нирвану и ни на что не реагировал, а Джисок всячески пытался понять, что же вокруг него происходило и кто играл с его игрушками. Хотя старший ребенок не был таким милым и добрым, как дальние родственники могли думать: когда никто за ними не наблюдал, он мог специально как-то задеть младшего, например, кинув кубик или ударив по коленке, а потом, когда наблюдение за ними возвращалось из-за поднявшегося крика, вел себя как примерный ребенок, то есть мирно собирал все те же кубики и разбирал недавно купленную разноцветную машинку. Раскусили его игры быстро, но решать как-то эту проблему не было ни сил, ни желания. Возможно, где-то глубоко в душе теплилась родительская надежда на примирение и не давала взрослым помочь. А, может быть, их успокаивало то, что в редкие моменты, когда младший падал и был на грани того, чтобы заплакать от боли, быстрее всех своими маленькими шажками бежал именно старший, а потом в объятиях как-то успокаивал его. Бывало даже такое, что он никого не подпускал и хмуро смотрел на каждого подходящего, даже если это была мама. Хотя все же моментов неприязни было больше. Например, во время кормления дети умудрялись порой разворотить все вокруг всего за пять минут, не прикладывая особо усилий. По отдельности они вели себя более спокойно и могли максимум испачкать передники, а не весь стол и все в радиусе трех метров от него.       С трех лет, когда оба научились уже более-менее нормально говорить (не без помощи друг друга и постоянных просьб матерей повторить за ними), в доме стало гораздо больше шума, который взрослые уже стали воспринимать как фоновый. Когда они не слышали из гостиной никаких криков, плача, ссор или даже простых тихих разговоров о том, что плюшевая собака хочет спать, они незамедлительно прекращали все свои занятия и бежали, потому что это поведение казалось для двух погодок слишком подозрительным. По дороге до детской площадки, они частенько пытались петь какие-то взрослые песни, которые слышали из программ по телевизору. Часто это был какой-то набор звуков и мычаний, с некоторыми вставками слов, повторяющийся практически постоянно из-за того, что они не могли запомнить песни целиком. Детские песни, которые им пели родители, они почему-то нередко игнорировали, разве что раз в неделю могли в качестве исключения повторить за кем-то что-то про молоко или медвежат. После просьб все возвращалось – они опять пытались спеть так же, как красивая тетя или дядя с экрана телевизора. Не срабатывали даже уговоры бабушек и детские передачи, насильно включаемые родителями: истерики заставляли переключать на взрослых дяденек и тетенек.       Воспитание двух детей в стиле «вы на самом деле братья по крови» дало свои плоды уже в пять лет: их распорядок дня начинался с ссор это-моя-ложка-а-не-твоя-нет-это-моя-ложка, продолжался стычками за какую-нибудь случайно оставленную взрослыми сладость, которые было слышно, наверное, на соседней улице, а заканчивался беготней по дворику или дому за чужой игрушкой. Если два маленьких дьяволенка оставались на ночевку, то цирк продолжался до самой ночи, когда один сдавал другого за то, что тот не спал. И их совершенно не смущало, что доставалось обоим с последующим предупреждением, что это их последняя ночевка. Угроза, конечно же, никак не пугала – после их обязательно спрашивали за завтраком, когда будет следующая. Ежедневный балаган прекращался лишь тогда, когда их уводили в садик – там они просто-напросто были порознь, поэтому и не могли друг друга доставать. К тому же в них уже развивались зачатки стыда, поэтому и перед неизвестными ребятами, хоть и друзьями-знакомыми, разводить непонятно что, ставшее рутиной для них и родителей, было на их взгляд не очень круто.       Несмотря на это безобразие, они были довольно дружны: один не хотел без другого идти на прогулку на детскую площадку или в магазин за углом за какой-нибудь внезапно закончившейся приправой для посолки отца – только с парой. Когда один рыдал над чем-то, например, как Чонсу из-за грустной сцены в мультфильме, автоматически подключался и другой, сразу же начиная успокаивать неуклюжими объятиями и пытаясь не заляпать другого своими соплями. Если кто-то из старших начинал задирать Чонсу за то, что тот играет либо с девочками, либо с Джисоком, тот прибегал и тонким голоском и первой попавшейся палкой отгонял всех злодеев. Если кто-то из старших задирал Джисока в песочнице просто за то, что он маленький, Чонсу устраивал драку, за которую потом его отчитывала мама. Его папа, как добрый полицейский в этой игре, говорил, что так и надо защищать, потому что слова до детей не доходят (за это позже отчитывали и его тоже). Некоторые футболки стали общими, и не только потому, что вещи могли кочевать от старшего к младшему по праву наследования: матери уже устали отделять их вещи во время стирки и передавать постиранное друг другу и просто одевали в то, что мальчики хотели одеваться.       Но одним из знаковых событий пятилетнего возраста была первая ошибка на кухне, но это совсем не обычная ошибка. Дети согласились помочь папе Чонсу замариновать непонятно что, название чего они не запомнили. Обычно в других семьях вся готовка лежала на женских плечах, но в семье Чонсу было немного не так: мама, безусловно, готовила завтраки, обеды и ужины, но всякими долговечными продуктами по типу кимчи занимался папа. Мужчину с детства веселил этот процесс, поэтому он от своей матери это как-то усвоил и принес уже в свою семью. Единственным пунктом, который не нравился жене, было то, из чего он это делал, как делал и какой «замечательный» запах потом неделю стоял на заднем дворе. Ко вкусу и внешнему виду никаких вопросов не было.       Если говорить об ошибке, то она заключалась не в том, что маленькие дети что-то сделали не так на кухне и все испортилось, нет. Они все делали правильно, слушая взрослого и стараясь не порезаться тупым детским ножиком и не уронить посуду. Ошибкой было то, что они специально пришли на кухню и спросили, нужна ли мужчине помощь. До этого мальчиков как-то не волновало происходящее с капустой, редисом или другими овощами, но почему-то именно в тот осенний день их потянуло туда. Осознание к Джисоку и Чонсу пришло спустя час нарезания игрушечными ножами какой-то травы: они уже перестали различать нормальные запахи – все вокруг пахло либо чесноком, либо перцем, либо их собственными слезами, – а перед ними еще лежало несколько пучков и висела задача по перемешиванию непонятной жижи с этими самыми травами в тазиках. Просто так слинять бы у них не получилось по нескольким причинам. Первой была совесть и радость на лице мужчины, что он наконец-то не один занимается маринованием. Второй была гордыня: раз уж начали, нужно было страдать до конца – не малыши же они какие-нибудь. Третью мальчики надумали уже после трех часов замешивания маринада и его распределения по всем нарезанным овощам – все равно заняться было нечем, а тут вдруг можно было побыть наконец хорошими детьми и помочь в работе. Вечером, когда все их мучения прекратились, а руки хоть немного отмылись от цвета и аромата зелени, они лежали на полу и думали о том, что больше они никогда в жизни не будут находиться дома во время засолок, уж тем более идти на кухню и предлагать помощь.       Другим событием всего их детства Джисок и Чонсу считали ухаживание за какой-то девочкой на площадке. Она неожиданно появилась в их беззаботной жизни в простой летний жаркий день и перевернула в их юных головах все, что только могла. Милое голубоватое платье в горошек, синеватые башмачки и большой белый бант на черных волосах вскружили детские умы. Тихий голосок, очаровательное личико и веселость характера поражали с непривычки. Девочка забавно ходила вокруг, играла с другими девочками в свои девичьи игры, лепила куличики из песка и бегала, когда все играли в салки. Она была практически мечтой любого мальчика детсадовского возраста, ее имя ребята не могли забыть года три, не меньше.       На одной из прогулок Чонсу где-то специально отыскал белый цветочек и подарил его ей. Тогда все мальчики злобно смотрели на него все то время, что он вместе с ней копался в песке, но больше всех был недоволен из-за предательства Джисок. В их маленький куличиковый клуб попасть было невозможно, в футбол с другими не поиграть из-за того, что все роли были заняты, на жуков одному смотреть скучно, а с матерями играли только маленькие дети, а он был уже взрослым (исключительно по его экспертному мнению). Другие занятия он не рассматривал, потому что там были девочки, а с ними отношения за пределами садика были очень сложные. В садике они наладились тоже не сразу, но его все-таки приняли в круг игр, а на площадке другие девочки все еще игнорировали его. Поэтому Джисок просто решил рисовать веточкой всех зверушек, которых он знал.       Когда милое дитя снова снизошло до их скромной детской площадки через неделю, Чонсу быстренько слинял с совместного ворошения муравейника за деревом и ушел к песочнице. Такого ножа в спину маленький Джисок не ожидал, тем более от практически брата, с которым они вместе мылись в ванной и спали в одной кровати. Еще и в качестве дара Чонсу преподнес камушки, которые они собирали вместе на пляже за несколько дней до этого. Но изменить ничего опять было нельзя, и ворошение муравейника под девизом «избавим родную площадку от инопланетных захватчиков» превратилось в очередное одинокое создание рисунков с небольшим дополнением. Животные закончились, цветочки для девочек, а машинки слишком скучно и однообразно, поэтому он двинулся с палочкой, по виду той же, что и неделю назад, к маме с просьбой научить чему-то новому. Тогда открылся мир алфавита и появилось недовольство тем, что писать слова как-то слишком сложно. Чтобы оттянуть этот момент изучения письменности до самой школы, малыш Джисок решил принять меры и стал обдумывать план по предотвращению своего одиночества. Спустя несколько дней серьезных дум о том, как можно было бы отвадить эту девочку и вернуть себе внимание Чонсу, Джисока озарила гениальная мысль (не без помощи мультиков по телевизору).       На горизонте снова показалось земное воплощение ангела – теперь уже в красном платье. Чонсу вытащил из кармана новые дары для своей богини. Джисок лишь хитро хмыкнул и продолжил копать в одиночку яму к центру Земли. За те два часа, что они были на прогулке, дети продвинулись далеко – яма уже была такой глубокой, что туда помещалась целая рука. А из выкопанной земли получался даже устойчивый куличик – не то что пирамидки, которые разваливались от любого ветерка. Хотя этот факт почти никак не влиял на осуществление плана, разве что только тем, что можно было бы потом похвастаться устойчивостью песочной конструкции и передовыми строительными технологиями перед Чонсу.       Девочка снова уселась делать куличики из песка вместе с Чонсу после того, как он подарил ей непонятную заколочку (Джисок никогда не видел яркой розовой вещицы у него и не понял, откуда она взялась), а малыш Джисок уже подготовил бутылек воды, который ему совали в руки взрослые каждый раз. Он не понимал, зачем так часто пить, если он не хотел, поэтому и не брал ничего, но в этот раз он удивил маму Чонсу тем, что забрал все пол-литра. Согласно задумке, надо было просто подойти, вылить воду на куличики, чтобы девочка расплакалась и стала некрасивой, и победно уйти делать свои дела. Тогда Чонсу бы понял, какая она уродливая, и ушел обратно продолжать раскопки. План был надежный, Джисок не сомневался в том, что он пройдет легко и без проблем. Никаких отклонений он, конечно же, тоже не предусматривал – ведь быть их просто не могло.       Однако что-то пошло не так, когда вместо того, чтобы расплакаться, девочка встала, замахнулась рукой и ударила кулачком по щеке со всей силы. За ней следом встал и Чонсу с глазами-блюдцами, начав кричать на мальчика, что он дурак. Обеспокоенная тетушка с платочком и мама девочки, не ожидавшая пощечины от дочери, тоже побежали к эпицентру конфликта. Прогулку пришлось быстро окончить под бесконечный поток взаимных извинений взрослых и вымученных обещаний больше так не делать от младших. Джисока вечером все окружили за столом, чтобы рассказать о плохом поведении, научить разговаривать с другими детьми и узнать, что заставило его облить водой девочку. И все прошло именно в таком порядке, хотя обычные родители начинают не с этого.       На удивление Джисока, девочка на следующий день подошла к нему, пока он разглядывал свои вчерашние труды, от которых ничего не осталось – кто-то засыпал яму и воткнул ветку и широкий камень с еле видным рисунком бабочки. Мальчик смотрел так же изумленно на другого ребенка, как и на чью-то могилу – иначе он назвать это безобразие не мог. Девочка мило стояла с протянутой лопаткой и приглашала его присоединиться к ней и Чонсу в песочнице, но нахмурилась, получив отказ. Джисок никогда бы не купился на ее лживое личико и ангельские речи, как его друг, поэтому и отвернулся, но сразу же обернулся, получив по любимой желтой панамке той самой измазанной в грязи лопаткой.       Его папа всегда говорил защищать себя и не бить девочек, и эти два правила заставили Джисока застыть на месте: ударить в ответ он не мог, потому что бить нельзя, но и ничего не делать тоже нельзя было, потому что напала она. Решение атаковать в ответ словами было принято лишь через несколько секунд, и едва он встал и открыл рот, чтобы назвать ее дурочкой, прибежал Чонсу и тоже ударил по панамке. Джисок опустился на землю. Рот приоткрылся, глаза поднялись на Чонсу. Ощущение очередного предательства захватило его. На место ссоры опять поспешили родители, наблюдавшие за всем со стороны скамеек, и начали извиняться друг перед другом. Вечером в окружении взрослых сидел уже не младший ребенок, а старший. На этих посиделках Чонсу учили сначала разобраться во всем, а потом уже предпринимать какие-то действия, желательно до этого поговорив со всеми сторонами конфликта.       Война между двумя с половиной детьми (Чонсу отказался вставать на чью-либо сторону, просто обиделся на всех и стал играть на площадке с другими мальчиками в футбол) затянулась на месяца два и окончилась неожиданно – Джисок подарил девочке большого красивого жука, найденного в траве. На самом деле, он рассчитывал напугать и посмеяться над ее испуганной гримасой, но оторопел, увидев счастливую улыбку и услышав искреннюю благодарность. Испугалась только мама девочки, когда та принесла ей насекомое и показала на раскрытой ладошке. Что-то щелкнуло в голове малыша Джисока – он пошел за Чонсу, чтобы отвести того к песочнице.       Заниматься песочным градостроительством втроем оказалось странно. Особенно после того, как они с девочкой едва не подрались всерьез один раз. Даже песочное чаепитие в честь открытия автомагистрали от одного кулича до другого не помогло избавиться от ощущения, что всё идёт как-то не так. Это чувство только усилилось на следующий день, когда он упросил маму сорвать цветок из сада и понес его девочке на площадке.       Но судьба была с ним слишком жестока – на площадке ни девочки, ни мамы никто не видел. Как и на следующий день. И еще через день. Дети, с которыми она обычно играла, ничего не знали, Чонсу вместе с Джисоком был шокирован пропажей подружки, а родители молча качали головами. Тогда мальчиками был разработан план по выпытыванию информации из взрослых – такой же надежный, как и план по возвращению Чонсу в ряды армии для защиты от инопланетных захватчиков, – но они даже не успели его привести в действие, когда случайно подслушали чужой разговор. Мама Чонсу в один из дней сидела на кухне и безостановочно вздыхала в компании своего мужа, что новая знакомая была вынуждена снова переехать из-за работы мужа. Как-то в голове маленьких детей все сложилось так, что этой знакомой была мама девочки, поэтому и подружки они больше никогда не увидят. После этого никто так не задевал сердца двух молодых людей так, как эта девочка. Матери почему-то называли ее их первой любовью вплоть до старшей школы, хотя и Чонсу, и особенно Джисок сильно этому противились.

8

      Джисоку месяц назад исполнилось восемь, и скоро нужно было идти во второй класс, но его игривость как была на уровне детского сада, так там и осталась. Хоть ненавистный алфавит был изучен еще до школы от большой скуки и под мамины заманчивые уговоры, уроки он все же делал из-под палки, а в школу ходил, пытаясь пронести с собой игрушки или что-нибудь не подходящее для уважаемого школьника младших классов. Чонсу несильно от него в этом отличался, разве что учился сам, практически без напоминаний родителей. Но любимую плюшевую собаку он тоже проносил – правда, только на важные тесты, и, возможно, успешнее, чем друг. Родительский надзор, конечно, тоже ослабился, но проверка домашней работы пугала Джисока. Мамин взгляд, казалось, просто быстро скользил по страницам тетрадей по математике и родному языку, не всматриваясь в написанное, но спустя минуту ребенку выкатывался длинный список замечаний не только об ошибках, но и о нечитаемом почерке. Джисок, безусловно, с почерком не боролся, потому что прописи стояли на втором месте в топе ненависти сразу после алфавита, хотя это практически одно и то же.       Динамика отношений двух мальчиков почти не поменялась: вместо детского сада – школа, вместо песочницы – детский городок, ведь они «уже выросли». Они по-прежнему гонялись друг за другом по дому ради печеньки, спорили о любимых мультиках, смеялись с анекдотов отцовского происхождения, защищали друг друга. Однако интересы стали понемногу расходиться. Чонсу стал больше интересоваться музыкой: сначала подпевал за танцевальными группами с телевизора, потом начал тихонько напевать сам – особенно когда думал, что его никто не слышит. А если кто-то все же слышал, и он это замечал, лицо тут же краснело до цвета спелого помидора. В следующую секунду его уже не было видно – только слышался скрип лестницы, по которой он убегал в комнату. К третьему классу в голове у Чонсу начало проклевываться желание заняться музыкой всерьез, может, даже научиться играть на чём-нибудь, но пока это желание всплывало лишь раз в месяц, когда по телевизору показывали крутых иностранных рокеров       С переходом в школу у Чонсу появились новые друзья. С ними Джисок никак не был знаком, разве что слышал пару историй: о морской свинке и собаке в одной комнате да о приведении в кабинете рисования. Через год друзья появились и у самого Джисока, и ему почему-то казалось важным познакомить с ними Чонсу – вдруг подружатся и будут проводить время все вместе. К счастью, так и сложилось: пара мальчиков из класса стали играть вместе с ними, гулять до хлебного магазина вниз по улице и приглашать на море или в лес. Но Джисока все равно беспокоило то, что друзья Чонсу оставались какими-то анонимами без лица и имени. В его мироощущении открытость с его стороны равнялась открытости со стороны другого, а эта ситуация все нарушала. При открытом вопросе, почему Чонсу не приводил друзей домой или куда-то еще, он лишь отнекивался и переводил тему. Привыкнуть к этому Джисок не мог, но и поделать ничего тоже не представлялось возможным, поэтому он пустил все на самотек.       Последствия этого появились осенью-зимой. Чонсу стал все больше и больше времени проводить с другими мальчиками и лишь изредка приходить в гости к Джисоку. Сначала тот просто спокойно ждал и верил, что старший все-таки выполнит свое обещание показать «нечто волшебное». Но потом прошел месяц, Джисок уже сам пообещал принести новую игру, о которой давно просил у родителей, и с нетерпением спрашивал, когда Чонсу будет дома, чтобы вместе начать ее проходить. Последней каплей стало то, что в декабре по дороге из школы Чонсу, шедший в компании мальчишек, полностью его проигнорировал, несмотря на то, что Джисок звал его изо всех сил. Тогда терпение лопнуло.       Мысль о слежке, чтобы все разузнать, победила. На следующий день, после нескольких набросков стратегий и совместного с мамой просмотра фильма о шпионах – для закрепления результата, как он сам себе сказал, – малыш Джисок стоял, затаившись за шкафчиком у парадной двери, и высматривал свою жертву. Минут через десять после звонка с последнего урока появилась шумная компания ребят, активно обсуждавшая какое-то кафе и чей-то день рождения. Охота началась.       Поначалу шпионская работа казалась даже забавной. Его никто не замечал, и создавалось ощущение, что Джисок прямо как тот большой дядя из фильма. К тому же, не надо было прикладывать много усилий – ребята были увлечены разговорами, иногда пытаясь перекричать друг друга. К концу маршрута Джисоку надоело следить за каждым словом, и он прекратил. Но это сыграло с ним злую шутку. Высокий мальчик в очках заметил его и узнал в нем вчерашнего странного младшеклассника, о чем сразу прошептал всем. Тема незаметно сменилась, и теперь все начали обсуждать Джисока. Попутно ребята стали расспрашивать обо всем Чонсу – как предполагаемого знакомого, – но тот только пожимал плечами и все отрицал.       До Джисока, пинавшего пару перекрестков один и тот же камень, долетели отдельные выкрики. Он понял, что обсуждают его – и, похоже, не в лучшем ключе, однако всерьез он не воспринял. Но только до тех пор, пока не послышался громкий вскрик от группы впереди.       – Да не знаю я никого, чего привязались!       Голос был слишком знаком, Джисок бы узнал его даже во сне или если бы вдруг потерял память. Но слова были непонятными, даже чужими. Он знал смысл каждого слова, все понимал, однако его шокировало то, что это сказал Чонсу. В маленькой детской голове не укладывалось, что его лучший друг, родной человек обманул друзей просто так, без тени сомнения. Будто не они были знакомы всю свою жизнь. Теперь стало понятно, почему Чонсу знакомил с новыми друзьями и не звал Джисока гулять вместе с ними.       – А почему он тогда тебя звал? – громко задал вопрос кто-то из группы. Возможно, даже тот самый высокий в очках.       – А мне откуда знать? Может, спутал с кем-то, может, с ума сошел.       На этом Джисок не выдержал. Он решил все-таки как-то проявиться себя и врезать наконец подлецу, потому что так научил отец. Мальчишеский боевой крик на всю улицу не слышал, наверное, только глухой. Из-за него все вокруг обернулись и быстро расступились, когда поняли, к кому направляется яростный малыш с кулаками. До Чонсу не сразу дошло, что происходит и кому скоро достанется удар. Когда он все же понял, было поздно – маленький кулак попал по глазу, а тело навалилось на него сверху, сбив с ног. Второй удар прилетел снова по голове. Чонсу все-таки упал на тротуар и стал всячески отбиваться от разбушевавшегося мальчика. Остальные растерялись: кто-то стоял в шоке и молча смотрел на попытку устроить бои без правил, кто-то подбадривал Чонсу, а кто-то даже решил вытащить свой телефон и попытаться заснять происходящее.       Однако раздался громкий строгий голос. Это была учительница музыки, возвращавшаяся после работы домой. За пару секунд она прибежала на помощь и растащила драчунов. Все прекратилось.

***

      В школьном коридоре на лавочке у медпункта в ожидании родителей безмолвно сидели Чонсу и Джисок. Больше всех пострадал, очевидно, Чонсу – особенно из-за синяка на щеке, набухающего после первого удара Джисока. В душе тот даже был благодарен, что промазал и не попал прямо в глаз. Но Чонсу плакал, опустив голову, и совсем не от ран – впервые в школу вызвали маму, еще и по такой глупой причине. Обидно было еще и за то, что Джисок, скрестив руки, молчал и хмуро смотрел на улицу, где за своим хвостом бегала собака – вместо того, чтобы говорить о всякой чепухе с ним, как раньше. Возможно, это даже перевешивало вызов мамы к учителю. Их бы даже и не побеспокоили, если бы не бабушка одного из мальчиков, увидевшая, как Джисок случайно задел ладонью ее внука. Учительница пыталась ее успокоить и решить это мирно, но пожилая женщина настаивала на наказании для двух драчунов, потому они и были вынуждены всей группой пойти обратно в школу.       Спустя полчаса в тихом коридоре послышались беспокойные шаги и голос, умоляющий простить за такой ранний выход с работы. Джисок разом оживился и, увидев бегущую к ним маму, тоже опустил голову от стыда и сел на свои ладони. Об этом сразу же пожалел – пластырь хоть и скрывал порез, но не избавлял от боли. Только сейчас он понял, что это он ударил Чонсу, начал драку и помешал маме спокойно работать.       – Что случилось? Почему мне внезапно позвонили и сказали, что вы подрались? – тревожно спросила она, когда присела перед детьми и приобняла обоих. По запыхавшемуся голосу было слышно, как сильно она спешила к ним, и это еще больше надавило на двух мальчиков. Вместо внятного ответа послышались только два тихих всхлипа. – Ну чего вы плачете?       – Здравствуйте… – едва слышно подал голос Чонсу, после чего снова всхлипнул и вытер рукавом свитера нос.       – Прости… – с той же громкостью жалобно сказал Джисок, не решаясь поднять глаз на маму.       Не получив снова понятного ответа на свой вопрос, женщина только обняла детей крепче, глубоко вздохнув, и повела их к кабинету директора за руки. Она не боялась того, что сейчас наверняка директор и точно родитель другого мальчика начнут давить на нее и ее детей за беспорядок. Великая Ан Гоын, как ее называла подруга – мама Чонсу, – никогда бы не струсила перед таким, уж тем более после нескольких собственных походов за плохое поведение. Однако женщина переживала за дружбу сына. Она заметила, что Джисок стал реже видеться и общаться с Чонсу, но влезать в их отношения не хотела, ровно как и мама Чонсу, поэтому поэтому просто печально наблюдала, разве что однажды спросив, где пропадал друг.       После стука в деревянную дверь послышался приглушенный голос мужчины, разрешающий войти, и женщина отпустила окончательно маленькие ладони, попросив их посидеть подождать ее. Едва дверь закрылась, два мальчика услышали визг, в котором нельзя было разобрать ни единого слова. Чонсу даже удивился, как мама Джисока там не оглохла. За директора он не переживал – каждодневное прослушивание высокочастотных криков маленьких детей, хоть и за закрытой толстой дверью, настолько сильно закаляет, что можно было бы даже не закрывать уши, находясь у отбойного молотка. Стало вдвойне стыдно за то, что другим приходится страдать за его ошибки.       Изначально Чонсу хотел просто подружиться с кем-то в классе, но что-то у него не задалось, и никто особо не загорелся желанием с ним говорить. Сидел он в окружении девочек и в их разговорах о каких-то помадках ничего не смыслил: в детстве область интересов ограничивалась лишь динозаврами, любимыми мультиками про черепашек и способами, как можно достать Джисока. Еще можно было поговорить об играх, но разговор быстро переходил в дело – зачем говорить о футболе, если можно в него поиграть. Спустя неделю вынужденной изоляции от остального мира попытка одноклассника завлечь Чонсу к себе в компанию казалась манной небесной, подарком свыше, не иначе. Так казалось даже несмотря на тот факт, что ребята обсуждали то, о чем он не знал или не хотел знать. С другой стороны, уже просто то, что он сидел на переменках рядом с позвавшим его мальчиком и его друзьями, давало очки уважения в классе, насколько он понимал по обрывкам слухов, что доходили до него.       К его же сожалению, эти ребята не особо жаловали детей помладше, считая при этом себя взрослыми. Проявлялось это в том, что они часто ругались, бахвалились родительскими деньгами и всякими покупками и редко слушались взрослых. Этакая группа подростков-восьмиклассников, только в возрасте семи лет. Чем старше они становились, тем более развязным становилось и их поведение, хотя Чонсу как-то не особо их поддерживал в этом и просто был немного белой вороной. К своему возрасту у него уже сложилось какое-то представление о действительно взрослых людях и том, как они себя ведут. По этой причине знакомство этих детей с Джисоком пришлось отложить в долгий ящик, пока они сами действительно не повзрослеют или хотя бы не перестанут всех задирать по поводу и без.       Рядом опять послышался всхлип, раненая и заклеенная рука, на которой все еще сидели, потянулась к носу. Чонсу оторвал взгляд от трещины на полу между половицами и посмотрел на мальчика слева. Попытки Джисока спрятать слезы всегда забавляли, особенно когда он внезапно начинал что-то искать в ящиках или активно бегать вокруг, но сейчас он вроде и не старался скрыть это. Две дорожки потекли по щекам, нос покраснел, голова опустилась, разве что ноги немного задвигались вперед-назад, видимо, чтобы было не так скучно. Джисок уставился в пол, возможно, разглядывая такую же трещину, и задумался о чем-то своем.       – Джисок, – услышав короткое мычание, Чонсу продолжил, – прости.       Джисок никак не ответил на это. Ноги, которые до этого болтались, ненадолго остановились – он освободил руки. После этого конечности опять начали синхронно двигаться по полу, будто он рыл землю. Пальцы тоже зашевелились и стали дергать один из пластырей. Мальчик кивнул головой и заговорил:       – Ты тоже прости. Я не хотел с тобой драться, просто я услышал… и вот.       Собака за окном уже куда-то убежала, и двор опустел. Единственным развлечением можно было считать летящий черный пакет, который из-за поднявшегося ветра никак не мог опуститься к земле, но и тот через пару минут улетел за пределы видимости. Еще отвлекали голоса трех взрослых за дверью: спокойный мамы Джисока, уставший директора и противный женский, матери того мальчика. Она пришла гораздо раньше и уже успела прочитать детям нотации о том, что драться недопустимо, в особенности втягивать в них других. Чонсу было немного забавно слушать ее пламенную речь о добропорядочности ее сыночка и том, что он в паре с Джисоком испортит ее мальчика своим бунтарским характером, но в какой-то момент настолько надоело, что он переключился на разглядывание собственных ботинков. Когда женщина, видимо, поняла, что ее не особо слушают, она ушла выедать мозги директору, оставив в коридоре только тяжелый аромат духов, напоминающий либо сирень, либо розу – в этом Чонсу разбирался так же хорошо, как и в помадках.       – Если нас не накажут, поиграем в игру? Помнишь, я говорил, что мне родители купили? Я еще не начал.       Джисок все еще теребил пластырь, но поднял взгляд на мальчика справа и жалостливо посмотрел в чужие глаза. Чонсу даже не ожидал такого предложения – понимал, что поступил некрасиво. Ему и до этого было не очень в каком-то смысле игнорировать Джисока и проводить с ним так мало времени, но и отказаться от единственных друзей в классе он не мог. Не согласиться поиграть он не мог не только потому, что чувствовал вину.       – Я думаю, что накажут.       – Тогда поиграем, когда разрешат, – Джисок усмехнулся и сразу же всхлипнул.       – Давай.       Чонсу улыбнулся и получил кривоватую от слез улыбку в ответ, после чего взял чужую ладонь в свою. Так они сидели вдвоем в молчании, пока из кабинета горделиво не вышла женщина, едва не ударив дверью о стену. Она даже не взглянула на детей и сразу быстрым шагом пошла к выходу. За ней вышла и мама Джисока с угрожающе милой улыбкой, которая пугала больше, чем крик, и закрыла дверь. Тогда улыбка спала, а на замену ей пришли закатанные глаза и угрозы одними губами в сторону уже скрывшейся женщины и мужчины в кабинете. Такой Чонсу и Джисок еще ее не видели, из-за чего напугались и только сильнее сжали ладони друг друга. Старший, возможно, даже думал, что было бы лучше, если бы пришла его мама.       – Вы же мне расскажете потом свою версию, да?       Убрать с лица угрожающую милоту было легко, а вот из голоса, видимо, нет, поэтому мальчики округлили глаза и часто закивали в ответ. Они быстро встали на ноги, когда увидели, что женщина начала уходить, и засеменили за ней, изредка переглядываясь. У двоих в головах была только одна мысль – их все-таки накажут, запрут дома на месяц и не позволят ходить куда-либо, кроме школы, магазина за рисом и больницы, если вдруг кто-то заболеет или сломает ногу. Возможно, еще заставят выслушивать долгие речи о том, как нужно договариваться, но это только возможно.       – Чего как в воду опущенные? – к маме Джисока вернулся ее привычной тон, когда они покинули здание и зашагали по школьной аллее. – Уже бы нарезали круги вокруг меня и бесились вовсю, а тут вдруг идете спокойненько рядом, как самые примерные дети. Вы точно Чонсу и Джисок, а не какие-то куклы?       Когда ей ничего не ответили, а только опять опустили глаза в пол, она хмыкнула и присела на корточки, пытаясь все-таки взглянуть на лица детей. Чонсу почувствовал на себе пристальный взгляд и начал немного посматривать на женщину напротив, но из-за страха возвращался в исходное положение.       – Я хотела вас опросить дома, но раз уж вы такие хмурные плететесь, давайте тут и поговорим, – теперь искренне улыбнулась женщина, протянув им руки.       – Нам стыдно… – ответил Джисок, судя по звуку, опять едва сдерживая слезы. Первый такой опыт наверняка отпечатается у него в памяти навсегда. – Прости, что тебя вызвали из-за меня в школу.       – Простите… – повторил за ним Чонсу.       – А зачем вы подрались? Вы же дружите, разве нет?       – Я обидел Джисока, поэтому он меня ударил, – честно признался Чонсу за него, когда молчание немного затянулось. Надо было как-то его спасать, чтобы справедливая кара постигла только Чонсу, потому что вины, по его мнению, на нем было больше. – Не наказывайте его, пожалуйста…       – Ну, на это мы посмотрим.

***

      Как они и предполагали, долгую лекцию о том, как надо разговаривать с людьми, им все же провели, но после этого никакого запрета на выход на улицу не последовало. Наоборот, сами потом отправили спать в одну комнату со словами «Не забивайте себе голову этими детьми» – очевидно, в более грубой форме, как это могла только мама Джисока. Им даже разрешили все выходные провести в комнате. Хотя, возможно, на последнее решение сказалось то, что родители сами куда-то захотели уехать и провести время без них, но об этом Чонсу и Джисок особо не думали.       Пострадавший мальчик, у которого даже не осталось синяка на месте удара, начал игнорировать Чонсу спустя неделю после инцидента, хотя тот и не почувствовал никаких изменений: все равно за те пару лет они не особо подружились и нормально пообщались от силы раз десять, когда был вместе с ними еще кто-то третий. Большинство мальчиков из компании тоже больше не стремились позвать Чонсу куда-нибудь вместе погулять или просто обсудить какую-нибудь игру, но и от этого ему было ни тепло ни холодно, если только немного грустно. И причиной для грусти было только то, что его подвергли остракизму, как львицу из папиной передачи по телевизору, откуда он это слово и взял. Значение слова папа объяснял забавно, Чонсу даже про себя посмеялся, но ничего не запомнил, кроме самого факта выхода животного из прайда. Радовало мальчика во всей ситуации то, что пара ребят из компании косвенно встали на его сторону и продолжили обедать с ним и заводить высокоинтеллектуальные разговоры о мультиках с черепашками. Они тоже были в каком-то смысле белыми воронами в их компании, только с тем отличием, что разбирались больше в тех темах, о которых часто говорили в школе. Наверное, потому они и вступали чаще в различные обсуждения.       Еще веселило Чонсу то, что на следующий день после драки учительница музыки, увидевшая, как Джисок тащил его в школу, все поняла неправильно и решила спасти старшего. Случай был бы менее неловким, если бы она просто сказала что-то Джисоку и ушла, но она решила, видимо, восстановить справедливость. По этой причине женщина не только попросила мальчика успокоиться, но и отвела их обоих за ручки в свой кабинет для проведения короткого урока «Почему нельзя драться с другими». Уговоры Чонсу о том, что они на самом деле друзья и уже все решили сами, никак не подействовали, так что время до начала первого урока они оба провели под поучительные сказки, которые были, по сути, обычными нотациями. Даже мама Чонсу, отличавшаяся более мягким и спокойным характером, не говорила с детьми настолько по-детски.

9

      – Да убери камеру! Мама!       Крик Джисока в десятый раз за час уже порядком поднадоел, поэтому женщина, размешивающая непонятное варево папы Чонсу по его же просьбе, сделала вид, что ничего не услышала, и продолжила смотреть новую серию сериала про детектива и психопата. Сына она любила очень даже сильно, но и бегать каждый раз на задний двор, чтобы просто сказать пару слов в пустоту и уйти, не хотела, в частности из-за накопившейся усталости. Она даже немного завидовала тому, что любимая подруга и ее дорогой муж уехали в магазин за еще одним ингредиентом для непонятного варева, оставив ей на полдня двух неуемных детей, готовящихся на танцевальный конкурс от школы. Точнее, готовился и танцевал на конкурс только Чонсу, которого классная руководительница и уговорила (заставила) принять участие, а Джисок либо ему мешал, либо сам что-то пытался повторять за девушкой в видео.       За полгода желание Чонсу заниматься музыкой усилилось, но до занятий с музыкальными инструментами еще не дошло. Он сконцентрировался больше на пении, поэтому в марте попросил родителей его куда-нибудь записать. За три месяца он стал петь увереннее, чище и с большей отдачей. Более того, у мальчика появилась мысль о том, что можно попробовать что-то исполнить не только для преподавателя и семьи, поэтому он подал заявку на конкурс в качестве певца. Чонсу даже выбрал подходящую песню с преподавателем и начал ее учить, но в школе ему сказали, что и без него было слишком много людей на это направление, и стали слезно просить что-то станцевать. Главным аргументом было то, что он очень пластичный, трудолюбивый и все хорошо запоминает. Подвох Чонсу понял только дома, когда переварил всю информацию за день, и начал возмущаться на то, что его так легко было обвести вокруг пальца и воспользоваться его неумением сказать «нет».       Выбранный по принципу «чем проще, тем лучше» танец среди тех, что Чонсу видел на музыкальных шоу, учился в свободное время уже неделю, и уже наблюдался первый, хоть и скромный, прогресс. Он, возможно, продвинулся бы еще больше и не подсматривал какие-то забытые элементы в видео, если бы не извечные попытки Джисока над ним поиздеваться и помешать выучить. К своему же счастью, Чонсу нашел выход, когда увидел на записях дергающееся в конвульсиях тело на заднем фоне и стал просто шантажировать. По подсказке одной из одноклассниц, которая училась танцевать в студии года три, он попросил у папы видеокамеру и стал снимать себя, чтобы видеть ошибки и пытаться их исправлять, но помимо себя он в кадре видел и Джисока. Еще большее удовольствие доставляло то, что тот убегал каждый раз, когда Чонсу тянул руки к устройству или вовсе становился рядом.       – Мама, он надо мной издевается!       Женщина снова вздохнула и подняла глаза к небу. Когда-нибудь ее терпение точно лопнет.       – Ну поиздевайся в ответ, ты в этом уже мастер, – спокойно произнесла мама Джисока и продолжила наблюдать за тем, как мужчина в телевизоре разбивал вазу о голову преступника.       – Мама! – взвыл опять Джисок, прячась за дверь от камеры. В ответ послышался только смех Чонсу.       – Еще скажи, что я первый начал, – съехидничал тот, вглядываясь в снятый материал.       – Да! Я просто пришел тебе помогать!       Чонсу выглянул из-за маленького экрана и в удивлении выгнул бровь. Он спокойно на своем дворе с утра занимался в выходной день и никому не мешал, но как только пришел Джисок час назад и стал опять смешить его своими волнами телом, тренировка сменилась на цирковое представление. Тогда пришлось применить новую технику отпугивания, но побочным эффектом стало отвлечение от того, чем он занимался.       – Не смотри так на меня. Я, может, тоже хочу участвовать! – Джисок показал язык, тем самым передразнив другого, и вышел на открытое пространство. – Нельзя?       – Так ты заявку не подавал, умник. Если хотел, сказал бы нормально, а не мешал, в чем проблема? – Чонсу, вздохнув, поставил камеру обратно на штатив и подошел к мальчику. – Вставай рядом.       Джисок, прищурив глаза, подошел и стал смотреть на то, как группа девушек танцует в видео под популярную песню. Он слышал ее даже в школе на перемене, потому что кто-то из детей умудрился принести телефон с записью. В принципе, не было ничего сложного, особенно когда он наблюдал за Чонсу, разучивающим движения, но на практике оказалось все гораздо сложнее. Основную часть он более-менее выучил – спасибо Чонсу за упрощенный вариант для чайников, который придумали специально для него. Однако с тем, как это делать красиво были проблемы. Джисока бесило, что просто вытянуть руку вверх было недостаточно, надо было еще сделать какую-то завихрушку для красоты по пути, а нога в это время не могла отрываться от земли, только прочно стоять. Взгляд тоже должен был быть отвлеченным, а не сосредоточенным на тех частях тела, которыми он двигал. Халтуры строгий псевдоучитель бы не потерпел: пару раз, когда Джисок не менял ногу, потому что не видел смысла в этом, Чонсу останавливал музыку и начинал после пререканий шантажировать всем, что у него было на другого.       Вечером, когда родители Чонсу вернулись, Джисок упал на траву без сил и заныл о больном животе и ногах. Одно дело – бегать весь день и заниматься всякой чепухой, другое – почти целый день повторять одно и то же, пытаясь правильно расставить ноги и руки и соответствовать при этом ритму. И это без учета той самой волны, которую он до последнего не мог понять. Чонсу уже предложил убрать и ее из танца или хотя бы спросить совета у той самой одноклассницы, но Джисок стоял на своем, о чем потом пожалел. Усугубляла все также и июньская жара: пара движений и все, можно было смело менять одежду на сухую. Из-за этого неудобства что Чонсу, что Джисок не любили лето, только весну или осень, даже несмотря на то, что летом были длинные каникулы.       Еще хуже было то, что их с Чонсу поймал его папа, и отказаться помочь с жаркой мяса на гриле было нельзя. На самом деле, мужчина бы их без каких-либо вопросов отпустил отдыхать в комнату и принялся бы делать все сам, но совесть Чонсу не могла бы это пропустить и пустить их двоих беззаботно читать комиксы, так что намеченный Джисоком в голове план отдыха превратился в план урока «Как надо обжаривать свинину, чтобы она не сгорела и не осталась сырой» от Ким Мунсу. Джисок даже не был против, потому что знание в будущем могло бы пригодиться, но то, что ему приходилось опять стоять подолгу на одном месте и смотреть на то, как корочка сначала белеет, а потом слегка коричневеет, делало хуже. Под конец готовки мечта о чужой кровати была даже сильнее желания закончить все и получить очки уважения от взрослых. Сдерживал Джисока от побега в объятия легкого одеяла и прохладной подушки только вкусный ужин со всеми после конца готовки. Возможно, еще сдерживала благодарность богам кухни за то, что жижа, которую его мама перемешивала утром, не была едкой и в принципе даже не особо сильно пахла в процессе жарки.       – Чонсу, – позвал мальчик после ужина, когда они уже поднялись к нему в комнату и легли на кровать.       – Чего опять? – отозвался старший, не прекращая чтения комикса о маленьком мальчике-детективе.       – Мне скучно.       Джисок сделал оборот и лег прямо на живот другому, из-за чего тот заныл и попытался скинуть проблему с себя. В комнате вечером было скучно: все игры остались внизу и для двоих, книжки считались скучными по определению (кроме одной, зачитанной до дыр), хоть он и ни разу к ним не прикасался, а из комиксов был только томик в руках Чонсу, да и тот чужой. Читать такое первое время запрещала мама, аргументируя малой пользой для ума, но недавно сдалась благодаря тому аргументу со стороны сына, что в классе это читают все. Такая скрытность была больше связана с тем, что его папа мог прийти к нему, увидеть что-то и начать строить из себя великого чтеца. Это немного раздражало, особенно когда он читал неправильно, по экспертному мнению Чонсу, хоть и немного веселило. Но несмотря на это веселье, для собственного блага он не хранил ничего такого на виду и в легком доступе.       Джисоку делать было нечего, только доставать другого. Другие варианты типа сходить за чем-то своим домой и вернуться даже не рассматривались. Один раз он так поступил, а потом сидел в своей комнате до ночи и делал уроки. А случилась это из-за того, что договора на ночевку в тот день не было, время уже было позднее и вообще «надо учиться, а не беситься с утра до ночи». Причем даже не от мамы, которая уже проверила все задания и могла в теории со спокойной душой отпустить, лишь бы не слышать очередные споры о том, победил бы тиранозавр брахиозавра или нет. Джисоку даже однажды показалось, что она в какой-то момент пожалела о подаренной Чонсу на день рождения книге о динозаврах. Энциклопедию прочитал не только тот, кому ее подарили, но и Джисок, а после еще и начинал пересказывать маме оттуда одни и те же факты по десять раз. Эти слова об учебе тогда сказал отец, когда вернулся уже привычно поздно домой и увидел спешащего на улицу ребенка. Возможно, если бы он чаще бывал дома, он бы знал, что ребенок учился прилично, хоть и не любил делать домашние задания, а не лодырничал сутками напролет.       – Ну поздравляю, мне что сделать? – ответил Чонсу, дочитав страницу. От чужой головы он не избавился, но хотя бы скинул больше веса со своего живота. – Я тебе не клоун.       – Не знаю. Давай играть во что-нибудь, мне скучно, – на последних словах Джисок немного поднял голову и сразу же опустил ее обратно, на что сбоку прошипели. – А что ты читаешь?       – Я же уже говорил. Ты сказал, что это неинтересно, и пошел рисовать, – сказал Чонсу. Увидев тень смятения в чужих глазах, он закатил свои. – Только не говори, что ты этого не помнишь.       – Не скажу, что не помню. Потому что я такого не знаю.       Старший многозначительно промолчал, прикрыв книгу. Взгляд со слегка прикрытыми глазами выдавал его чувства по отношению к улыбке на лице Джисока. Очень сильно хотелось ему треснуть, но если бы Чонсу это сделал, взревела бы сирена, на которую пришел бы папа, отдыхающий в соседней комнате. Итог его визита был предсказуем. Если одного клоуна потерпеть можно было, то его чтение по ролям в паре с папой нет. Если бы пришла мама из зала, было бы еще хуже, но тут как в русской рулетке – больше шанс, что она не услышит, но лучше не рисковать. Оставалось только одно, лишь бы только не вставать и никуда не идти.       – Ладно, иди сюда. Тебе надо пересказывать, что до этого было? – Чонсу подвинулся, чтобы мог лечь второй, и снова раскрыл комикс. Он продолжил читать, только когда Джисок наконец дополз и мотнул своей головой. – Ну и не надо. Говори, когда перелистывать.       Это был не первый раз, когда они так лежали и что-то читали вместе: то же первое знакомство с динозаврами началось с этого. Чонсу нравилось так проводить время, хоть и не особо это показывал Джисоку, и нравилось не только потому, что становилось тихо. Просто было какое-то свое очарование в том, чтобы вместе делать что-то. Даже в том, что Джисок его доставал целый день (как и неделю до этого), и напросился танцевать вместе, он видел больше какого-то счастья, чем раздражения. Раздражение было скорее для вида и чтобы поворчать. Из-за этого он и не понимал тех мальчиков, с которыми зависал раньше, особенно тех, у кого были младшие братья или сестры. Он допускал, что отношения с ними могли быть не такими хорошими, но всё равно не укладывалось в голове, как можно злиться просто на само их существование. Особенно если учесть, что с младшими можно посидеть в одной комнате и позаниматься всякой чепухой, о которой никто не знал.       А жизнь без взаимных издевательств… Конечно, в случае чего они оба становились серьезными и успокаивались: если задевали чем-то, то извинялись, как их учили родители, и старались так больше не шутить. Но если все шло хорошо, то какое же наслаждение им это приносило! Чонсу даже запомнил, как его мама однажды сказала, что чем крепче дружба, тем более странные и жестокие с точки зрения других шутки могут быть между людьми. Она еще тогда что-то упоминала про умение выстраивать границы и тому подобное, но это было слишком сложно для него, так что надолго в голове не задержалось. Но с первыми словами он точно был согласен – если Джисока он мог назвать собакой за то, что он лает и бегает по всему двору за мячом, как угорелый, то вот тем же мальчикам, с которыми он обсуждает черепашек, или девочке с танцами он такого точно никогда не сказал бы.       Еще ему нравилось устраивать с Джисоком ночевки. Днем, естественно, они проводили много времени вместе, хоть и тратили значительную часть на учебу, и занимались всякой, откровенно говоря, чепухой: и строили шалаш в дождливую погоду назло родителям, и устраивали контрольную закупку всех видов булочек в пекарне на оставшиеся карманные деньги, чтобы составить список лучшего. Однако это все равно шло ни в какое сравнение с тем, что они ночью могли беситься с пониманием того, что это было под запретом и что за любой громкий шум придет кто-то и сильно их наругает (в случае мамы Чонсу) или просто скажет беситься потише и идти спать (в случае папы Чонсу). Мама Джисока чаще всего просто смотрела на них и одним своим взглядом заставляла утихомириться. Именно ночью творилось большинство безобразия, о котором никто не хотел бы вспоминать. Разве что папа Чонсу иногда рассказывал о том, как дети на ночь объелись, а потом под утро страдали, перепугав матерей. Или Джисок мог упомянуть без подробностей в компании друзей о пробе каких-то йогуртов совместно с Чонсу. Мероприятие закончилось потом плачевно для одного из мальчиков, его свежезастеленной кровати и ванной комнаты.       Спустя час или два, когда мама заглянула в комнату и пожелала спокойной ночи, Чонсу аккуратно убрал книжку на прикроватную тумбочку. Тело, которое развалилось на нем, опутав конечностями, словно лианами, и обслюнявило рукав футболки так, что можно было спокойно выжимать, продолжало спать, хотя он уже успел закончить прошлый томик и приступить к новому. Выдержка Джисока, конечно, поражала: сначала он перестал внятно говорить, когда надо было перелистывать, потом стал просто мычать, потому что надоело кивать, а через минут двадцать и вовсе затих. Иногда, когда гиперактивный мальчик быстро засыпал, Чонсу удивлялся и этому, и тому, что он вообще выдержал многочасовое чтение книги про динозавров. Даже Чонсу утомился к середине книги и хотел уже пойти спать, но Джисок упорно продолжал вчитываться в каждый факт о доисторических животных, будто от этого зависела его жизнь. Правда, потом он доставал не только свою маму о том, что не все кости динозавров удалось найти археологам, но и Чонсу. Для того, чтобы прекратить поток бессвязных фактов Джисока, хватало просто тоже вспомнить из той же книги что-то про раскопки и воссоздание скелетов.       Чужая голова отдавила плечо, а за окном поднялся холодный ветер, пригоняющий дождевые тучи, от чего по телу побежали мурашки. Нужно было как-то расстелить постель, почистить зубы и выключить в комнате свет, но лень и сонливость сладко нашептывали, что можно лечь спать прямо так. На плаву сознания Чонсу держали только боль в глазах, ломота в теле и нежелание идти к стоматологу с кариесом в будущем. Мальчик, собравшись наконец с силами, осторожно подвинул Джисока к краю кровати и стал выполнять все задачи, поставленные самому себе десять минут назад. Чонсу в очередной раз поразило то, каким беспробудным сном спал другой: он даже не заметил, как его пару раз перекатили по кровати туда-сюда, неслабо подергали, чтобы он лег ровно, и в конце концов укрыли одеялом. Возможно, даже если бы где-то рядом взорвалась машина или случилось землетрясение, он бы продолжил сладко посапывать, прижимая к себе уголок одеяла.       Но больше удивляло то, что стоило Чонсу вернуться в кровать, Джисок автоматически приклеивался к нему, будто между ними не было никакого расстояния. Однажды они бесились летом в зале, и через какое-то время, пока один отходил за соком для себя, другой умудрился уснуть прямо на полу, где рисовал свои странные рисунки в альбоме. Всего за максимум пять минут ребенок, который никак не мог усидеть на месте, заснул так, что не услышал прихода родителей с работы. Но при этом он чутко отслеживал, где находился Чонсу, и полз к нему, не открывая глаз, может быть, иногда постанывал от безысходности. Чтобы не мешать и случайно не задеть, Чонсу отсаживался от него подальше и тихонько продолжал играть в приставку или читать книгу. Однако каждый раз, даже если расстояние было больше метра, к нему, как в фильмах ужасах, ползком добиралось сонное тело и закидывало руки, будто запрещая уходить в другое место. И в этот раз произошло то же самое: как только Чонсу выключил свет и укрылся одеялом, начались копошения под боком, зашуршало постельное белье, а чужая нога растянулась по нему так, что нельзя было даже немного подвинуться, чтобы лечь поудобнее. С мыслью, что от этого хотя бы будет теплее, он уснул, услышав где-то вдалеке грохот грома.

***

      Ходить зимой в ближайший круглосуточный, что находился у подножия холма, на котором они жили, было пыткой. Еще большей пыткой это становилось только летом, потому как в декабре можно было тайно снять шапку и расстегнуть куртку, чтобы не свалиться от теплового удара. А вот в августе снять с себя всю одежду, чтобы она не липла и не грела тело еще больше, – нет. К счастью, в этот день обещанный снег не пошел, так что страдать, забираясь обратно наверх, приходилось меньше: в лицо хотя бы не дул ветер и не летели снежинки, ощущавшиеся как маленькие ножички. Усугубляло ситуацию и то, что Чонсу где-то пропадал с друзьями. Так бы Джисок как-нибудь уговорил его пойти вместе, чтобы было над кем поиздеваться.       Прошло уже около полугода с того конкурса, к которому Чонсу усиленно готовился. Мальчик, конечно, не рассчитывал на победу – среди участников были дети, будто с рождения занимавшиеся в студии (в том числе и та самая одноклассница, что давала советы двум полным дилетантам), – но все равно было обидно оказаться где-то внизу списка. Особенно досадно было от того, что третье место заняла девочка, станцевавшая хуже него. Так сказали не только Джисок и родители, но и девочка-советчица и ее подружки, а их мнение считалось профессиональным, в отличие от слов близких, которые могли хвалить только ради поддержки. С другой стороны, Чонсу получил заряд уверенности от того, что выступил перед такой публикой и ни разу не ошибся, несмотря на нервозность перед выступлением, видную за километр. С этой уверенностью он налег на вокал и стал зависать на музыкальных курсах, где и нашел пару новых друзей. Именно с ними он и ушел прогуляться, когда так был нужен Джисоку.       Самому Джисоку танцы не пришлись особо по душе. Учить движения было весело, особенно чтобы потом в шутку вспоминать их при любом удобном случае, но на постоянной основе этим заниматься было не для него. К тому же отец отнесся к увлечению скептически, заявив, что надо заниматься серьезными делами. Джисок его, конечно, не особо слушал, а мама шикала, чтобы не сбивал мотивацию, но все равно было грустно слышать такое от него. Пусть и редко, но попадало точно – бывало, что пару часов до сна Джисок ходил понурый. Огорчало еще и то, что его настоящие увлечения тоже попадали в категорию «несерьезных занятий», но хорошо, что отец о них не знал.       На улице похолодало. Хоть это и был поход за мясом на вечер по просьбе матери, идти не хотелось от слова совсем. Даже отговорки о горе домашнего задания бы не спасли, но не только потому, что все было выполнено еще час назад. Мама позвонила ему и сказала, что из-за чьей-то ошибки на работе не сможет прийти вовремя, так что обязанность по покупке ингредиентов для ужина легла на плечи Джисока. Она еще предупредила что, возможно, если задержится еще на час, то ему придется готовить и ужин. Благо у него были вселенские знания, полученные от папы Чонсу. С рисом все было проще: хотя Джисок сам его никогда еще не готовил, но он видел, как мама или тетушка промывали зерна, а потом включали рисоварку. Со стороны было несложно, но боязнь испортить все и получить от мамы присутствовала и нарастала с каждой минутой.       Длинный пуховик был застегнут до самого верха, выглядывала только яркая шапочка, по которой его все узнавали. В одной руке – небольшой пакетик, в другой – ключи и деньги, оставленные мамой как раз на такой случай. Имелось еще желание посидеть дома и посмотреть всякую ерунду вроде раздражающего сериала по телевизору, но так было нельзя. С тяжелым вздохом Джисок вышел и поплелся еле-еле вниз, разглядывая все вывески. Почти в каждом заведении он уже бывал, остались только какие-то кафе, которые выглядели слишком богато и в которых подавался только невкусный кофе. Джисок удивлялся, как люди могут пить такую горькую жижу и называть ее напитком богов. Сколько бы он ни отпивал у мамы из кружки, каждый раз он плевался и пытался заесть отвратительный вкус чем угодно, лишь бы больше этого не ощущать. Иногда, если заходил вдруг разговор о кофе, он даже говорил, что лучше бы ему просто отдавали те деньги, которые люди тратят на кофе.       Когда Джисок наконец дошел до магазина, он снова тяжело вздохнул. Выбирать овощи и фрукты было просто: просто проверить на жесткость и на наличие пятен. Никаких подводных камней в этом не было. С мясом же было сложно: надо было не только проверять внешний вид и дату, но и понимать по запаху, испортилось мясо или нет. Мама по телефону сначала напугала этими трудностями юного повара, а потом принялась успокаивать, что было почти бесполезно. Как назло, в магазине именно в это время, когда обычно было хотя бы три-четыре человека, не было никого, кроме Джисока и паренька-студента за кассой. Попросить совета у какой-нибудь бабушки или тети не представлялось возможным. С горем пополам выбрав что-то и осмотрев его со всех сторон, мальчик пошел оплачивать. Внимание привлекали шоколадки, на которые у него в теории хватало денег, но совесть почему-то не позволила их взять. Обычно за это отвечал Чонсу, но сейчас его роль на себя взял Джисок. Уже на обратном пути он подумал, что во всем было виновато проклятое мясо вместе с обязанностью его пожарить.       Пока Джисок копался с кусочками, выбирая что получше, в полном одиночестве, на улице стало вроде бы чуть теплее, но изредка поддувал холодный ветерок, который портил все. В магазине было жарко, и мальчик вспотел, так что снятие шапки в ветер грозило больным горлом на следующий день. Ходить без головного убора считалось крутым в их кругах, но болеть неделю и пить невкусные мерзкие сиропы было, по его личному мнению, куда хуже. Поэтому он единственный оставался в своей веселой шапочке. Расстегивание куртки давало примерно тот же результат. Оставалось только страдать и надеяться, что он спокойно дойдет до дома, снимет все и будет охлаждаться в зале в ожидании мамы.       Рядом с пекарней, где были самые вкусные десерты во всей округе (вывод был сделан на основе многочисленных дегустаций и подтвержден Чонсу и другими ребятами), вдруг что-то мяукнуло. Интерес вспыхнул моментально, и Джисок остановился посреди дороги, начав озираться вокруг в поисках источника звука. Он бы уже давно с радостью завел кого-нибудь, но мечты о домашнем животном разбивались об аллергию на шерсть у отца. Мама, судя по ее любви к «Царству животных», тоже была бы не против каждое утро слушать топот маленьких лапок, но здоровье было ценнее.       Первичный осмотр местности у пекарни не дал никаких результатов, но кошачьи вопли никуда не делись, наоборот, стали будто громче. Джисок немного отошел, чтобы никому не мешать, и стал прислушиваться. Звук шел откуда-то справа, где располагалась цветочная лавка. Из-за болезни владелицы ей пришлось временно закрыться, и вот уже месяца четыре вместо красивых разноцветных витрин можно было видеть только обклеенные объявлениями рольставни. Однако рядом с лавкой не было особо мест, где можно было спрятаться, разве что под маленькой лестницей. Джисок осторожно заглянул туда, но увидел только какие-то грязные бутылки и чей-то порванный ботинок, по виду пролежавший там с доисторических времен. Мяуканье стало почти под ухом, но его происхождение все еще было неизвестно. Мальчик обернулся, за ним был только старый ажурный мусорный бак, удивительно, что без крышки. Хотя это мог быть и не бак, а вазон для цветов, но в тот момент интересовало не это. Оттуда выглядывала какая-то помятая коробка из-под обуви, странно, что она туда поместилась. Создавалось впечатление, что у нее была такая форма как раз из-за того, что ее пытались вместить в слишком маленькое пространство.       Из размышлений о башмаке и коробке Джисока вывел еще один жалобный писк, исходящий уже точно со стороны бака-вазона. Как только мальчик стал аккуратно вытаскивать коробку, она зашевелилась, тихий жалобный писк сменился на громкий, словно животное внутри умоляло его о пощаде. Из-за шебуршаний быстро достать не получалось, мешал и пакет, который он держал в руке. Человек, который засунул эту коробку туда, точно приложил немало усилий.       Когда Джисок наконец вытащил ее и открыл крышку, на него испуганно посмотрела молодая кошка. Она уже не маленький котенок, которого недавно отобрали от матери, но и еще не взрослая особь, которая точно смогла бы прокормить себя сама. Животное замерло, смотря прямо на потенциальную угрозу огромными глазами, выделяющимися на фоне рыжего меха. Вся ее поза кричала о страхе, но через время, когда Джисок осторожно поставил коробку на асфальт и присел на корточки поодаль, кошка поняла, что ей ничего больше не грозило, и с еще небольшой настороженностью подошла к нему.

***

      Джисок считал себя молодцом и защитником всего мира, когда спас животное из заточения и понес его по улице под курткой, и оставался в этом уверенным почти до самого дома. Однако как только подошел к калитке, его осенило, что в дом с таким счастьем его не пустят. Куда бы он мог отдать, он не знал, спросить у мамы не мог, потому что телефон дома, а домой нельзя. Да и если бы спросил, автоматически мог попасть в ее список неугодных, как он сам считал, потому что второй пункт в списке причин «Почему нам нельзя заводить животных» был о его безответственности. Лишь немного где-то в глубине души Джисок был согласен с мамой и ее доводом, что спустя неделю он бы наверняка забыл утром положить еды на весь день, а через месяц мог бы все обязанности перенести на ее плечи, но все равно спорил и доказывал, что он точно внимательно относился бы к питомцу и ухаживал сам. Так что вариант «позвонить и узнать» тоже пришлось вычеркнуть.       Ответ на вопрос «Что делать» пришел спустя минут пять разглядывания пустой улицы. Посмотрев по сторонам, он быстренько перешел через дорогу, прошел немного по участку и уселся прямо на ступеньку под дверью. Судя по тому, что в доме было тихо, еще никто из семьи Чонсу не пришел, так что оставалось только ждать его и надеяться, что придет кто-то не под самый вечер, когда вернется его собственная мама и линчует прямо на месте. Джисок почему-то верил в это очень сильно, хотя очевидных причин так считать не было. Даже после того случая вызова в школу серьезных последствий не было, а это было уж точно посильнее, чем просто принести чужого питомца домой. Хотя после быстрого осмотра Джисок не увидел никакого ошейника, так что были сомнения, что кошка кому-то принадлежала. Да и вряд ли любимца так по-зверски оставили бы зимой в картонной коробке в мусорке. Наверное, даже утопить – и то было бы быстрее и менее жестоко, чем вот так оставить зимой на холоде              Солнце садилось красиво. Лучи просвечивали через голые ветки немногочисленных деревьев, вокруг все было желто-оранжевым, а кое-где на небе темнели маленькие пятна облаков. Было бы идеально, если бы не усилившийся из-за заката и ветра холод и не отсутствие людей на улице. Точнее, люди были, и они, проходя мимо дома Чонсу, смотрели на Джисока: кто с жалостью, потому что думали о бедном ребенке, кто с непониманием, почему он там сидит с пакетом и держится за живот. Радовало мальчика то, что кошка под курткой успокоилась окончательно, повертелась и уснула слишком неудобно для него. В какой-то момент у него промелькнула мысль о том, что именно это ощущал Чонсу, когда рассказывал о поведении Джисока во сне, но это был момент. Один из миллионов моментов, в течение которых мальчик на пороге ждал и не знал, чем можно было бы себя занять. Смотреть вечность на пейзаж он не мог, двинуться тоже, но мог мысленно ныть, придумывать всякие странные сюжеты в голове и думать о своем существовании на уровне девятилетнего взбалмошного дитя.       И слишком углубившись в мысль о том, что его ожидает в новом году, Джисок не услышал шагов по направлению к нему и звон выпавших из кармана ключей.       – Ты разве не дома должен сидеть? – приглушенно послышалось перед ним.       Только после прикосновения к плечу Джисок проморгался и посмотрел на того, кто его побеспокоил. Из-за солнца вокруг чужой головы образовался ореол, и получилось так, что перед ним стоял не шокированный Чонсу, у которого выглядывали только глаза из-за шарфа, а ангел во плоти.       – Ты пришел меня спасти? – Джисок поднял руки в молитве, из-за чего чуть сам себя не ударил пакетом по лицу, и жалобно посмотрел на Чонсу.       – Ты настолько отморозил себе мозги здесь, что с ума сошел окончательно? – мальчик отошел от него и принялся открывать дверь.       Яркие лучи ударили по глазам Джисока, что помогло ему побыстрее осознать, что за нелепицу он только что произнес. Кошка, почувствовав еще чей-то запах рядом, проснулась и начала копошиться под курткой. Аккуратно подставив руку в том месте, где на ощупь были лапы, Джисок встал и пошел, как беременная дама, в дом следом.       – Чонсу, спаси меня от линчевания! – усиленно заныл он на пороге.       Джисок не знал, как ему раздеться и что делать дальше. В пакете бедное мясо; к счастью, на улице был минус, и оно бы не испортилось. В области живота ощущалась вечеринка; к тому же, маленькие коготки царапали через футболку, что было не очень-то приятно. За время сидения на лестнице он сам не только остыл, но и неплохо заморозился, возможно, даже превратился в тот самый комок снега из морозильника в магазине. Понимание, куда деть питомца, тоже не появилось. Чонсу уже успел снять с себя верхнюю одежду, уйти к себе в комнату, чтобы бросить рюкзак с нотами там, и вернуться, а Джисок все продолжал умолять его спасти.       – От чего тебя спасти? – переспросил старший, забрав пакет из рук.       – Линчевания…       Чонсу промолчал, но и без слов по взгляду все было понятно. Джисок даже представил, как на чужом лице появились субтитры, в которых было написано, какой он дурак, несмотря на знание таких слов.       – Ну Чонсу… Помоги…       Когда одна рука освободилась, стало возможным расстегнуть куртку и прекратить кошачью вечеринку. Однако едва застежка прошла область живота, оттуда выскочило слишком активное животное и побежало куда-то в сторону темной ванной на первом этаже.       – Поздравляю, – абсолютно без каких-либо эмоций произнес Чонсу, проследив за траекторией побега рыжего пятна.       – С чем? – с легким испугом спросил Джисок. Он надеялся, что сейчас его не выгонят обратно в холод.       – С рождением ребенка, видимо… – с той же интонацией ответил старший. – Это кто?       Объяснить Чонсу, что произошло, было гораздо проще, чем говорить то же маме. Радовало еще и то, что они начали коллективно придумывать, что делать с неожиданным прибавлением в семье. Они даже придумали гениальный план, как убедить всех в семье Чонсу принять Кунжут (Чонсу не смог убедить Джисока, что это идиотское имя для кошки, поэтому просто смирился с этим) и оставить ее именно у него. Но за то время, что Джисок кратко пересказывал последние часы своей жизни и разрабатывал план, кошка ни разу не выглянула из своего укрытия. А еще о бедном мясе в пакете, оставленном на тумбочке у входа, он вспомнил только после первого поворота ключа.

***

      Получилось так, что маму Джисока вынуждили все же еще остаться на работе. Готовить пришлось самому Джисоку, к его большому сожалению, и занялся он ужином только после того, как прошли короткие обсуждения о судьбе кошки в кругу трех любителей животных: его, Чонсу и дядюшки, которого отпустили раньше из-за какой-то неполадки на работе. Если бы пришла тетушка, уговоры прошли бы сложнее, но убедить мужчину оказалось просто – достаточно было просто показать в ванной на рыжий комок с двумя черными глазами. После этого он полностью принял их сторону и стал думать, где можно купить миску, лежанку, лоток и другие необходимые принадлежности. Правда, это прервалось из-за протяжного вздоха Джисока и его жалобы, что надо пожарить мясо и сварить рис. Рис, который ни один из них троих никогда раньше не варил.              На счастье мамы Джисока, пришедшей ближе к восьми, ее на кухне встретил не хаос, который она ожидала увидеть и который действительно был там еще час назад. Встретили ее подозрительно счастливое лицо ее ребенка и чуть теплый ужин, явно приготовленный с чьей-то помощью. На справедливый вопрос, почему он сидит и радостно мотает ногами, Джисок немного призадумался, будто что-то вспоминал, а потом принялся эмоционально рассказывать о спецоперации по вызволению и о том, как смело определил кошку в дом Чонсу, сказав ему лишь после того, как он пришел. О пессимистичных мыслях о своей дальнейшей судьбе, то есть о линчевании, мальчик вспомнил уже после долгой красочной истории со всеми подробностями. Утаил он только момент с готовкой, потому что посчитал это некрутым. Взгляд женщины, который не отражал никакой реакции, совсем не помогал справиться с кризисом, только усиливал нарастающий страх за свою жизнь.       – То есть ты пришел к Чонсу и просто отдал ему кошку? – мама Джисока присела рядом с сыном и посмотрела прямо в глаза. Не найдя в них и капли сожаления или смущения, она вздохнула. – Он хоть против не был?       – Нет, он меня даже поздравил с рождением дочери.       Теперь взгляд выражал только непонятное чувство, похожее на сожаление, возможно, снисходительность. Обычно Джисок такое видел, когда нес полную чушь, но сейчас, по его мнению, повода не было. Наоборот же было счастье, что у них появился ребенок, разве нет?

13

      Первый июльский день начался хорошо, даже как-то слишком хорошо. Чонсу, оставшийся дома один в выходной, посчитал это подозрительным. Родители редко выезжали куда-то настолько рано, предупредив его только запиской на холодильнике. Джисок еще неделю назад (что для него тоже редкость) рассказал, что поедет с друзьями в новый магазин у черта на куличках с самого утра. Друзья Чонсу тоже никуда его не звали и никуда не собирались. Все эти три фактора и вызывали подозрения, однако через пять минут лежания на кровати в позе звезды и принятия этой удачи Чонсу все-таки обрадовался.       Стратегическое решение никуда не выходить из дома, если только ненадолго в магазин за чем-то действительно нужным – то есть за химозными чипсами или сладостями – или в сад, было принято единогласно всеми в голове Чонсу. Необходимо было только решить, чем именно лучше заняться, чтобы отдохнуть от всего и хорошо провести время. Выбор пал на прочтение всего одолженного у одноклассников, и на это были определенные причины. Во-первых, никто бы не помешал всякими вопросами и предложениями в стиле «... а не хочешь пойти сделать то-то?». Во-вторых, никто бы не начал шутить всякие шутки на основе прочитанного, потому что главный любитель это делать отсутствовал. В-третьих, физическая активность и приставка отметались сразу – для этого можно потратить время с Джисоком, к тому же большинство игр были до ужаса скучными в одиночном режиме. О домашнем задании Чонсу даже и не думал: пустой дом и школа – вещи несовместимые.       После небольших приготовлений в виде похода к холодильнику за вкусными напитками и подготовки кровати к тому, чтобы долго полулежа читать всякую ерунду, Чонсу наконец достал из рюкзака цветастый журнал. Его дала девочка-помощница, с которой они начали общаться более тесно после конкурса танцев. На удивление, она влилась в его микро-клуб любителей черепашек, который на самом деле был уже не только про них. Именно от нее пошла какая-то страсть одеваться модно и со вкусом, хотя и до этого Чонсу не сказал бы, что выглядел, как мусорный пакет. Именно от нее был этот модный журнал, который до этого ни разу в руках не держал. Подруга едва ли не сама засунула его Чонсу в рюкзак, несмотря на явные сомнения в том, что это будет ему интересно. С другой стороны, подросток не знал, что там может быть.       За полчаса Чонсу понял три вещи: фотографии в журналах порой очень странные, будто у создателя есть какие-то заболевания; смотреть на чужие снимки скучно, особенно если там ничего нет; и самое крутое, что может быть в таких журналах, – интервью. Ответы актера, которого он видел пару раз в маминых сериалах, были занимательными, Чонсу посмеялся с пары шуток и запомнил пару фраз. Он даже осмелился перейти к интервью с певицей, но были некоторые сомнения. Яркое солнце светило в его окно и немного сморило его. Последние строки он дочитывал через силу, борясь с желанием закрыть глаза и подремать, как его дедушка после обеда. И он был бы не против, но тратить на такое день ему казалось преступлением.       Возможно, мозг сыграл с Чонсу злую шутку, поэтому он не заметил чьи-то попытки открыть входную дверь. Возможно, просто это действие было тихим, и со второго этажа он не услышал. Но факт остается фактом – топот ног по лестнице, а затем и внезапно открывшаяся дверь комнаты сильно напугали его. Чонсу едва не упал с кровати, когда подпрыгнул от страха, но почему-то сразу после спрятал журнал в руках за своей спиной. Была даже мысль спрятаться куда-то от вора-маньяка, но она ушла, когда Чонсу взглянул на нарушителя своего покоя, прыгающего в дверях и слишком быстро что-то ему кричавшего.       – Чонсучонсучонсууменягениальнаяидея, – проговорил Джисок без остановки даже на то, чтобы отдышаться.       – И тебе привет. Люди придумали звонок, если ты вдруг не знал, – закатил глаза Чонсу и вернулся к чтению.       Джисок, немного успокоившись, наконец спокойно встал и осмотрелся. Он явно не оценил такую реакцию на свое сообщение. Оправдываясь тем, что надо было нормально ответить и хоть немного заинтересоваться, он прошел дальше и упал прямо на Чонсу.       – Чонсу, у меня гениальная идея, – проигнорировав сдавленные ругательства в свою сторону, он с небольшой скрытой улыбкой от победы продолжил: – а ты меня игнорируешь.       – Во-первых, слезь с меня и моей кровати в своей грязнющей одежде, – сказал Чонсу, снимая с себя Джисока ударами по его спине. Судя по реакции, это подействовало не так, как он рассчитывал. – Во-вторых, мне хватило твоей прошлой гениальной идеи, после которой мы три недели занимались маринованием каких-то гадостей. Нет, спасибо, больше не надо. Да уберись ты с меня, мне тяжело!       – Да ты послушай! – Джисок все-таки встал и отряхнулся.       – Нет, не мешай мне, – произнес Чонсу, открыв обратно журнал. Однако в ту же секунду он вспомнил: – Ты разве не должен с друзьями сейчас гулять по какому-то «очень крутому магазину»? – на последних словах он стал передразнивать Джисока, пытаясь повторить его восхищение неделей ранее.       – Да там Сумин заболел вроде, пришлось отложить на неделю, – отмахнулся младший, будто не говорил о втором лучшем друге после Чонсу. – Почему ты не хочешь меня послушать? Это выгодно и для тебя!       – Потому что чуть реже, чем всегда, у тебя идеи…       Чонсу даже не решился закончить, надеясь на то, что Джисок все же понимал, какого уровня у него часто бывают планы. Конечно, и палка раз в год стреляет, но в его случае она стреляла раз в десять лет. Джисок же в обиде прищурил глаза и скрестил руки, однако не встретил должного ответа: тот даже не поднял на него глаза. Не найдя ничего лучше, мальчик просто нагло сел в ноги и начал пялиться. Через какое-то время эта «пытка» возымела должный эффект – Чонсу убрал преграду между ними и устало посмотрел на него.       – Если твоя идея будет такой же, как предыдущая, я включу то самое видео, – пригрозил он, намекая на танцы из детства.       – Первое – ты отвратительный, я тебя больше не люблю, – Чонсу кивнул, зная, что даже в шестой раз за неделю эта фраза не подействует на нем. – Второе – зачем ты хранишь это до сих пор? Тебе делать нечего? Третье – важный вопрос.       Чонсу все продолжал с умным видом кивать, даже не заметив, что наступила тишина. Он опомнился только тогда, когда на него опять злобно посмотрели.       – В общем, вопрос.       – Какой еще?       – Ты же встречаешься с той девочкой? Ёнми, да?       – Нет еще, а что? – ответил Чонсу. Он начал что-то предполагать, однако еще не мог понять, что может стоять за этим вопросом о статусе отношений с девочкой, которая перевелась к ним пару месяцев назад.       – Да просто. Это значит, что вы еще ничего не делали, так? – Джисок продолжал допытываться до чего-то, не обращая внимания на чужое подозрение.       – Квак Джисок, что ты от меня хочешь? Что мы еще не делали?       – Ну вы еще не целовались, да?       В комнате повисла гробовая тишина. Чонсу, все же севший нормально во время диалога, казалось, не мог понять чужих слов. В то же время Джисок подпрыгивал на кровати от нетерпения и мельтешил перед глазами, лишь бы только его план одобрили. Но ничего больше не происходило.       Чонсу отмер только тогда, когда молчание прервала птица на улице – она, судя по звуку, влетела в забор и громко выругалась на своем птичьем на людей, поставивших этот забор рядом с ее гнездом. Тогда он встрепенулся и часто заморгал, осознавая все, что он услышал минуту назад.       – Нет, Квак Джисок, не говори мне, что это то, о чем я думаю.       Он закрыл ладонями глаза и откинул голову, о чем сразу пожалел. Удар об изголовье кровати, а именно о металлическую трубу, был слишком сильным, так что к смущению добавилась тупая боль на затылке.       – Не знаю, о чем ты там подумал, но это то, о чем ты думаешь. Давай учиться!       Теперь Джисок еще и стал радостно улыбаться, показывая миру свои зубы. На бешеные прыжки Чонсу никак не обращал ни малейшего внимания.       – Джисок, нет. Я не буду есть помидоры или что там еще советуют. Иди сам занимайся этой фигней.       – Причем тут помидоры? На мне учиться, а я на тебе. Ну, короче, ты понял. А? А?       На последнем восклике комната опять погрузилась в тишину, но в этот раз до Чонсу дошло все гораздо быстрее. В шоке от услышанного он просидел только половину минуты, остальные четыре с половиной – думал, как можно убить человека и не попасться на этом, и сдерживал себя, чтобы не ударить Джисока журналом. От удара ничего бы не случилось, голова у него крепкая, а вот чужую вещь надо будет как-то возвращать в нормальном виде. Вряд ли бы шестьдесят страниц пережили такое и остались целыми без единой вмятины.       Джисока, видимо, ничуть не смущала атмосфера, правда, он немного успокоился и перестал воображать себя в батутном центре. Он по-прежнему лыбился от гениальности своей мысли, но терпеливо ждал ответа.       – Квак Джисок, ты даже хуже, чем я думал. Я не буду делать этого. Если на помидоры я бы и мог согласиться, то это точно нет.       – Ну Чонсу-у-у-у, – взвыл младший, разве что не начал ладонями отбивать ритм, чтобы достать другого.       – Джисок, с тобой точно все хорошо? – слишком серьезно для всего происходящего произнес старший, вглядываясь в мальчика напротив. На вид он был здоровым, как обычно, но на всякий случай надо было проверить. – Если ты вдруг упал с дерева там, с крыши, повредил голову и лишился разума, давай мы сходим в больницу.       – Ну Чонсу-у-у-у-у, – застонал Джисок еще громче, возможно, если бы была возможность, он бы перешел на ультразвук. После неудачной попытки ударить другого по ноге, он продолжил: – Не издевайся надо мной!       – Так я серьезно. Ладно, тебе это зачем понадобилось внезапно, что ты придумал план-капкан и пришел с ним сюда? – спросил Чонсу. Однако в ту же секунду до него резко дошла еще одна мысль, только в этот раз о том, что входная дверь точно была закрыта еще с утра. – Стоп. Ты как сюда попал?       – Как-как, через дверь, – еле слышно произнес Джисок, поморщившись от неожиданно громкого вскрика. – Входная была закрыта, я пошел в сад, там открыто. Я ж знал, что ты дома, ты сам говорил. Ну так что, давай? Давайдавайдавайдавайдавай…       Одной из тех вещей, которые ненавидел Ким Чонсу, было именно такое поведение, концу которого не было даже во сне. Однажды, когда Джисок взревел, как сирена, и не затыкался с просьбой купить ему какую-то безделушку в парке развлечений, его крики пришлось терпеть полтора дня. Он не переставал клянчить ни за ужином, ни за чисткой зубов, стихло все только ночью. Это значило, что ребенок наконец уснул, однако утром все вернулось. Успокоился Джисок, только когда его отец пришел домой с той самой подвеской, проклиная весь мир. С ним тогда были солидарны не только две семьи, но и, наверное, дома в округе.       Смирившись со всем и за минуту познав дзэн, Чонсу закрыл глаза. Еще раз засыпать со звоном в ушах он не хотел, но и поддаваться на уговоры желания особого не было. День шел нормально, почему вот именно это его испортило? Почему вот именно в этот момент? Об этом мальчик думал под повторяющиеся слова под ухом и молил бога, в которого верил, чтобы это все ему приснилось, а не было новым испытанием, на преодоление которого у него должны быть силы.

***

      В сериалах, которые смотрела мама почти каждый вечер, люди все время думали об этом, как о чем-то несбыточном, а когда наконец делали, светились от счастья ярче, чем самые большие звезды на небе. Папа пару раз рассказывал, что это просто круто и неописуемо. Мама в задушевных разговорах на всяких праздниках всегда говорила, что это приятно, что в любом возрасте от этого возникает непонятное чувство в области живота, что это незабываемо, сколько бы раз ни происходило. Из всего Чонсу мог бы согласиться только с «неописуемым» и «незабываемым», потому что нормально объяснить даже самому себе то, что с ним происходило, он не мог. А незабываемое потому, что этот кошмар из памяти не уйдет примерно никогда. Только если у него наступит деменция в старости или амнезия из-за аварии или травмирующего события. Хотя это травмирующее событие только что случилось.       Две минуты быть настолько близко к Джисоку. Две минуты ощущать его губы на своем лице и скрепя сердце самому что-то делать. Две минуты чувствовать на щеке дыхание, а на плечах ладошки, потные от жары и не только от нее. Две минуты маленького ада для Чонсу, которые другие принимают за истинное счастье, радость и другое положительное описание этого процесса. Возможно, бог его действительно услышал, но по ошибке все же заставил это переживать. Возможно, он все же не услышал, поэтому простой четырнадцатилетний мальчик пострадал у себя же дома.       Со стороны это наверняка выглядело мило, розово и в бабочках-цветочках, особенно в глазах одноклассниц Чонсу, которые в последнее время стали зачитываться всяким непотребством и обсуждать его в классе. Он их не осуждал за это, любопытно было даже послушать пару теорий о какой-то детективной новелле с любовной линией, но в этот момент он представил себя героем одной из манхв, и от этого стало не по себе. Происходящее даже смахивало на типичный троп «они поцеловались и поняли, что любят друг друга». Кошмар наяву.       Спустя две ужасные минуты Джисок все-таки отлип от него и открыл глаза. Чонсу проделал то же, и несмотря на свое отвращение от сделанного и желание скрыться где-то на дне Марианской впадины от стыда, ему стало немного обидно за то, что младший подорвался и побежал в ванную, изображая рвотные позывы. Хотя через пару секунд он вслед за ним пошел к раковине отмываться от чужих слюней.       – Фу, бве, – Джисок подавился водой из-под крана и действительно чуть не показал свой завтрак. – Я и до этого не понимал, зачем это люди делают, но теперь вопросов стало еще больше. Фу.       – Аналогично, – Чонсу встал рядом с зубной щеткой и похлопал по спине другого. – Может, надо просто с любимым делать, и тогда эффект будет, я не знаю…       – Не, это да. Явно не с тобой такое делать надо.       – Да пошел ты! – в этот раз удар по спине был со всей силы и не для спасения. – Сам же это и предложил, умник. Господи, зачем я на это согласился…       – Сам иди. Может, мы еще не умеем, вот и плюемся.       Чонсу все продолжал бубнить под нос и корить себя за то, что поддался на чужие уговоры. Не успокаивало еще и то, что противное ощущение в районе рта оставалось, несмотря на тщательную чистку уже во второй, если не третий, раз, а перед глазами всплывали отвратительные образы, похожие на те, что он мельком видел в телефонах девочек. Однако немного погодя до Чонсу дошел возможный скрытый смысл последней фразы, который можно было уловить только по изменившемуся голосу Джисока.       – Джисок, нет.       – Да хватит уже, в шестой раз за час меня по имени зовешь! Ну пожалуйста, давай еще раз, умоляю!       – Зачем ты вообще это считал? – Чонсу, как обычно, проигнорировал вторую часть сказанного в надежде, что Джисок об этом немедленно забудет.       – Ну Чонсу, ну пожалуйста… Я буду тебе покупать клубничное молоко неделю, прошу!       Нет, как обычно, надежда на его память не оправдалась.       – Тебе моча в голову ударила или что? С чего ты вообще пришел ко мне?       – Просто. Это же полезный навык, разве нет?       Чонсу теперь будет помнить не только две минуты позора в своей собственной комнате, но и удивительный диалог в ванной, полный противоречия. Ощущение во рту не прошло и на третий (или четвертый) раз. Возможно, оно пройдет тоже примерно никогда, поэтому оставалось только смиренно принять свою судьбу и готовиться к очередному удару по неокрепшей детской психике.       – У тебя «просто» быть не может. Просто ты вон, соленьями заняться можешь, и то решил потому, что у твоей мамы в сериале бабка этим занималась. Меня ты вот этим не обманешь!       В какой-то мере плевок зубной пастой, попавший на руку Джисока, когда он набирал воду, был отдушиной за то, что он снова уговаривал Чонсу на непонятную авантюру.       – Да нет причины, ну что ты начинаешь…       И опять голос Джисока выдал существование скрытого мотива. Для более подробной информации Чонсу повернул голову и принялся пристально вглядываться в чужое лицо. Бегающие глаза, частое моргание и нарастающая паника стали подсказкой, и через секунду ему пришло озарение.       – А, я понял! Ты все-таки решил признаться Юми, да?       – Что? Нет, нет, что за чушь, не… – покрасневшее лицо и все такой же мечущийся взгляд шли вразрез с тем, что Джисок только что сказал.       – Да! – Чонсу ехидно усмехнулся и приложил кулак к плечу. – Я угадал, не отнекивайся. Еще и меня решил вовлечь во все это.       – Да при чем тут она?       – Да при том! Уже два месяца про нее рассказываешь, скоро мозоль у нас в ушах будет.       Мальчик закатил глаза и раздраженно отвернулся, не желая признавать очевидное. Девочка Юми, однажды шедшая вместе с Чонсу, чуть ли не с первого взгляда запала в сердце еще младшеклассника Джисока. Она еще и по счастливой случайности оказалась одноклассницей Чонсу, но мальчик с ней ни разу по-настоящему не разговаривал, лишь слышал пару ее фраз о мертвом голубе у мусорки. Смысла этих отдельных предложений Джисок не понял. Он только восхищался ее голосом, сладким, звонким и в то же время тихим, когда она начала на что-то ругаться. А ангельский вид будто отпечатался на сетчатке глаза, и даже ночью, если бы его внезапно разбудили ведром холодной воды, Джисок бы ее описал. Чонсу, конечно же, никак не отреагировал на это, потому что понять эту странную любовь к своей однокласснице он не мог. Он не был о ней плохого мнения, наоборот, часто обсуждал с ней всякое, если не был в своей компании, и быстро подружился, но девочка не казалась ему такой уж безгрешной посланницей небес. В особенности после рассказа о попытке найти упавшую в мусорку серьгу с подробным описанием содержимого и трехэтажным матом в сторону людей, выкинувших просто так неоткрытую бутылочку молока.       Когда все-таки Джисок дошел до последней стадии принятия, он несколько раз раздраженно порычал и повернулся обратно:       – Ну да, и что? Ну нравится она мне! Что плохого в том, чтобы влюбиться в кого-то?       – Да ничего, – Чонсу присел на ванну и пожал плечами. – Только меня заставляешь тут страдать.       – Ты согласился на это, не надо тут!       – Да потому что тебе откажи, хуже пожарной сирены выть будешь.       – Неправда, – Джисок присел рядом и обиженно скрестил руки на груди.       – Правда.       – Нет.       – Да.       Два мальчика в залитой водой комнате (очевидно, из-за Джисока, который не умел нормально промывать свой рот с мылом) могли бы еще долго так спорить, повторяя два одних и тех же слова и лишь меняя интонацию, но их прервал звук ключей в дверном замке. Тогда они быстро осмотрели себя в зеркало, друг друга на всякий случай и все вокруг и пришли к неутешительному выводу, что за беспорядок им сейчас влетит. Больше всего влетит Чонсу за то, что он оставил дверь в сад открытой и кто угодно мог зайти в дом (например, Джисок) и сделать с ним все что угодно (что уже тоже произошло). Еще больше Чонсу беспокоился о том, что за те полчаса, пока они усиленно отмывали свои лица, они раскраснелись, а губы стали утиными, что не могло не выглядеть подозрительно. Родители, конечно, привыкли за тринадцать лет к тому, что два этих ребенка – убойная смесь, которая могла бы взорвать всю улицу уже раз пять, но к такому их жизнь вряд ли готовила.       К счастью, через пару минут послышался хлопок двери и закрытие замка – наверняка папа Чонсу оставил вещи в коридоре и ушел обратно. Джисок, зачем-то задерживавший дыхание несколько раз, наконец облегченно выдохнул.       – Джисок, иди просто и признайся ей. Я тебе зачем? Могу только рядом постоять для храбрости.       – Я целоваться не умею… – младший повесил голову и шмыгнул носом. Возможно, последнее было следствием отсутствия дыхания, но Чонсу не был в этом уверен, поэтому отпустил край ванны и положил руку на плечо в поддержке.       – И что? Я тоже. Да и как это мешает?       – Ты не понимаешь, – послышался еще один шмыг, а за ним Джисок потряс телом, чтобы скинуть тяжесть, но это окончилось неудачей. – Она старше и наверняка умеет, а я как лох какой-то…       – Джисок, тебе тринадцать. Ты по определению лох какой-то.       – Ну тебя!       Кулак, неумело прилетевший прямо в грудину, развеселил Чонсу, из-за чего комната залилась смехом, а затем и извинениями. Джисок, обидевшись еще раз, собрался пойти прочь и никогда больше не видеть друга, и тогда Чонсу потянул его обратно на край ванны.       – Ладно, ладно, прости. В этом нет ничего такого. Если хочешь, могу подговорить ее, вы останетесь вместе на футбольном поле, ты ей все скажешь. Если согласится, начнете встречаться, и будешь учиться с ней, а не на мне, – мягко сказал Чонсу, будто не он секунду назад поиздевался. Но, если честно, умение быстро переключаться в режим «мамочки» он считал своим маленьким достижением.       – Ну она же такая крутая, я так не могу…       Уговаривать Джисока сделать первый шаг, не вспоминая кучу странных случаев за прошедший год, было сложно. Да даже если бы Чонсу вспомнил и рассказал о чем-то, эффекта это бы не произвело никакого. Он уже не раз говорил и про того голубя в мусорке, которого девочка похоронила в ближайшем парке, и про бездомного в подворотне, и про внезапный подарок от алкаша в виде открытки «С Новым годом» в мае – все это будто прошло мимо ушей и осталось где-то в космосе. Хотя пару раз он слышал, как Джисок тихо восхищался героизмом одноклассницы, когда она приняла мужчину у мусорного контейнера за черные мешки. Где в чем тут был героизм, Чонсу так и не понял, но и спрашивать не решился.       Из-за этой сложности, больше похожей на невозможность, Чонсу решил бросить это дело, но и оставить просто так не позволяла совесть. Даже скорее не совесть, а нечто другое, что описать он не мог. Какое-то желание успокоить и поддержать друга, когда ему плохо, грустно или больно. И поэтому еще час они провели на бортике белой ванны, один рассказывая всякое в сто пятидесятый раз о богине и о том, чего он боится, а другой выслушивая все и приобнимая в моменты, когда снова опускалась голова и на ярких шортах проступали темноватые кружочки от слез. Было это как-то привычно и не казалось чем-то неправильным. Хотя те мальчики, с которыми Чонсу был в компании в первые годы и которые перешли в ту же школу, что и он, называли все это «девчачьим» и подтрунивали над девочками, когда те выходили в туалет подальше от чужих глаз и плакали после очередной ужасной «шутки». Не зря все-таки он перестал с ними общаться. Наблюдая в коридорах за ними и тем, что они творят, Чонсу иногда приходил в ужас с того, каким он мог стать. И радовался в душе, что дома ему никто никогда не говорил, что настоящие мужчины никогда не плачут, и всегда поддерживали, когда он появлялся перед родителями с красными опухшими глазами. А появляться так он мог часто.       К сожалению, Чонсу за этот час расслабился и не заметил, как Джисок пришел в себя и к концу перешел на другую тему и обманул. Что более ужасно, развел он его не на что-то простое, а на совместную ночевку и недельный запас сладких булочек из пекарни, а это, между прочим, была весомая часть карманных денег. С другой стороны, не было и как-то жалко их отдавать, все равно потом что-то перепадет и ему, когда Джисок проиграет в споре. Насчет первого условия Чонсу ничего не чувствовал – хоть они и стали реже ночевать друг у друга из-за загруженности в школе и иногда из-за выворотов отца Джисока, делать это они не перестали. Правда, теперь один из них почетно спал на полу – было немного стремно в средней школе двум мальчикам спать на одной кровати. Чонсу даже специально подарил на день рождения в прошлом году огромную игрушку в виде дракона, чтобы ни один мальчик на год младше него, чье имя начиналось на «Дж» и заканчивалось на «исок», не приходил к нему ночью и не посягал на его невинность своими руками-лианами. Опыта утреннего пробуждения с сорокакилограммовой тушей буквально на себе ему хватило на всю жизнь, повторения не хотелось, так что пришлось изрядно потратиться и обезопасить себя.       Ко второму сожалению Чонсу, Джисок, видимо, не пожелал забыть того, что произошло за день. К этому еще и добавились бессонница по поводу приближающегося теста и типичная игривость со страстью подоставать ближнего. Поэтому посреди ночи, когда уже засыпали все в доме, кроме него, он тихонько вылез из-под одеяла, также тихонько на коленках подошел к чужой кровати и приблизился, как он думал, к уху. Когда план окончательно сложился в его голове, он нагнулся и понял, что ошибся.       – Джисок, что за хрень ты творишь?       Чонсу резко подскочил на кровати и нечаянно ударился о чужой лоб. Теперь помимо дозы слюней на лице его беспокоила и ноющая боль. О том, что именно он только что чуть не прокричал на весь дом, он вспомнил чуть позже, и молил небеса, чтобы услышал этот полукрик только Джисок. Хоть папа Чонсу и частенько вставлял бранные слова разной степени нецензурности, другим он этого не позволял и следил, чтобы его ребенок говорил красиво. Но это, очевидно, было бесполезно.       – Я хотел тебя напугать и подуть в ухо, а это был твой нос.       Джисок отодвинулся, растирая лоб, и стал вглядываться в непроглядную темноту, чтобы было хоть немного понятно, перед кем надо извиняться. До кровати он, видимо, дошел уже по опыту, потому что перед глазами было видно ничего, разве что только возможный край шторы. Шалость не то что не удалась, а доставила одни неудобства.       – Это был не нос, Джисок, – взвыл Чонсу, падая обратно на кровать и закрываясь тонким одеялом. – За что мне эти страдания… – он снова подорвался и уже опустил ноги на пол. – Мне надо промыть рот с хлоркой. Еще лучше купить новый. И стереть этот день из памяти навсегда.       Последние слова он шептал уже в дверях, направляясь в ванную – самое посещаемое место за этот день. А Джисок как сидел, так и остался сидеть, только спустя пару секунд прильнул спиной к дверце шкафа. Теперь он ощущал обиду, хотя самому захотелось прополоскать рот.       – Ой, ну прям. Разве это настолько противно? – пожаловался он, открывая дверь.       Стучаться младшего никто не учил, видимо, либо ему уже было настолько все равно на то, что могло происходить в комнате. На счастье Джисока, криминальным можно было посчитать только то, что Чонсу потянулся к ручке, чтобы закрыться на защелку. Но на его несчастье, дверь ударила по руке, за что на Джисока зашипели и погнали прочь.       – Еще скажи, что тебе это понравилось, – ответил Чонсу, выйдя наконец из ванной.       – Нет, – Джисок поднял бровь и посмотрел на другого, как на идиота. – Дурак совсем?       Чонсу за свои четырнадцать лет ни разу не хотел его убить, но когда-то это должно было настать. И этот день настал.

15

      Честно говоря, Джисок подозревал об этом уже давно. Он слышал иногда родительские тихие ссоры в их спальне по ночам, иногда заставал их на кухне, смотрящими взглядами, в которых смешивались злоба и обида, иногда замечал красные от слез глаза матери. В какой-то момент он уже перестал даже обращать внимание на то, что его отец как-то слишком часто и надолго задерживается на работе, и просто занимался своими делами, а не ловил каждый звук в надежде услышать, как он возвращается домой. Выходить к нему на встречу он перестал лет в десять, потому что сидеть допоздна в ожидании, чтобы получить порцию нравоучений, не хотелось. Хотя иногда все же случайно встречался в коридоре или зале, и был совсем не рад этому событию.       И все же, несмотря на то что он как-то морально себя подготавливал к этому, услышать едва слышный, надорванный голос мамы о том, что они с отцом разводятся, Джисок готов не был. Он не был готов к тому, что больше не увидит родителей вместе. Не был готов к тому, что отец их все-таки предал. Не был готов к тому, что им с мамой придется вскоре переехать куда-то в другой дом и начать ходить в другую школу, туда, где он никогда не был. Туда, где не было близко его друзей. Туда, где не было ничего знакомого.       Именно из-за того, что он был не готов все это принять, он сбежал прямо в пижаме из дома на улицу. Пятнадцатилетний парень, который мирно делал домашнее задание на лето впервые настолько заранее, как примерный мальчик, выбежал сначала из своей комнаты, обогнув маму, как какой-то капризный малыш, а потом так же спешно выбежал на ночную улицу, не замечая ни отца, сидящего на диване с одним только включенным на полную телевизором, ни алкоголь, стоящий на столе. К счастью для Джисока, в тот день не было ни дождя, ни сильного ветра, но все равно задерживаться там долго ему не хотелось. И было только одно место, куда он мог и хотел сейчас пойти.       Он слышал какие-то крики из своего дома – наверняка это мама звала его, но возвращаться он туда не хотел. Все, что ему сейчас надо было, прийти к Чонсу, забиться в угол и поплакать от души, желательно, конечно, чтобы еще кто-то обнял. Можно было еще просто попробовать закрыть глаза, уснуть на своей кровати и проснуться с надеждой, что это был сон, но он не думал, что из-за стресса это произошло бы так скоро. Он не верил, что это бы вообще сработало.       Когда Джисок позвонил в звонок, он понял, что наверняка перепугает сейчас всех. Удостоверился он в этом тогда, когда за дверью послышались шорохи, так что мозг внезапно выдал идею спрятаться и переждать. Зачем – Джисок не понял. Добежать юноша успел только до небольшого розового куста, так что он молился всем богам, чтобы тетушка, вышедшая на порог, чтобы оглядеться, не заметила его ногу или руку. И она не заметила.       Сидя на корточках за пахучим кустом, Джисок придумал гениальный план, как можно проникнуть к Чонсу. Хоть его комната и была на втором этажа, под окном была крыша, а под крышей стояли всегда коробки, по которым можно было на нее забраться. О шуме Джисок не побеспокоился в своем плане, но все равно старался двигаться как можно тише и не задеть случайно ногой колокольчики, покачивающиеся от легкого ветра. Это ему вполне удалось, чему был несказанно рад. Он разве что немного потопал по покрытию крыши – он не знал названия этого материала, да и никогда им не интересовался.       Во второй раз о шуме он подумал тогда, когда увидел открытое окно. Он заранее извинился за то, что наверняка напугает спящего Чонсу, нагло ворвавшись в его тихую комнату около полуночи, и перелез через подоконник.       Джисок действительно перепугал его, но только с поправкой на то, что сонный парень был не в кровати, а перед синтезатором. Инструмент подарили недавно за высокое место в рейтинге, чему Чонсу обрадовался: наконец-то можно было заниматься музыкой еще и дома, а не только в музыкальной школе. Удивительно все-таки сложилось его увлечение – сначала просто вокал, потом еще и на инструменте захотел научиться после пары видео с клавишниками и походов с семьей на классические концерты.       Когда Джисок спрыгнул с подоконника, Чонсу, мирно заканчивающий учить какую-то новую симфонию, чуть не упал со стула, но успел схватиться за стол и удержать равновесие. От праведного гнева не только за то, что напугал его, Джисока спасло только жалостное выражение лица и подступающие слезы. Увидев влажную полоску на щеке и красные глаза, Чонсу забыл о нотации по поводу опасности паркура и быстро прижал к себе, захватывая в цепкие объятия. Причины такого поведения младшего он не знал, мог только догадываться по редким перешептываниям мамы на кухне вместе с ее подругой, но это не мешало ему успокаивать Джисока.       Теплая рука аккуратно гладила спину, сильнее надавливая на лопатки в ответ на новые волны слез. Тихий мягкий голос что-то шептал на ухо, чтобы хоть немного утешить. Тело раскачивалось слегка из стороны в сторону, когда пальцы крепко цеплялись за ткань чужой пижамы. Плечо стало мокрым, хоть выжимай футболку, но никто этому не придавал значения. Именно так они вдвоем стояли в комнате все то время, пока Джисок не отстранился, пытаясь скрыть следы своих рыданий. Будто это не он стал плакать, едва ступив на пол, и долго не прекращал содрогаться в руках Чонсу.       Когда Джисок подуспокоился и мог хотя бы пять минут сидеть без слез, Чонсу принес ему стакан воды и на всякий случай обернул в одеяло, под которым уже собирался спать. Расспрашивать о причинах такого позднего прихода парень не решился, несмотря на интерес и желание помочь. Ему самому не нравилось, когда мама лезла с вопросами, еще больше заставляя плакать. Возможно, конечно, так и надо было, чтобы не оставалось ничего внутри, но и возвращаться к плохим воспоминаниям, а потом перед всеми светить красным, мокрым от слез лицом не хотелось.       Первое слово Джисок произнес только через полчаса после своего проникновения в дом. Тогда же снова полились слезы, но прекращать говорить о том, что у него произошло, он не перестал. Промокло и второе плечо домашней футболки Чонсу, на что ему было наплевать. У него самого стало резать глаза от скомканного рассказа. Ладонь опять принялась успокаивающе гладить, только теперь по затылку.       Говорил Джисок много и обо всем, что было: и о странном поведении отца в последние годы; и о частых задержках на работе до ночи, чего тот не делал раньше; и о ссорах с женой, которые она все пыталась скрыть от ребенка. Если до этого он мог что-то утаить или о чем-то забыть, то в этот момент он вспомнил все, отчего на сердце стало еще больнее. Чонсу узнал еще и том, что отец Джисока уже нашел новую женщину и решил жить с ней в доме, в котором они жили. Младший рассказал даже о страхе, что скоро ему, видимо, придется переехать в новое место, где не будет ничего знакомого. Поведал даже о гадких мыслях, что никто его не примет, что никто не будет разговаривать или что над ним будут издеваться. Последнее пугало больше всего.       Когда Джисок рассказал все, о чем только хотел и мог, и выплакал все слезы, которые у него были, стрелка на круглых часах на столе показывала три часа. За окном все еще было тихо, даже не гудели редкие машины на дорогах. Чонсу сонно уложил кокон из одеяла на свою кровать. От усталости подросток уснул прямо так, на плече и в крепких объятиях. Когда его голова коснулась подушки, он сразу как-то принял позу эмбриона и нахмурился. Хотя бы не снова стал плакать, это уже хорошо. Но Чонсу все равно еще пару раз погладил его по голове и ушел из комнаты, чтобы сменить футболку.       Спать пришлось вместе. Впрочем, Чонсу не был против, особенно если учитывать состояние Джисока и то, что его выражение лица не стало проще за то время, пока он переодевался, наливал еще воды на всякий случай и писал тетушке о том, где был сын. Судя по ответу женщины, она поняла, к кому он пришел так поздно, но все равно, видимо, беспокоилась и отслеживала все сообщения. Она даже звонила Чонсу пару раз, хотя тот не слышал. Наверняка, своей подруге она тоже позвонила – парень сквозь чужие рыдания и всхлипы услышал скрип паркета рядом со своей дверью. Но, возможно, его мама просто пришла проверить детскую, откуда слышались странные звуки.       Следующий день их встретил проливным дождем, хотя вчерашний прогноз обещал жаркое солнце. Но Джисок был этому вполне рад – погода отражала все, что творилось на душе. К тому же, можно было весь день провести у Чонсу и тихо разлагаться в углу, изображая из себя комнатное растение. В этом, как он считал, очень преуспел, несмотря на то, что после пробуждения его заставили умыться и нормально поесть, а потом усадили смотреть «Царство животных» и другие развлекательные программы. Возвращаться домой не хотелось совсем – отца видеть он не хотел. Однако что-то в глубине души говорило ему о том, что и оставаться у Чонсу на всю жизнь или хотя бы до понедельника, пока предатель не уйдет на работу, было бы свинством высшей степени. Совесть шептала ему об этом каждый раз, когда взрослые ему улыбались или предлагали что-то. Даже на любое действие Чонсу, будь то приглашение в комнату или простое объятие, возникали не самые хорошие идеи. Причины этого Джисок не понимал.       Дни после этого длились примерно одинаково, разве что распорядок в будни и в выходные немного отличался. Утром проснуться, привести себя в порядок и поесть. До обеда поучиться, чтобы не забыть все за лето и подготовиться к новому семестру, затем снова поесть. К ужину прибраться и приготовить что-то, чтобы встретить маму, задерживающуюся каждый день в городе. После все припрятать, чтобы не испортилось и не остыло до ее прихода, и уйти зависать к Чонсу либо сесть откисать в своей комнате за очередным сериалом или шоу про животных (последние заимели успех у Джисока в последнее время, чему наверняка мог бы порадоваться папа Чонсу, пытавшийся продвигать программы среди детей). На следующий день все начиналось заново. В выходные Джисок готовил маме не только ужин, но и завтрак, после чего уходил опять же либо к Чонсу играть в приставку или обсуждать всякую чепуху, либо к себе в комнату заниматься «ничем полезным», как все время говорил отец.       Так прошел месяц. Уже наступил сентябрь, но Джисок ходил не в ту же школу, что и раньше, с Чонсу, а в новую, находящуюся где-то далеко. Добираться приходилось на метро, но зато она стоила гораздо дешевле, так что и бремя на плечах мамы было меньше. Бракоразводный процесс прошел быстро, как все и хотели, но платой за это было то, что нормальных алиментов она получать не будет. В какой-то степени она даже была рада, потому что «получать подачки от такой мрази, как бывший муж» она не хотела. И Джисок был в душе даже согласен, когда случайно подслушал разговор двух подруг.       Новую квартиру поближе к работе и новой школе и по нормальной цене мама Джисока нашла с большим трудом и помощью каких-то знакомых папы Чонсу. Крохотная двухкомнатная квартира хоть и сильно уступала прежнему двухэтажному дому с садом, все же подходила двум неприхотливым людям и соответствовала их запросам. Вдобавок, даже на этапе, когда ничего в ней не было, кроме кухонного гарнитура и одной широкой кровати с подозрительным пятном на матрасе, она выглядела вполне уютно, да и соседи в виде двух бабушек-хохотушек оставили приятное впечатление. Оставалось лишь перевезти все необходимые вещи и заселиться самим.       В последний день пребывания в старом доме, когда все нужные вещи были собраны, упакованы и дожидались звездного часа в виде поездки в машине, Джисок не мог решить, что можно было делать до завтрашнего дня. Точнее, он знал, что вечером пойдет на ночевку к Чонсу, чтобы побыть с ним подольше перед переездом, но была проблема именно в том, как провести время до этого момента. В комнате поваляться в кровати? Ее уже разобрали. Посидеть за столом на кухне и посмотреть что-то? Там вечно кто-то ходил, отвлекал и громко разговаривал. Пойти на улицу? Там, как назло, лил дождь. У Чонсу посидеть тоже был не вариант, потому что тот немного стеснялся заниматься на синтезаторе и петь при других, даже если это был Джисок. Хотя он, наверное, и был основной причиной стеснения, ведь только он мог смутить играющего, просто сидя на кровати и внимательно следя за его пальцами, даже не проронив ни слова. Если же говорил, то дело было еще хуже. Посидев еще минут пять на заклеенной картонной коробке и подумав о том, куда можно было пойти, Джисок на нее лег, правда, пожалел в ту же секунду. Что-то подозрительно хрустнуло под его головой, и юноша молился всем богам, чтобы это был его череп, а не какая-нибудь фигурка или хрупкая подставка.       Решив все же попытать удачу и не только ее, Джисок под своим разноцветным забавным зонтом двинулся прямиком к лучшему другу с мыслью, что все равно пришел бы к нему через пару часов. За дверью послышался звонок, а затем и быстрые шаги. Неожиданно его встретил сам Чонсу с таким загадочным выражением лица, что невозможно было понять, о чем он думает. Однако он все же специально вышел его встретить именно сейчас: на кухне стояли две чашки с красной жидкостью, похожей на сок. Если быть точнее, то пока что только одна кружка была с соком, другую же не успели заполнить из-за звонка.       В комнате Чонсу было свежо благодаря распахнутому окну, однако Джисок, снявший кофту еще внизу, поежился. Сентябрь был непривычно холодный в этом году, даже синоптики в новостях сказали, что могут быть установлены рекордно низкие месячные температуры. Но Чонсу как будто не замечал этого, поэтому спокойно сел за стол и вернулся к выполнению домашнего задания. Джисок, ухмыльнувшись на такую порядочность, поставил кружку с недопитым соком на прикроватный столик, лег на кровать и стал елозить конечностями по покрывалу, словно делая ангела на снегу. Каждый раз, когда он устраивал такое при Чонсу, тот злился на шумы, а потом жестоко скидывал нарушителя на пол, возвращая порядок. В этот раз на младшего почему-то просто посмотрели, как на умалишенного, и тыкнули в бок, призывая успокоиться. Джисок тоже почему-то послушался, после чего улегся поудобнее с кряхтением и вздохами, как у пенсионера, и уснул. Странный все-таки был день.              Почти к ночи Чонсу закончил делать все свои дела; он прерывался разве что только на ужин. Джисок же, выполнивший все быстренько заранее, продолжал лежать на чужой кровати, закутавшись от холода в покрывало, как гусеница. Он уже не спал, но глаза открывать не хотел, несмотря на приглушенную яркость в комнате. У него не было даже желания пойти привести себя в порядок перед сном и дать другому расстелить кровать.       Чонсу, потушив лампу на рабочем столе, повернулся к кровати и оглядел происходящее на ней. По крайней мере, так подумал Джисок, основываясь на том, что в комнате стало заметно темнее, а откуда-то послышался тяжелый уставший вдох. Заскрипел стул, по полу туда-сюда застукали пятки, несмотря на то, что человек явно старался производить как можно меньше звуков. За спиной парень, шурша тканью, разложил мягкий матрас, приготовил вещи себе и Джисоку, ругаясь под нос на что-то, выудил длинную игрушку для сна, после чего аккуратно бросил ее на кровать и скрылся за дверью. В комнате стало тихо, только капли били о закрытое окно, а внизу едва слышно шумел телевизор. «Спящий» все так же продолжал делать вид, что спит, но, не почувствовав опасности в лице Чонсу, приоткрыл глаза. Не обнаружив никого перед собой, он расслабился (хотя напрягаться причин не было) и перевернулся на спину, но сразу же вскрикнул.       – Тебе заняться нечем? – спросил Чонсу над ним, ухмыляясь и сдерживая смех. – Будто я тебя укушу.       – Ты выгонишь с кровати, – ответил Джисок первое, что пришло ему в голову, прячась в покрывале, будто его кто-то скоро заберет.       – А если не выгоню?       – А с чего такая щедрость? – младший выглянул из-под своего укрытия и подозрительно посмотрел на другого.       – Просто. Нужна причина? – Чонсу присел рядом на край кровати.       – Да. Ты такого ни разу не делал. Ты умираешь? Поэтому решил позволить мне в последний раз тут полежать?       Для глупостей Джисоку не надо было ничего, кроме подходящей атмосферы и благодарного слушателя. Сейчас этим слушателем был Чонсу, хоть и закатывал глаза на все его дурости. Он помотал головой, как бы говоря: «Вот дурачок», – и скатился на матрас. Джисок неверяще наблюдал, в особенности за тем, что Чонсу укрылся одеялом и принялся что-то листать в телефоне, время от времени хихикая.       – Я реально могу тут спать? – переспросил на всякий случай парень.       Чонсу оторвался от просмотра видео и посмотрел на человека на кровати.       – Ну если выпутаешься из покрывала и пойдешь помоешься, то да, – с насмешкой ответил он. Когда Джисок подорвался и забегал по комнате в поисках вещей, лежащих под покрывалом, то добавил: – А, и иди поешь. Я не пойду с тобой на кухню по темноте потом.       – В смысле?       – Ну ты же не ел, – напомнил Чонсу, после чего включил обратно забавное видео.       Джисок промычал, немного обидевшись на то, что его так бросили на произвол судьбы. Такое было всего один раз – когда они насмотрелись ужасов на ночь, – давно и вообще не было правдой, а Чонсу выставил это так, будто каждый день страдал от чужих требований пойти за компанию.       В душе его внезапно постигло осознание того, что через несколько часов он уедет с этой улицы и максимум будет иногда заезжать к Чонсу в гости. Радость от сна на кровати сменилась на печаль от расставания. И зачем-то мозг вдобавок напомнил: Джисок до сих пор так и не завел ни одного друга, даже просто приятеля, в новой школе. За первый семестр все уже распределились по группкам, кто-то дружил уже до этого, поэтому он ощущал себя каким-то инородным в классе, сидя в одиночестве за партой и молча слушая разговоры других. Прошло, конечно, всего ничего, но это не мешало накручивать себя в минуты грусти, особенно сейчас.       Друзья, которые у него были, конечно, подбадривали его с тех пор, как он сказал о переезде, и обещали не терять связи, но интуиция подсказывала, что это общение не продлится долго. Еще и сериалы, на которые мама Чонсу пыталась его подсадить, говорили, что даже друзья детства могут спокойно позабыть друг друга и через несколько лет говорить друг с другом как незнакомцы. Никакого положительного примера, который бы его успокоил, не было, что удручало еще больше.       Вернулся в комнату Джисок так, будто через пять минут весь мир рухнет, хотя и пытался скрыть свое состояние. Ему уже много раз говорили, что он как открытая книга, где всегда все про него написано, но он не верил и упорно делал вид, что умеет прятать свои эмоции. Выливались эти попытки скрыть чувства в то, что он либо ходил с лицом, похожим на лица фигур в музее мадам Тюссо, либо просто реагировал на все вяло и заторможенно.       Чонсу заметил эти резкие изменения, когда дверь открылась и появилась чужая понурая фигура. Вопроса он, конечно, не задал, но и просто так оставлять не захотел. После того как Джисок выключил тусклый свет, лег на кровать, тихо рыча при любом своем движении, и закинул руки и ноги на игрушку, Чонсу приподнялся и оглядел его. Любитель порычать скрючился, как побитая жизнью креветка из магазина, и отвернулся к столу, но при этом все равно подергивался на кровати, будто тело иногда охватывали судороги. Понаблюдав еще какое-то время за бесформенным комком одеяла, который шуршал на кровати, и не решившись спросить о его состоянии, Чонсу лег обратно и прикрыл глаза.       – Чонсу, – раздалось прямо над ухом через время.       Когда он открыл глаза, то увидел, как на него смотрят два глаза, поблескивающие при свете из щелочки двери. Примерно так горят фары Кунжут ночью, когда она удосуживается прийти к Чонсу, но только с тем отличием, что у Джисока блеск не был таким ярким. Но и позы у них совпадали: будто скоро нападут.       – Чонсу, – позвали еще раз чуть громче, не услышав ясного ответа.       – М?       – Как думаешь… – Джисок резко замолчал и отвел глаза, из-за чего пропал и блеск.       – Что такое? – мягко спросил у него Чонсу, поворачиваясь к нему не только головой, но и всем телом.       Когда ему не отвечали уже довольно-таки долго, он решил переспросить еще раз.       – Как думаешь, со мной будет все хорошо? – все же подал голос Джисок, и если бы не повисшая в доме тишина, его бы никто не услышал – даже он сам.       – Конечно, почему нет?       – Не знаю, – неуверенно пролепетал он снова себе под нос и спрятался от чужих глаз. Их теплый взгляд чувствовался даже в почти абсолютной темноте, отчего стало немного неуютно. – Страшно.       Чонсу едва слышно фыркнул, пока присаживался на своем матрасе, и закинул руки на кровать. Тело устало за день, а голова гудела после активной работы, так что спустя секунду он попытался пристроить ее поудобнее на предплечья.       – Джисок, – позвал он так, что даже в голосе можно было услышать добрую улыбку, как у родителей, – в первом классе тебе тоже было страшно, помнишь? Наворачивал круги вокруг меня прямо перед церемонией, бегал, страшился. Но ничего плохого не случилось, спокойно нашел там себе друзей в классе, шатался потом с ними повсюду. Так?       В полумраке не было видно ясно, но одеяло точно дернулось и произвело легкий шум. Значит, согласились.       – И в средней школе было так же. Да ты вон, решил признаться Юми! Да, она тебе отказала, но все равно. Тебе ли бояться, м? Социальная бабочка Джисок.       Джисок приглушенно посмеялся с того, как его назвали.       – Не бойся, считай, что это просто новый этап, где все по-новому.       – Не считается, – возразил Джисок, выглянув из своего хлипкого убежища. – Здесь у меня были хотя бы друзья из садика и ты, а там никого. И вообще, когда я признавался, ты за кустом стоял и подслушивал все. Еще и ходил потом и издевался надо мной, – обиженно закончил он свою речь.       – Неправда! – чуть вскрикнул Чонсу и включил наконец ночник, от которого оба сощурились.       – Правда, – утвердительно закачал головой младший, однако секундная игривость сразу же пропала, и вернулась прежняя грусть. – И вообще… Со мной даже толком никто говорить не хочет там, только пару раз какие-то ребята спрашивали, откуда я, и все..       При свете было не только слышно отчаяние в голосе, но и видно на лице. Губы надулись, как у утки, брови чуть сдвинулись, а глаза опустились на хлопковую белую простынь, ставшую сильно помятой за каких-то полчаса. Палец начал бездумно водить по всем складкам, которые его хозяин и оставил, соединяя их в непонятный рисунок.       – М, помню, ты говорил, – Чонсу кивнул, вспоминая недавнюю переписку, полную грустных смайликов и стикеров. Он уже тогда пытался его подбодрить, но решил повторить и сейчас: – Может, они с тобой хотят так подружиться, просто еще глупые? Ну, в том плане, что не умеют заговаривать. Не приглашал их куда-нибудь погулять?       – Нет, я домой спешил, – шмыгнул Джисок, после чего утер нос лапкой игрушки.       – Джисок, ты сам ее постираешь потом, – нарочито холодно сказал старший и взглядом показал на жертву.       Парень язвительно высунул язык и лег на плюшевого дракона, прижав его к кровати собственным весом. Без ответа подобное никто не оставил, поэтому через мгновение послышалось ругательство, которое точно пытались удержать при себе, а затем скрип кровати и шлепок по бедру, не такой звучный и сильный, как ожидалось, из-за ткани спальных штанов.       – Ладно, ладно, – сдавленно ответил Джисок, стараясь не засмеяться во весь голос. Родители, ушедшие спать, наверняка бы пришли и разогнали их, намекая на то, что одному надо на следующий день рано вставать, а другому идти на занятия в музыкальную школу.       – Позови их куда-нибудь сам.       Чонсу предложил это, выключая свет и возвращаясь к себе на матрас. Если Джисок кряхтел только на кровати перед сном, то он с недавних пор стал это делать постоянно и на абсолютно любые действия. Возможно, это было влияние кратковременного приезда бабушек и дедушек, но один конкретный юноша все скидывал на старение и возраст, хотя разница между ними была ничтожной.       – Думаю, твоя мама будет только рада, если ты пойдешь развеешься, – закончил Чонсу, когда наконец улегся и укрылся одеялом.       – Ага, – угукнул Джисок.       Он скатился с бедной игрушки, после чего зарылся головой между подушками и лапой дракона. В последнее время он часто стал так делать, несмотря на то, что через пару минут он все равно выныривал обратно из-за недостатка воздуха. Когда Чонсу впервые увидел это действо и спросил о причине, ответ немного удивил его своей некоторой абсурдностью – ради уюта. Он не понимал, какой уют Джисок видел в том, чтобы дышать пылью какое-то время, а потом отчаянно хватать свежий воздух. Наверное, надо было просто сойти с ума, как он, тогда тоже стал бы так делать.       Спустя время в тихой комнате зашуршало одеяло – кислород между подушками кончился. Чонсу, уже начавший погружаться в сон, услышал это и хихикнул про себя, показав темноте только ухмылку. Джисок же лежал в каком-то напряжении и разглядывал очертания шкафа. Видно было ровным ничего, но мозг придумывал странные узоры, которых на самом деле не было, и вставлял маленькие разноцветные точки. Последнее, скорее всего, было по вине глаз, хотя такое звездное небо он видел, только если их закрыть, а потом надавить на глазные яблоки.              Вдобавок к лжеузорному шкафу добавлялась кипа мыслей еще с принятия душа, и этот взрывной коктейль мешал закрыть глаза, расслабиться и спокойно уснуть до самого утра. А если не мог спать Джисок, то автоматически не мог спать и Чонсу. Действенным методом уже долгое время был испуг от неожиданного захвата конечности, иногда еще можно было пощекотать, но в данный момент это не выглядело подходящим, особенно после того, как Чонсу его вроде как успокаивал и вселял уверенность пару минут назад. Последнее точно не удалось, хотя доказательство было вполне убедительным.       – Чонсу.       Шепот нарушил тишину, наступившую после того, как дождь прекратил барабанить по оконному стеклу. После последовал скрип от того, как туловище придвинулось к противоположному краю кровати. Чонсу, даже лежа на спине с закрытыми глазами, ощущал пытливый взгляд в свою сторону, но на грани сна хотел и мог только издать какой-то хрип, отдаленно напоминающий мычание, и тем более не мог сформулировать осознанный вопрос: что от него вдруг понадобилось Джисоку.       – А ты меня любишь?       Для ответа на это простого мычания точно бы не хватило, так что Чонсу пришлось насильно себя разбудить и открыть глаза, правда, никакого эффекта, кроме как возвращения в реальный мир, это не дало.       – С чего вдруг такой вопрос?       – Просто, – слишком быстро проговорил Джисок.       – Я даже не знаю, как обшутить этот вопрос, чтобы стало понятно, – наконец произнес Чонсу после долгого размышления о том, ответить в шутку, но обидно, или же просто сказать правду. Однако ему все равно прилетело пяткой по бедру. – Ай!       – Я серьезно вообще-то!       – Ладно, ладно, – по-доброму усмехнулся Чонсу. – Конечно, так бы я позволил тебе сегодня спать на кровати. А еще мешать мне глупыми сообщениями в два часа ночи. И пытать фактами о динозаврах и мячах в движущейся машине.       Он вспоминал еще много всяких замашек Джисока, которые в моменте немного раздражали, но через время заставляли улыбнуться. Чонсу его, конечно же, по-дружески любил и всячески это проявлял, но в рамках приличия. Хотя иначе сложно это представить – что можно сделать такое с лучшим другом, чтобы это было необидно и прилично? Чонсу мог бы действительно назвать что-нибудь еще и был уже даже готов это произнести, но его нагло прервал гневный голос, кричащий шепотом на него:       – Да че ты издеваешься!       – Я не издеваюсь вообще-то, – едва не засмеявшись, начал оправдываться Чонсу, – а правду говорю.       Джисок, не получив желаемого, отвернулся и скрестил руки на груди, несмотря на то, что увидеть это могла бы только Кунжут, и то если бы зашла в комнату, а не продолжала лежать где-то в области ног мамы Чонсу. Маленькая рыжая предательница, которую по сути растили два мальчика, ушла к другой женщине, купившись на пакетики влажного корма раз в месяц и поглаживание по животу, что они, между прочим, тоже делали.       – Джисок.       Настала очередь Чонсу звать другого во мраке, чтобы что-то сказать. Они никогда не уснут, что, если так подумать, было классикой еще с детского сада.       – Что? – обиженно прозвучало со стороны кровати.       – Если тебе и потом тоже будет грустно в школе, ты можешь написать мне, помнишь? – спросил Чонсу, хотя это звучало скорее утвердительно, нежели вопросительно.       – Ага.       – А если начнут издеваться, мы вместе все решим, – не обращая внимания на чужое недовольство, продолжил он.       – М…       – Не забывай, что мама тебя во всем поддержит и всегда поможет, – уже более тепло добавил Чонсу. – И я тоже.       Последнее угуканье не было практически слышно, будто человек пытается сдержать слезы или боится издать хоть звук, иначе от собственного голоса он заплачет. Ответ заглушался шуршанием волос о подушку во время кивка, но Чонсу все равно все услышал.       – И мы все будем рады тебя тут видеть.       Чонсу, видимо, решил добить Джисока окончательно резкой, как тот почему-то думал, добротой и теплотой. Но Джисок все равно еще раз мотнул головой, надеясь, что этого будет достаточно.       – Все нормально, если ты не захочешь приходить сюда или вообще появляться на этой улице, хорошо?       Никакого ответа не последовало, даже не было слышно шуршания наволочки. Чонсу подождал еще немного, наблюдая за очертаниями комка из одеяла на кровати, но через время все же прикрыл глаза и тоже замотался в одеяло. Он, видимо, подумал, что Джисок все же заснул, а не просто не хотел отвечать.       – Спокойной ночи, – прошептал он в пустоту.       Но сон все не шел. Ни через пять минут, ни через полчаса. И в этом совсем был виноват не Джисок, который внезапно начал вошкаться на постели. Гораздо больше Чонсу напрягали не его действия, а его состояние и мысли. Хотя через время непрекращающееся барахтанье и попытки заглушить сбивчивое дыхание поднадоели и были наравне с другой причиной его сегодняшней бессонницы. Но Джисок ничего поделать не мог с этим – он не мог лечь как-нибудь поудобнее, а нос заложило, так что приходилось как-то выживать, вдыхая и выдыхая через рот, стараясь не шуметь – чтобы не выдавать себя.       По мнению Джисока, с того момента, как он перестал ворочаться с боку на бок, прошло достаточно времени, чтобы все в доме успели уснуть. Сам он, конечно же, не заснул и даже не очень и хотел. Тогда он аккуратно встал и на носочках подошел к задернутому шторами окну. Дождь на улице действительно прекратился, не было даже мороси или легкого тумана. Облака рассеивались где-то высоко, кое-где иногда проглядывала луна. Когда она выглядывала, весь сад начинал красиво поблескивать. Джисок видел подобное впервые, несмотря на то что частенько его куда-то вывозили родители или он сам напрашивался в поездки с Чонсу. Даже зеленое поле с яркими желтыми цветами под лучами солнца и закат у маяка с разноцветными отблесками его не так удивили, как сияющая ночная трава и спокойствие деревьев.       Правда, от долгого стояния у окна затекли ноги, а луна скрылась где-то так, что весь блеск во дворе пропал и никак не возвращался. Простой ночной пейзаж тоже мог быть интересным и захватывающим, и уж тем более не когда единственным удивительным предметом оставался куст каких-то цветов. Их название мама Чонсу напоминала каждый год, когда Джисок спрашивал, но он почти сразу же забывал за ненадобностью. Кроме того, мешало любоваться улицей и ощущение, будто за ним кто-то следит, однако когда Джисок оборачивался, чтобы осмотреть комнату, он не замечал ничего странного: Чонсу лежал неподвижно, дверь была прикрыта, призраков или подозрений на них не было. Возможно, конечно, Чонсу придуривался, как обычно, но за кроватью этого видно не было, а шорохов Джисок не слышал.       Когда наблюдать за неменяющимся двором вконец надоело, Джисок пошел так же на носочках обратно на кровать. В этот раз он лег совсем бесшумно, наверное, из-за того, что двигался по сантиметру в час и следил за всем, в том числе за каждым своим движением. Единственный звук издал только кусок одеяла, незаметно сползший с поверхности постели. Джисок его поймал, но слишком поздно, поэтому по комнате раздался удар замка о пол. Увидев, что Чонсу все еще лежит с закрытыми глазами и размеренно поднимающейся грудью и вроде как спит, Джисок облегченно выдохнул, но задумался о том, что быть одному немного скучно и одиноко. С этой мыслью он снова встал и двинулся в сторону матраса, по пути вспомнив о том, что пол уже слишком холодный, и стянув бедное одеяло. Когда он уже примостился почти под бок Чонсу, он вспомнил и о драконе, оставшемся в гордом одиночестве, так что забрал и его, положив между ними. Однако спустя несколько мгновений Джисок понял, что и это не то, и поменялся с игрушкой местами.       Чонсу за все это время даже не шелохнулся, только единожды слишком глубоко вздохнул. Джисок этого не заметил и под конец принял решение сделать в лучших традициях себя – облепить другого, уговаривая себя в голове, что это только из-за холода.       – Если захотел вместе поспать, то давай лучше на кровати, – полусонно прошептал Чонсу, даже не разомкнув веки. Следом он еще и накинул руку, обнимая Джисока, как плюшевого медведя.       Хрипловатый голос заставил Джисока замереть на месте и ругнуться про себя на то, что все-таки каким-то образом разбудил другого. Парень даже не сразу понял, что его прижали в крепкие объятия. Полностью очнулся он, только когда над ухом опять произнесли после его очередной попытки устроиться поудобнее:       – Я не уйду никуда, давай спать уже.       Но тогда мозг Джисока вспомнил кое о чем важном.       – Чонсу… а ты не мог бы сходить со мной на кухню? – неуверенно сказал он.