Букет для расставания

17

      Было вполне ожидаемо, что в сезон дождей внезапно пойдет дождь. Все прогнозы погоды утром напоминают своим зрителям о том, что нужно брать на всякий случай с собой зонт, даже самый маленький, лишь бы уберечь себя от мокрой одежды, обуви и вообще всего, а потом еще и последующей серьезной простуды. Однако это никак не подействовало на Джисока, когда он пошел на свидание со своей новой девушкой в какой-то парк, куда советовали сходить все вокруг и даже сайты в интернете. А все из-за какой-то знаковой достопримечательности для пар. Его беспокоило только время – он вышел почти на час позже нужного из-за проблем с кухонной плитой – и помявшийся в автобусе пакетик со сладостями, которые сам же с горем пополам испек с маминой помощью за день до этого. Она в тот момент все никак не могла скрыть свою теплую, добрую материнскую улыбку, появляющуюся у женщин, когда они наблюдают за взрослеющими детьми.       И вот, парень, поднимаясь быстрым шагом в сопку и держа в руках этот злосчастный пакет, которым его ударили несколько раз по голове, проклинал прошлого себя, прослушавшего все предупреждения и забывшего напрочь о том, какое было сейчас время, за глупую наивность. Ливень обрушился на город именно в тот момент, когда из виду скрылась разозлившаяся красивая девушка, чем завершил всю печальную картину. Разве что не хватало только грустной фортепианной музыки с добавлением не менее тоскливых скрипок для пущего эффекта, но даже с таким набором подростку было достаточно. В автобус полностью мокрым он зайти не решился, потому и пошел пешком к своему дому, который, казалось, был не в паре километров, а в соседней стране.       Идти промокшим, как уличная собака, среди людей, спешащих куда-то, лишь бы не замочиться или не попасть в лужу или дождевую речку, было довольно-таки забавно. Особенно весело было, если смотреть по сторонам и замечать, что некоторые специально обходили его. Но через время обращать внимание куда-то, кроме как себе под ноги или чуть дальше, сил и терпения уже не хватало. Капли попадали в глаза, с волос все текло и тоже мешало нормально шагать наверх. Ко всему прочему добавилась еще и потяжелевшая от воды одежда, тянувшая ближе к земле. Уж лучше бы Джисок простоял вдали от всех в автобусе, как идиот, или намочил других пассажиров, чем шел самым коротким путем через этот дрянной холм. Даже не достать наушники и не послушать музыку, которая его хоть немного бы успокоила.       Прервал бесконечный поток негативных мыслей какой-то жалобный, еле слышимый голосок откуда-то справа, где был узкий проулок, ведущий то ли в тупик, то ли в чужой дом. Парень остановился и огляделся, чтобы проверить показалось ли ему или еще кто-то это услышал. Но никто другой, видимо, не заметил. Людей рядом вообще почти не было, только какая-то девушка, прикрываясь черной деловой папкой, перебежала на другую сторону улочки в кафе. Джисок уже поднял ногу, чтобы начать опять взбираться, но снова послышалось что-то, напоминающее мяуканье. Он все-таки завернул в этот проулок, подумав о том, что в жизни бы такого не сделал, особенно ночью, но неведомая сила заставила его пойти туда, будто потянула за ниточки, как марионетку.       Джисок даже не был уверен, что его кошачьи зазывания было слышно кому-то, кроме него. Ливень, по ощущениям, усилился, капли увеличились в размере, из-за чего и шум тоже стал громче. Идея отыскать нечто, спрятавшееся от дождя и жалобно зовущее хоть кого-то, с каждой минутой безрезультатных поисков казалась все более и более глупой, но вот под одной из низких лестниц показался мохнатый оранжевый хвост. Парень закатил глаза и выдохнул для собственного успокоения. Мимо этого места он проходил раза три, не меньше, но заметил только сейчас. Он медленно подошел к ступенькам и опустился на корточки, наблюдая за поведением животного. Все-таки опыт общения с Чонсу и его Кунжут сказался на нем – он уже хотя бы примерно понимал, чего делать не стоит. Кстати, о Чонсу… Сколько уже времени прошло с их последнего разговора?       Рыжий комок шерсти почувствовал, что за ним кто-то появился, и встрепенулся, направив свой взгляд прямо на возможную угрозу и не отводя своих глаз ни на секунду. В принципе, Джисоку уже терять было нечего, так что он мог позволить себе немного посидеть и подождать. Он все еще не понимал, зачем это делает, но и заставить себя вернуться обратно на дорогу он уже не мог. Ему было жалко как минимум потраченного на поиски времени. Заметив, что возможная угроза застыла на месте, ничего не предпринимала и даже не смотрела в его сторону, животное приблизилось к протянутой руке и обнюхало ее. Буквально через секунду в маленьком мозгу что-то щелкнуло, и мордочка, до этого настороженно выглядывающая из-под лестницы, расслабилась, а само кошачье тельце двинулось прямо на парня, желая быть рядом с ним и чувствовать себя в безопасности.       Джисок не особо следил, витая где-то в своих мыслях и вспоминая недавнее детство, и опомнился только когда почувствовал через джинсовую ткань свободных шорт острые коготки. Он дернулся, чем немного напугал кота, но сразу же понял, в чем дело, и взял к себе на руки несопротивляющееся животное. На удивление, оно не только не боялось его, но и хотело чуть ли не забраться на голову, из-за чего обхватило лапками шею и карабкалось повыше. Не самая удобная поза, конечно, но ничего поделать с этим было нельзя. Главное – никто больше не плакал. Странная, но знакомая ситуация       Идти обратно с грузом в килограмма четыре, не меньше, было нелегко. Забавно, но все это напомнило, как кошка Чонсу каждый раз просилась на руки к Джисоку и ходила так вместе с ним по дому. В принципе, по виду его кошка вроде как была похожа с этим уличным созданием, но сейчас было сложно сказать точно как раз-таки из-за постоянно залитых водой глаз. Дождь, по-видимому, не собирался прекращаться еще несколько часов. Чтобы защитить хотя бы животное, парень держал над маленькой головкой тот самый пакет. Для самого себя эта картонка десять на десять сантиметров укрытием была таким себе, так хоть пусть кто-то будет более сухой.       На улочке стало еще меньше людей – то есть абсолютно никого, разве что в витражных окнах ресторанчиков и кафе можно было увидеть сидящих в тепле и уюте посетителей. Наверное, из-за этого парня озарила очевидная на первый взгляд мысль – а что дальше? Вот он подобрал кота, и что с ним делать? Местоположение ближайшей ветклиники он не знал, спросить, очевидно, не у кого, а домой нести – не очень хороший вариант хотя бы потому, что на матери и так уже висело бремя в виде него, а если вспомнить о том, сколько обходится содержание животных... Кот не выглядел как уличный, наоборот, очень раскормленный и опрятный, что означало, что он домашний. А если так и есть, то наверняка есть ошейник. Изначально парень его не заметил, но, возможно, он все-таки был где-то на шее среди шерсти. Надо было найти новое укрытие в виде крыши или козырька, чтобы осмотреть и попробовать позвонить, на крайний случай посмотреть в интернете, вдруг есть поблизости места, куда можно было бы отнести животное.       На глаза попалась небольшая веранда у хлебного магазина, над которой были раскрыты несколько зонтов. К счастью Джисока, там же стояли и простые деревянные лавки, за которыми продавцы не следили особо тщательно. Он, как какой-то шпион из фильма, осторожно направился в их сторону, стараясь не выделяться и не выдать девушке за стеклянной дверью, что он идет к их заведению – та как раз осматривалась в поисках прохожих. Однако она его все-таки заметила. Сначала обрадовалась, что появился потенциальный покупатель, но, завидев в чужих руках рыжего кота, едва сдержала улыбку, слегка поклонилась и отвернулась, словно разрешая Джисоку воспользоваться укрытием. Не принять это молчаливое приглашение он не мог, поэтому поднялся на последнюю ступеньку и прошел к лавкам уже более уверенно.       Как и ожидалось, на шее оказался красивый ошейник в тон шерсти с выгравированным номером телефона, однако радость от находки быстро перешла в уныние. Смартфон, на который Джисок возлагал большие надежды, видимо, разрядился: он не реагировал ни на нажатие на экран, ни на кнопку включения. Теперь нельзя было ни позвонить хозяевам, которые наверняка потеряли своего питомца, ни найти ничего в интернете. Заходить к той доброй девушке в магазине он не решился не только из-за груза, но и из-за собственного внешнего вида. От отчаяния парень откинул голову и посмотрел вверх – на тент, защищающий его от дождя. Ткань была темно-зеленой, так что капли не особо выделялись, но звук из-за плотности был каким-то глухим, не как от обычного зонта и тем более дождевика. Это напомнило Джисоку об одной из ночевок, которые они с Чонсу проводили в домах друг друга, когда они еще были маленькими и несмышлеными.       Тогда уже неделю стояла хмурая погода, казалось, что ливень шел не прекращаясь, хотя были моменты, когда либо был просто густой туман, либо чуть накрапывало. Один раз Джисок после прочитывания какой-то заумной и слишком сложной для второклассника книги назвал это «мелкодисперсным дождем». Они сидели дома у Чонсу и размышляли, как можно остановить проливной ливень, и пришли к мысли, что нужно обратиться к древним ритуалам, которые они видели по телевизору. Из возможных для маленьких детей церемоний были только танцы с бубном и заговоры. Заговоры не особо их привлекли хотя бы потому, что это даже звучало сложно и скучно, а вот танцы заинтересовали – бубен и желание подвигаться имелись в достатке, особенно последнее. Под похожим садовым зонтом, который папа Чонсу раскрыл для них, они устроились и начали вечером водить круги, выкрикивая что-то невнятное, что, как они считали, заставит небесных богов сжалиться и перестать посылать осадки. Ожидаемого эффекта, очевидно, не было, ливень не прекратился и даже не ослаб, из-за чего дети, разочаровавшись в предках и их методах, пошли спать по зову мамы Чонсу. В темной детской, уже после отбоя, они тихо совещались и придумывали новый план, как можно было вернуть на небо солнце, пока через время не уснули.       Кот дернулся в руках и на что-то настороженно обернулся, но Джисок ничего не заметил. Слышно было только удары капель о тент и переговоры девушки с кем-то в магазинчике, наверняка с хозяином – за то время, пока Джисок предавался воспоминаниям, никто не заходил и не выходил. Парень взглянул на животное и принялся чесать за ушком, отчего кот начал ластиться и мурчать, как работающий трактор. Когда Кунжут впервые подошла к нему дома, она тоже стала громко издавать похожие звуки, чем сильно его удивила.       Джисок не видел и не переписывался с Чонсу уже год. Или полтора. Он уже и не помнил, когда они перестали видеться, причем причину, почему они не связывались, он тоже не знал. Просто почему-то перестали писать друг другу, звонить, встречаться где-то, хотя бы у кого-то из них дома. Чонсу даже не спросил его новый адрес ни у него, ни у мамы, хотя она точно бы сказала. Интересно, что их матери с некоторой периодичностью звонили и разговаривали по несколько часов подряд, без перерыва даже на еду. Конечно, Джисок мог пойти домой к Чонсу. Но делать этого без приглашения он не решался – и все равно, что они были друзьями буквально с рождения и заявлялись до этого друг к другу без предупреждения. А чтобы напроситься, надо было написать или позвонить, а написать или позвонить он не мог потому что потому. Замкнутый круг, из которого нельзя было вырваться.       Кот, беззаботно предававшийся ласке, снова насторожился и повернул голову. Вокруг не было никого, как и до этого. Шум никак не поменялся. Джисоку стало любопытно, как жил все это время Чонсу. Он иногда просматривал его соцсети, лайкая некоторые записи, но какой-то более точной информации не имел. Фотографии неба, облаков или простые городские пейзажи не особо говорили о том, что переживал человек в это время. Комментарии к постам были такие же неинформативные, как и основные записи: мало что можно выцепить из «Вау, вот это радуга» или «Мы хорошо отдохнули, а ты только свой лимонад выложил ㅠㅠ». Чонсу наверняка нашел новых друзей среди одноклассников, может быть, даже встречался с кем-то или расставался. Мама после часовых разговоров иногда что-то рассказывала, но почему-то это тоже не особо впечатляло, а потому и не задерживалось в мыслях. Интересно, Чонсу размышлял так же и о нем? Лайки он ставил, значит, и записи просматривал – он обычно никак не реагировал, если ему это не нравилось.       Кот в третий раз обернулся, но на этот раз вдалеке послышался чей-то громкий голос, будто кого-то давно искали. Нельзя было разобрать ни единого слова, но это точно были крики, наверняка чье-то имя. Забавно, но в то же время и страшно, что человек проводил поиски в дождь, когда не всегда все слышно. В такую погоду можно с легкостью заплутать в неизвестном районе и потеряться самому. Еще и следы невидно из-за размытой дороги, если говорить не об асфальтированных поверхностях, а о простой тропинке или проселочной дороге. Пугающе.       С течением времени чей-то мужской голос звал все громче и громче. Незнакомец приближался к улице, на которой сидел погруженный в собственные рассуждения о жизни Джисок. Хотя сложно назвать рассуждениями о жизни то, что он думал о следах на земле и возможности скрыться с места преступления в дождь. Недавнее увлечение детективными романами по рекомендации мамы явно сыграло не последнюю роль в этом.       Парень с отсутствующим видом продолжал почесывать за ушком кота, не обращая внимания ни на что вокруг, из-за чего пропустил уход хозяина хлебного магазина и приход какого-то юноши с большим черным зонтом. Он встал прямо напротив Джисока и долго ждал, пока тот взглянет на него или хотя бы перестанет смотреть в одну точку куда-то через него. Терпение после двух минут такого игнорирования кончилось, так что он свободной от зонта рукой помотал перед чужим лицом, и это подействовало.       – Ты долго будешь Кунжут чесать? – недовольно прозвучало сверху. – Это моя кошка.       На Джисока вопросительно смотрели два карих глаза – еще бы пару сантиметров, и их не было бы видно из-за челки. Он испуганно поднял голову и встретился с ними взглядом. До него не сразу дошло, кто перед ним стоит, а потому продолжил ошарашенно смотреть, глупо и долго моргая раз в несколько секунд. Время прошло, а привычка, перенятая от Чонсу, не поменялась.       – Алло, ты здесь, нет? – парень попытался снова достучаться до сознания Джисока, несколько раз щелкая пальцами перед лицом. Видимо, безуспешно.       – Чонсу?       – Нет, Мун Чжэ Ин собственной персоной. Кто еще может быть?       Джисок присмотрелся и наконец понял, что стоял перед ним действительно Чонсу, которого наблюдал до переезда почти каждый день. Как же полтора года (или сколько там прошло лет) его изменили: он вытянулся, похорошел, стал сильнее. Осталось прежним только его лицо и черные, как смоль, волосы. Наверняка все такие же мягкие на ощупь, как и раньше. Бровь была забавно выгнута, а вид источал некоторое недовольство. Даже веселый рисунок на футболке, который должен был быть добрым, превратился в насмешливый. Еще и поверх был накинут какой-то темный пиджак, больше похожий на безразмерный халат.       – Ты кошку мне отдашь или нет?       Внятного ответа все не следовало, поэтому парень, устав стоять над душой, присел рядом и засунул руки в карманы пиджака, оттягивая их вниз. Судя по их состоянию, делал он это с завидной регулярностью. Кошка, которая до этого липла к Джисоку, зашевелила лапками и прилегла на плечо, чтобы обнюхать нового человека, но вернулась обратно на шею после своего короткого анализа.       – Я ее кормлю каждый день, вычесываю, а она все равно к тебе лезет. Предательница ты, фу, – Чонсу откинулся и стал ждать, пока его друг детства наконец оживет.       – А ты что тут делаешь? Это же далеко от дома, разве нет? – удивленно спросил Джисок, вглядываясь в чужой профиль. Он наконец вернулся из своих мыслей и понял, что что-то не так.       Чонсу открыл глаза и посмотрел в ответ на Джисока, однако теперь во взгляде была не только насмешливость, но и что-то еще, совершенно непонятное. Он протянул руку и погладил кошку по голове, однако та помотала своей головкой в несогласии и отпрянула на плечо подальше от своего хозяина.       – Ты дурак? Я живу рядом, мы тут с тобой булочки покупали, буквально в этом магазине. И в игры играли, забыл? – парень спокойно ответил, убрав руку от кошки и подперев ею свою голову. Наверное, до этого у него все же было изумление, но теперь оно пропало. – Нет, ты, конечно, переехал, но родину свою как забыть можно было? Ты капец.       Джисок, не обратив никакого внимания на оскорбления, к которым привык уже лет как семнадцать, осмотрелся и осознал, что он действительно дурак. У него и до этого закрадывалась мысль, что он тут уже бывал, но она перебивалась другой, кричащей о ненависти к дождю и собственной невнимательности.       – А кошка убежала, когда я заносил ящики из машины, батя попросил помочь, – продолжил Чонсу, не меняя своей позы, разве что немного расслабился. – Она и до этого все хотела на улицу обратно, но сейчас увидела удачную возможность. Ну ничего, мама ей даст за такое.       – А…       Парень отвернулся, ощущая смущение и стыд за то, что не узнал их места. Еще большее смущение он почувствовал от того, что не приходил сюда и не навещал друга, даже не писал ему ни строки. Джисок просто молча рассматривал листья, упавшие с дерева рядом, и камушек, наверняка принесенный каким-нибудь ребенком. О чем можно было поговорить с человеком, с которым он не общался больше года, он не знал. Начать рассказывать о себе было стремно, спросить о жизни было еще более стремно и как-то по-старчески, будто это не они спали в одной комнате чаще, чем ходили в школу. Чонсу был одновременно и знакомым до боли, и чужим, неизвестным.       – А ты что тут делаешь?       Чонсу, видимо, эти вопросы никак не волновали, и дистанции между ними он не чувствовал. А ведь это он раньше был стеснительным с девочками и другими мальчиками. Он расслабился, но продолжал смотреть на напряженного Джисока.       – Домой шел.       – Недалеко живешь? Я думал, где-то дальше.       Удивительно, что в его голосе не было никакой обиды и невысказанного «А ко мне ты не заходил!». Только спокойствие и легкая заинтересованность. Рука, оставшаяся в кармане, ушла за голову, и он уже полулежал, смотря в небо, которого не было видно за тентом и дождливыми облаками.       – Да нет, просто я на автобус не пошел, потому что промок. Вдруг водитель меня еще прогонит или бабка начнет выть, что я ее сумку намочил. Вот и пошел пешком, думал, быстро будет…       – А такси чего не взял?       – Денег нет.       В каком-то смысле он даже не соврал: тратить мамины деньги на это он не хотел, хоть она их ему и насильно всунула, а собственные были успешно потрачены еще в первых числах месяца на всякие наклейки и прочие радости подростка, застрявшего в детстве. Но на самом деле он об этом и не подумал, просто проигнорировав подсознательно этот более быстрый вариант добраться до дома и отогреться. Не ушло это умение Чонсу задавать вопросы, после которых чувствуешь себя дурачком.       – Ладно, пойдем домой, раз уж эта предательница от тебя не отлипает. Ужас, несправедливость какая, – заворчал юноша, вставая с насиженного (если его можно было так назвать, учитывая его положение) места и потягиваясь. Абсолютно никакого смущения – может, он даже и не заметил, что прошло столько времени. Даже мама Джисока спрашивала порой, когда они пойдут в следующий раз гулять. – Ну, чего не встаешь?       Джисок встал, как беременная дама, пытаясь не спугнуть кошку и не упасть сам, из-за чего выглядел так, будто у него отвалилась спина, колени, шея и вообще все тело. Одежда прилипла и сильно холодила. Действительно заметно это стало только после их «разговора» под навесом. Предчувствие, что скоро будет дико болеть горло с головой, появятся насморк и кашель, уже маячило где-то на горизонте. Чонсу, глядя на Джисока, расплывался в едкой ухмылке и даже не дернулся, чтобы забрать Кунжут и помочь – только дергал зонт из стороны в сторону, разбрызгивая капли по всей веранде. Нет, он был все тот же Чонсу, изменилась только внешность.       Парень, ждавший своего «беременного» друга, на выходе с веранды обернулся, поклонился продавщице, увидевшей их в стекле двери, раскрыл зонт (по виду вмещающий десять Джисоков) и встал на выходе. Дождь сбавил силу, но все еще шел. Из зданий опять вышло полтора человека, чтобы побыстрее уйти в другие здания. Джисок посмотрел на улицу, на Чонсу, а потом снова на улицу, но все еще не понимал, почему тот стоял у выхода, а не прошел дальше.       – Почему ты дальше не идешь? – спросил он Чонсу.       На это опять вернулась насмешливость:       – Потому что ты кошку мою несешь, а ей дождь противопоказан. Это ты, вон, после всего выходишь, как здоровый бык, а она умненькая, заболеть может. Ты идешь, нет?       Кунжут, поняв, что ее возвращают в дождь, не очень обрадовалась и впилась когтями в чужую кожу. Джисок дернулся, но пошел все-таки под зонт, стараясь держаться на некотором расстоянии от Чонсу, чтобы ненароком не намочить его сухие вещи. Над ним и без того уже двести раз посмеялись, еще чего-то он не бы не выдержал.       По воспоминаниям, дом семьи Чонсу находился в соседнем квартале: надо было только пройти немного прямо, повернуть налево и идти мимо дороги некоторое время. Потом сразу виднелось их двухэтажное строение с небольшим садиком. А напротив был старый дом Джисока, в котором остался отец с его новой женой. Вряд ли он продал дом и куда-то переехал, да и по виду все осталось как прежде. Если бы отец внезапно вышел и заметил своего сына, он бы узнал и поздоровался? Или просто прошел мимо, будто никого и не было никогда? Эта мысль посещала дурную голову Джисока лишь иногда, в моменты сильной грусти, и не особо тревожила, но сейчас, по мере приближения к дому Чонсу, она становилась все отчетливее и отчетливее. Перебивало ее только напряжение от отсутствия диалога между двумя подростками под одним зонтом. Если бы не кошка на руках, а Джисок не был бы мужского пола, это выглядело бы слишком романтично. Хотя даже с кошкой на руках было бы так, может, даже сильнее.       Эта неловкость вместе с молчанием очень тяготила Джисока, но и темы для обсуждения не находились. Они все разом исчезли, хотя три года назад подростки начали бы смеяться со старой шутки, смешного растения в горшке у бабули или из-за вскользь услышанного из чужого диалога предложения, а потом переключились бы на что-то другое – например, на новый альбом какой-нибудь группы или недавно вышедший мультфильм. Много им и не надо было – только две детские головы и их маленький мир. Сейчас же было непонятно, о чем поговорить. Но, судя по спокойному выражению лица Чонсу, беспокоился об этом только Джисок. Почему же только его это волновало, но не другого, парень понять не мог. Возможно, Чонсу все-таки на него обиделся, но, с другой стороны, за что, если он вел себя буквально так же?       – Слушай, ты реально не узнал Кунжут? – спросил Чонсу, поворачивая голову к Джисоку, из-за чего встретился с чужой нахмуренностью и задумчивостью, которая не позволила парню ответить. – Ты чего странный такой, а?       – А? – Джисок опять прозрел и тоже повернулся к нему, заметив часто моргающие глаза, смотрящие на него и пытающиеся его сжечь. – Что?       – Тебя так жизнь помотала, что не слушаешь совсем? Ты чего кошку не узнал?       Несмотря на то, что взгляд прожигал, голос был все таким же, может, только чуть повеселей и повыше.       – А… Не знаю. Как-то было похоже, но не задумывался особо. Просто кот и кот, не было времени как-то проверять, Кунжут это или нет.       И снова появилось смущение, разве что на лице никак не отразилось, за что парень был благодарен. Хотя, возможно, голос и сдавал его с потрохами, потому что Чонсу как-то странно улыбнулся.       – А чего не звонил? Там наш домашний телефон, – указывая на ошейник, сказал он, – но мне бы мама перезвонила, сказала бы, где тебя искать.       – Он разрядился… – с каждой новой фразой уровень стыда увеличивался от осознания того, в какой же глупой ситуации Джисок оказался.       – Ну ты и лох, конечно.       Это, наверно, был последний гвоздь в крышку его гроба, хотя этими словами они бросались раньше по нескольку раз за день. Но сейчас эффект был противоположным – а все из-за простой нелепости.       – Ладно, не обижайся, – сказал Чонсу, увидев, что ничего не произошло, хотя должно было. – С каждым может произойти, со мной вот тоже недавно было. Шел с другом по торговому центру, зашел в магазин, а он, видимо, не заметил и дальше пошел. Мы потерялись, я уже думаю, что делать, пытаюсь позвонить, а он трубку не берет. Куда идти не знаю, представляешь?       – И как вы нашлись? – проигнорировать вопрос «Что за друг?» было сложно, но интерес к концу маленькой истории был все-таки больше.       – Никак. Он просто стоял, меня ждал на фудкорте, думал, я в туалет ушел. Простоял так полчаса, потом додумался позвонить мне. Ну разве не чудо?       – Ага… А что за друг?       Нет, все-таки он не смог удержаться от вопроса. Оправдывал он себя только тем, что диалог вроде как зашел бы в тупик, а этого он никак не хотел. А тут – возможность его продолжить, а может, даже развить и начать обсуждать что-то другое, более позитивное и отвлеченное. Но его темное чувство, которое он никак не мог охарактеризовать, все же было главным. Джисоку было интересно, как жил Чонсу эти месяцы.       – Да одноклассник просто. Представляешь, он перевелся к нам из другой провинции как раз в тот день, когда ты уехал, – Чонсу странно улыбнулся и посмотрел снова на Джисока. В чем причина такого выражения лица, тот не понимал, но и спросить не мог. – А у тебя в новой школе как все? Нашел кого? Наверняка еще и девушка появилась, ты же у нас мистер популярность. Социальная бабочка Джисок.       С последнего Чонсу хихикнул, но Джисок это не заметил – его тревожило другое. Теперь появилась новая проблема: парень не знал, что ответить. Говорить, что он смог подружиться только с одним юношей в его классе, с которым его рядом и посадили, как-то было неудобно. И то случилось это лишь потому, что один раз Джисок случайно услышал знакомые удары барабанов в чужих наушниках и решил уточнить, точно ли это та песня, о которой он подумал. Потом уже были и совместные походы в столовую, и посиделки в комнате Джисока с задушевными диалогами о жизни и трудностях, и много чего еще. Но все равно он не чувствовал, что одноклассник был таким же другом, как Чонсу. Все равно были моменты, когда не хотелось чем-то делиться, хотя это не было чем-то очень важным. А уж говорить о том, что он шел с первого и последнего свидания с новой девушкой и оказался побитым собственным печеньем, было таким же самоубийством, как и признание в том, что это он брал втихушку некоторые вещи Чонсу, чтобы над ним поприкалываться.       Чонсу молчал, оглядывая дома вокруг, и хотел уже переменить тему, когда услышал тихий вскрик и стон слева. Едва он остановился и повернулся снова к собеседнику, ему неожиданно сунули в руки животное и заныли рядом о том, что все плечо теперь наверняка в крови.       – Что случилось? Обязательно было так делать? – уже заныл Чонсу, пытаясь отцепить от себя одной рукой испугавшуюся кошку, которая намертво вцепилась в его пиджак.       – Я не знаю, – признался Джисок, потирая свое влажное плечо и оттягивая футболку, где, как он заметил мельком, появилось несколько бурых пятнышек. – Я уже отвечать собирался, а она резко испугалась и свои когти в меня воткнула. Блин, больно вообще-то!       – Чего она испугаться могла? Тебя? – Чонсу передал в чужие руки зонт и взял нормально Кунжут, правда, из-за привычки парня прижимать зонт к себе и неожиданной маленькой разницы в росте теперь Чонсу страдал от редких ударов спицами по макушке. – Мы пришли, кстати.       Джисок осмотрелся и нашел взглядом дом, бывший в детстве таким же родным, как и свой собственный. Он ничуть не изменился: все та же серо-голубая обшивка, те же большие окна, те же шторы в комнатах. Наверняка шторы в комнате Чонсу, которые он не любил открывать по утрам, тоже остались такими же странными и нераскрытыми. Даже у тропинок и в саду, казалось, росли те же цветы. Хотя за такой период мало что могло бы поменяться. Что он ожидал? Полуразрушенное строение с миллионом надписей на стенах, пепелище или небоскреб в сто этажей? Было глупо даже думать о таком.       Но все равно от этого дома веяло теплом, от которого хотелось расплакаться. Джисоку действительно очень нравилась новая квартира в каком-то жилом комплексе, которую им с мамой удалось найти не за миллион денег. Там было уютно благодаря тому, что они ее обставили так, как хотели сами, и проводили много времени, занимаясь всяким вместе. Но все равно это было не то самое ощущение из детства, которое как раз и давал дом Чонсу. Это было сложно объяснить даже самому себе, поэтому только и оставалось, что понять это.       – А… Тогда я тебя провожу и пойду домой, – тихо сказал Джисок перед калиткой. Не хотелось заходить, видеться с тетушкой и пытаться построить диалог уже с ней, избегая всяческих вопросов о своем прошлом, настоящем, будущем и всем на свете. Да и стеснять их как-то было неудобно – он все-таки был весь промокший, а разводить грязь в чужом доме не входило в его планы.       – Ага, зайдешь, переоденешься и поможешь отмыть эту леди от грязи. Идем.       Чонсу, видимо, прослушал его и просто пошел прямо, не обращая внимания на то, что Джисок по-прежнему стоял и не собирался нести над ним зонт. Либо же он специально проигнорировал, зная, что Джисок точно не даст промокнуть ему тоже.       Дверь плавно открылась, когда до нее двум парням оставалось несколько шагов, и появилось счастливое лицо мамы Чонсу. Она высматривала все своего сына в окно, когда прошло слишком много, по ее мнению, времени с его ухода, и переживала, поэтому удивилась, увидев его с кем-то, отдаленно напоминающим Джисока. Лишь когда оба ребенка подошли поближе, она точно убедилась в своих догадках по поводу личности спутника, радостно заторопилась ко входной двери и стала высматривать их приближающиеся фигуры уже в глазок. Было сложно со стороны сказать, кому она была рада больше: любимой питомице, внезапно убежавшей за пределы сада; ребенку, вернувшемуся целым и невредимым; или же гостю, которого она про себя и в разговоре с мамой Джисока называла «вторым сыном». Хотя ее взгляд говорил о том, что правильным ответом был либо первый вариант, либо третий.       – Мама, это просто Джисок, откуда столько радости? – недовольно сказал Чонсу, начав подниматься по лестнице, когда его с кошкой проигнорировали. Все-таки верен оказался третий вариант.       – Я его так давно не видела, о чем ты говоришь? – наигранно недовольно прозвучал голос женщины. Сразу было видно, что это у них семейное – в шутку жаловаться на все. – Весь промок, бедняжка. Заходи скорее, сейчас мы тебя обогреем и высушим.       Трудно было не подчиниться этим словам, даже несмотря на то, что в них не было ни капли приказа. Если бы Чонсу остался вместе с ним, а не быстро ушел на второй этаж, было бы гораздо неудобнее. Или, наоборот, проще – он бы защищал его от заботы, которая накрыла его подобно лавине. Женщина шустро забрала у Джисока зонт, поставила его в специальную стойку, откопала в глубинах ящика его тапочки и уже принесла какое-то большое полотенце, в то время как он все стоял и переминался с ноги на ногу.       – Здравствуйте, мама Чонсу, – выдавил он из себя, когда она вернулась в прихожую и дала в руки это полотенце. Что она хотела своими действиями сказать, он не понимал.       – Да, привет, мой малыш Джисок, проходи быстрее в ванную, а то заболеешь.       Тетушка с силой подняла его, как только парень снял с себя мокрые насквозь кроссовки, и отвела в комнату на первом этаже. Он ничего не успел даже сказать. Только лишь потом, когда за ним закрыли дверь, пробубнел настолько тихо, что вряд ли кто-то смог услышать:       – Я же вам все испачкаю…       – Вы слишком много думаете, молодой человек. Делай, что тебе говорят, пока Чонсу не разозлился, – глухо послышалось где-то вдалеке.       Для того, кто в детстве особо не задумывался ни над действиями, ни над словами и с виду походил на не самого умного ребенка, он стал очень много думать в последнее время, даже слишком. Эти несколько часов были показательным примером этой проблемы, что даже тетушка уже заметила. Хотя Джисок не очень понял последние слова. Чонсу вроде никогда не злился на него, а сейчас, когда они были порознь больше полутора лет, и подавно. Теперь, когда Джисок оказался в ванной, времени и пространства для размышлений стало больше. Однако его поджимало то, что он находился в чужом доме и стеснял их, что, понятное дело, не было правдой. Чем старше он становился, тем чаще он приходил к каким-то странным выводам.       От всего этого в его голове отвлекала холодная противная футболка и не менее неприятные шорты, которые так и хотелось снять. Как только он потянул ворот вверх, в дверь постучали, но не зашли.       – Я принес тебе вещи. Возьми, пожалуйста.       В этих словах, несмотря на вежливость, чувствовался приказной тон и скрытое послание: «Если не возьмешь, я заставлю». Парень быстро приоткрыл дверь и посмотрел на протянутую ладонь, на которой лежала чужая домашняя одежда. Он с такой же скоростью ее взял и сразу же закрыл дверь. Джисок не знал, сколько раз уже за это время подумал о том, как ему стыдно, неудобно и неловко что-то делать, но это не мешало ему возобновить эти мысли.       После душа его уже ожидали в гостиной, совмещенной с кухней, тетушка с едой, от которой еще шел пар, и Чонсу с замотанной то ли в покрывало, то ли в простыню кошкой, пытающейся к тому же побыстрее уйти от этой пытки. Все трое посмотрели на него, но, увидев, кто пришел, продолжили свои дела, только женщина предложила жестом ему сесть за стол и поесть то, что она только что приготовила. Она даже села рядом с ним и стала тихонько расспрашивать о жизни и планах, следя за тем, как ее «приемный» сын уплетал за обе щеки кимчитиге, а настоящий ребенок совершенно не пытался подслушать их разговор, намеренно поворачивая голову и промакивая шерсть Кунжут, озлобившейся на весь мир, намного бесшумнее прежнего. Тетушке эти ответы не были особо новы – недавно она снова провела несколько часов на линии со своей подругой, но узнать все из первых уст и дополнить базу знаний от первого лица было важно. А еще было важно разговорить замкнутого подростка и снять эту непонятную непривычную оболочку, которую она увидела в первые секунды.       Что забавно, ей это удалось. Возможно, сработал ее опыт работы в качестве медсестры в хосписе, может, опыт в качестве матери не самого простого ребенка, который тоже перестал с возрастом говорить о том, о чем не хотел разговаривать. Правда, сейчас это великовозрастное дитя уже просто откровенно подслушивало чужие секреты, даже не прикрываясь кошкой, которая немного просохла и стала тщательно вылизывать себя, успев выпрыгнуть из западни хозяйских рук. У него не было совсем никакого чувства такта. В какой-то момент, правда, Чонсу к ним присоединился, нагло сев на соседний стул, как будто так было и надо.       Спустя два часа, когда они все наговорились, а закуски, заботливо поставленные хозяйкой, кончились, Джисок вспомнил о том, что он засиделся в гостях и надо было уже идти домой, чтобы не волновать маму, которая, скорее всего, уже вернулась с работы. Тогда же он вспомнил и о своем печенье, оставленном в пакете. Он не знал, в каком оно состоянии после прогулки под дождем и можно ли было его еще есть, но, завидев состояние бедной «картонки», очень усомнился в том, что содержимое было как-то получше. Парень аккуратно вытащил поломанное и кое-где раскрошенное печенье, завернутое в плотную упаковочную пленку, осмотрел его и понял, что показывать и попробовать кому-то свое творение было непростительно. Про подарок в качестве благодарности за помощь можно было и не заикаться. Дело было даже не в неуверенности в себе, а скорее в том, что вид был явно не тот. Можно было бы это отнести домой и съесть самому, но и это не показалось ему хорошим вариантом. В представлении Джисока это было неправильно, хотя, с другой стороны, та девушка это уже не примет, а давать пропадать вполне неплохой выпечке…       – О, что это? – неожиданно послышалось рядом, из-за чего парень дрогнул. Чонсу наконец подошел и посмотрел на содержимое. – Где купил?       – Сам испек, хочешь? – вторая сторона Джисока, отвечающая за бережливость, победила в маленьком сражении внутри его головы. Все равно Чонсу это уже увидел и даже, по идее, узнал, кому оно предназначалось. – Должны быть нормальными, так мама сказала.       – Давай, – как только Чонсу это произнес, он своими длинными руками резко забрал кулек и скрылся на кухне, на ходу пытаясь развязать маленький узелок. – Спасибо, – сказал он громко, чтобы его услышали, и так неразборчиво, будто половина печенья уже было в его рту.       – Ага. Я пойду, мама Чонсу, спасибо за все! – крикнул Джисок женщине, которая принялась мыть всю посуду.       Он посмотрел на свои мокрые кроссовки и задумался о том, как он будет в них идти домой. Дождь прекратился, как и движение грязных рек на дорогах, так что можно было идти вполне спокойно, но чувствовать этот мерзкий холод и склизкость от обуви вообще не хотелось. Просить еще что-то у Чонсу было в глазах Джисока верхом наглости, но выхода не оставалось – хоть ему и было семнадцать лет, он уже знал, что идти босиком – большой шанс собрать весь мусор и стекло с асфальта.       Едва он потянулся к шнуркам, чтобы их развязать, он увидел чужие стопы и ощутил легкий удар по голове, а когда взглянул вверх, то заметил лыбящегося Чонсу, держащего резиновые сланцы едкого розового цвета прямо рядом с ним. Наверняка одним из них он и стукнул Джисока по макушке просто так. Парень поднялся и разглядел этот дар небес более детально. Помимо того, что обувь была прелестного вырвиглазного розового, так еще и подошва была украшена какими-то бело-желтыми цветами, напоминающими ромашки, а верхняя часть представляла из себя переплетенные косички. Оторвав взгляд от чуда мира моды, Джисок поднял глаза и посмотрел в чужие, которые даже не пытались скрыть намерений. Он спокойно взял сланцы в свои руки, немного повертел и внезапно одним приложился к ноге Чонсу, чем заставил его отскочить и скрыться от атаки. Тетушка сначала обернулась, услышав какие-то визги из коридора, но, поняв их происхождение, отвернулась и стала уже более радостно мылить последнюю кастрюлю.       – Я тебе обувь принес, а ты меня избиваешь, какой ты все-таки злой и неблагодарный. Что кошка, что ты – оба слепы к людской доброте, – ныл Чонсу, прикрывая руками свои бедра и пытаясь не засмеяться со своих собственных слов.       – Тогда сам иди в этом, умник. Откуда ты их взял вообще? – Джисок встал посреди коридора и вытянул руку со своим орудием прямо перед лицом другого. Голос немного повысился от этой активности, веселья и того, что это напомнило ему годы младшей школы. – Только не говори, что это тапочки твоей мамы.       И без того широкая улыбка Чонсу стала еще шире, говоря таким образом о том, что его шутка с подменой удалась. Джисок на это лишь закатил глаза, тяжело выдохнул и пошел обратно обуваться. Когда Чонсу подошел туда, он едва сдержал свой смех: на парне была его серая безразмерная футболка, примерно такие же свободные спортивные штаны, которые пришлось немного подкатать, и милые дамские шлепанцы, которые были ему немного малы. Для полноты картины не хватало одной маленькой детали, но он не мог понять чего, поэтому просто достал телефон и сделал несколько фото на память.       – Посмеялся? Молодец, я пошел, – стоявший смирно Джисок равнодушно сказал и потянулся к дверной ручке.       – Подожди, – Чонсу спрятал телефон обратно в карман и приглашающе раскинул руки в стороны. – Давай, я жду.       Его, видимо, это действие вообще не смущало. Джисок хмыкнул, но глубоко в душе был рад, что длившаяся так долго дружба все-таки не была похоронена, поэтому подошел и тоже обнял парня.       – Мы тебя очень ждем и любим. Пожалуйста, приходи к нам и разговаривай. Я переживал.       Джисок обычно не плакал, с раннего детства это была прерогатива Чонсу плакать от всего, но почему-то его глаза все-таки защипало. Он только крепче сжал свои руки и уткнулся лбом куда-то в грудь. Если бы не приступочек в прихожей, он бы угодил ему прямо в нос.       – Какой же ты обольститель, а? Небось от девочек до сих пор отбоя нет, – сказал Джисок, оторвавшись от него. Он не любил такие слезливые моменты и попытался сейчас все вывести в шутку.       – Не поверишь, но нет. Подожди, – Чонсу сам спустился и начал обуваться. – Я тебе такси вызвал, оно должно уже подъехать. Ну чего ты на меня так смотришь?       – Чем я платить буду? Телом? – Джисок поднял одну бровь и вызывающе посмотрел на него. – Я же говорил, что у меня денег нет.       – Ну станцуй свой танец с конкурса, если не забыл. Водитель точно обрадуется, – Чонсу предчувствовал чужой кулак, из-за чего заранее наклонился влево и задел комод, на котором слегка пошатнулась ваза с цветами. – Да заплачу я, что ты начинаешь. Иди давай.       Проводы были недолгими и такими же, как всегда. Чонсу начал зачем-то тыкать в спину, пока они шли к калитке, вызывая раздражение Джисока, а тот, в свою очередь, поворачивался и щипал его за ноги. Это был их порочный круг, который разорвал только голос водителя, увидевшего эту картину. В другой ситуации их бы остановили только серьезная мать (причем неважно чья), учитель или общественный стыд (но это опционально). Иное не имело абсолютно никакого действия.       Приходить на следующий день в морось к Чонсу с вещами было легче, но чувство того, что ему все приснилось день назад, осталось. Не верилось, что после сообщения Джисока, что он благополучно доехал, они мирно переписывались еще какое-то время и договорились потом погулять где-то в городе. Это было немного странно и непривычно, будто все происходило не с ним.       Когда парень позвонил в дверь, он ожидал увидеть перед собой тетушку, а не подозрительно смотрящего по сторонам друга, который еще и сразу утянул его в свою комнату. Джисок по пути даже не заметил ничего вокруг, кроме резво выбежавшей с надеждой навстречу Кунжут и домашней обуви других домочадцев. Чонсу только молчал и пытался что-то найти в своем ящике, пока парень осматривался в его комнате, где только добавилось несколько плакатов артистов, фотографий и книг. Когда он наконец нашел, то удовлетворенно повернулся к гостю.       – Комиксы, ты серьезно? – сказал Джисок, присев на кровать, но через секунду поменял свое положение на лежачее. – Мы же погулять хотели.       – Родители ушли, ну давай тут посидим, – умолял Чонсу, – а потом пойдем гулять. Ну пожалуйста.       Старая добрая традиция с природной ленью победила желание погулять, особенно в такую противную погоду. Джисок протянул руку ввысь, не вставая с кровати. Если Чонсу выпрашивал, то и он мог потребовать сделать что-то за него, например, принести что-то почитать. В этом, как Джисок считал, не было ничего особенного и запрещенного.       Прошел только день, а Джисоку с ним вновь стало комфортно просто молча сидеть в одном пространстве и делать что-то свое. Хотя суммарно они ничего не говорили от силы полчаса, все остальное время жаловались каждый на своего бесячего героя или сцену, а потом обменивались тем, что прочитали, и высказывали свое неподкупное экспертное мнение. Через часа три пришли уже родители, так что вылазка «куда-нибудь погулять» стала необходима, и ее важность осознал Джисок только тогда, когда случайно услышал слова дядюшки про маринование и варку чего-то. Как бы он ни уважал родителей Чонсу, он не хотел им опять помогать на кухне, и в этом с ним был полностью солидарен сам Чонсу.       Чтобы не становиться таким же влажными, как прополощенная в ведре тряпка, парни приняли стратегическое решение пойти в ближайший торговый центр. Туда, где можно было бы просто гулять по магазинам в поисках идиотских вещей, одежды (в том числе тоже для того, чтобы похихикать), книжек или посидеть хотя бы на лавочке в коридоре, если все места на фудкорте были заняты. Они уже с двенадцати лет знали, как можно проводить время в таких местах, особенно по несколько часов.       В этот день они оказались благословлены магазинными богами, потому что людей пришло не очень много, несмотря на плохую погоду и выходной, а выставленные товары были очень даже интересными. Даже в скучном на первый взгляд уголке, отведенном под женскую одежду, они нашли какие-то глупые ободки, над которыми благополучно издевались в течение получаса, а потом купили. Встретились еще и несколько забавных манекенов, позы которых невозможно было не повторить. Детский отдел с множеством игрушек задержал их надолго, потому что взыграла их любовь к рассматриванию всего, изучению упаковок и пробе товара, а именно радиоуправляемых машинок. Некоторые дети даже с интересом наблюдали за ними и откровенно пялились по несколько минут, не веря, что такие большие «дяди» играли в детские игры.       Пришли домой подростки под вечер, после того как мама Чонсу стала вызванивать своего сына с вопросом, нужно ли и на него накрывать на стол. Сидя уже в своей комнате на кровати, Джисок думал о прошедшем дне и до сих пор не верил. Еще три дня назад он не знал, как провести свободное время (домашнее задание успешно игнорировалось), и мечтал о понравившейся девочке, а сейчас он думал лишь о том, куда бы еще сходить, чтобы наверстать упущенное. Еще больше разжигало огонь размышлений о друге то, что Чонсу выложил некоторые приличные фото, снятые в центре, и скинул ему остальные неприличные вместе с припиской, что хочет еще куда-то сходить. Джисок в полуснятой толстовке, висящей на одном плече, тогда от радости и разлившегося в груди тепла даже не заметил приход мамы.       

19

      Погода уже неделю стояла до ужаса отвратительной, на улицу выходить совершенно не хотелось. Вынуждали это делать только последние занятия в подготовительной школе и просьбы мамы сходить в магазин за углом. И если последнее радовало возможность купить тайком какую-нибудь вредную, но вкусную гадость, то первое только высасывало оставшиеся силы. Экзамены уже сданы, университет выбран, но необходимость посещать курсы осталась. К счастью, Джисок ходил и киснул там не один, а с другом, тем самым единственным из школы. За время старшей школы новые знакомые появились, очень даже много, но человек, с которым он мог обсудить не только уроки и забавные случаи на переменках, но и что-то посерьезнее, только один. В принципе, Джисока это устраивало.       Вот и сейчас, прогуливаясь с этим другом по улице и задрав голову к хмурому небу, парень думал о том, что жизнь прекрасна, если не замечать некоторые моменты. Он даже особо не обсуждал это в голове с самим собой, просто чувствовал это необъяснимое счастье внутри. Хотя таким уж необъяснимым оно не было. Мама жива и здорова, любит Джисока и поддерживает во всем; она даже не сказала ничего против направления, которое выбрал сын. Чонсу тоже не жалуется (если только не на одногруппников, которые не очень хотят делать совместные проекты) и проводит с ним время; про ежедневные переписки длиной с Китайскую стену, можно и не говорить. Друг, идущий рядом, слушает абсурдные выдуманные истории Джисока, сам сочиняет похожие и почти каждый день веселится с ним, иногда и вместе с Чонсу. Джисок действительно наслаждался их совместными прогулками по городу или посиделками в доме у кого-то из них. Возможно, причиной было то, что он не ощущал себя связующим звеном между ними и мог спокойно наблюдать за их громкой игрой в приставку. Или читать сообщения в общем чате со смешной реакцией одного на несусветную чушь другого.       Джисок, разглядывая облака, даже прищурился от удовлетворенной улыбки. Оба школьника вообще выглядели очень странно в глазах прохожих. Один бегал, как собачка, из стороны в сторону и радостно скалился на любой камушек, веточку или кустик, иногда обращая внимание друга на что-то, что сам счел забавным. Другой, как какой-то наркоман, рассматривал что-то наверху и широко улыбался, хотя видимых причин на то не было. Что могло быть там интересного и веселого? Не было ни яркого солнца с синим небосводом, ни причудливых облаков, похожих на животных, ни даже птиц, которые могли бы хоть немного разбавить серость и придать живости. Разве что встречались только редкие голые ветки высоких деревьев, похожие снизу на черные трещины на поверхности. Но до прохожих, спешащих куда-то и искоса поглядывающих на двух парней, дела Джисоку не было. Как и его другу, который опять его позвал, но в этот раз удивленно.       – А это разве не Чонсу только что прошел? – спросил парень, когда Джисок наконец на него посмотрел.       Обернувшись, Джисок и впрямь увидел знакомую спину, сокрытую под черным пальто. Характерная походка, которую он узнавал даже за километр, тоже говорила, что мимо прошел именно Чонсу. Не удивлял и букет в его руках – еще с утра он всех оповестил о том, что пойдет на свидание с девушкой из университета. Они еще ни разу не видели ее, но наслышаны о ней были много. И Джисок не хотел это признавать и говорить вслух, но все же отмечал про себя, что Чонсу в периоды, когда заходил разговор о ней, был очень похож на него в тринадцать лет, когда говорил про свою Юми. Слишком милый тон, с которым тот говорил о ней, истории из ее жизни, звучащие совершенно обычно для простых людей, привычки, о которых никто особо и не хотел знать, – все это напоминало Джисоку о собственной первой влюбленности.       Но нынешнее поведение Чонсу и то, что он их не заметил – а если и заметил, то не поздоровался, – выглядело очень странно. Это подтвердил и друг, убирая с лица пучок длинных волос:       – Что-то он какой-то невеселый.       Джисок на это только кивнул и погрустнел сам, несмотря на то что лица уже скрывшегося за углом Чонсу не видел. Возможно, что-то на свидании пошло не так, но он надеялся на лучшее. Что могло быть лучше, но при этом заставило парня пройти унылым, он не знал. В их чате, по словам немного обеспокоенного друга, ничего не было, так что о причине можно было узнать только при личной встрече.       – Может, догнать его? Вдруг что-то серьезное случилось? – снова подал голос друг, убирая телефон в карман и подходя к Джисоку.       – Ты же опаздывал домой, разве нет? – спросил Джисок, поглядывая на подпрыгивающего от напряжения парня.       Тот снова полез в карман и ругнулся, увидев время. Оставалось всего пару часов до отъезда к родственникам в другой город на выходные, а он все еще не дома и не собрал свои вещи. В графе уведомлений были иконки из мессенджера, но он только в этот момент решил проверить отправителя и ругнулся еще раз, увидев и от кого сообщения, и их содержание. Парень наскоро попрощался, махнув рукой и крикнув что-то, и быстро побежал по дороге, один раз едва не упав.       Джисок же продолжил стоять, всматриваясь в тот угол здания, куда ушел Чонсу. Он тоже был обеспокоен после слов о странном настроении, но не решался пойти вслед за юношей. К тому же одолевали сомнения: вдруг им двоим это показалось, и Чонсу на самом деле не грустил? Или тот вообще переживал из-за того, что опаздывал на свидание? Хотя нет, он опаздывал крайне редко и по причинам, не зависящим от него, так что это вариант точно исключался. А если случилось что-то дома?       Постояв еще немного, перекатываясь с ноги на ногу, Джисок принял решение все-таки догнать Чонсу и на всякий случай проверить. Он надеялся, быстрым шагом заворачивая за угол, что парень все так же медленно шел и не успел скрыться где-то, где его бы никто не нашел. К счастью, вдалеке виднелась знакомая черная спина и такая же черная макушка, но спустя секунду человек снова повернул и спрятался за углом высокого здания.

      ***

      Преследование, похожее на выслеживание злодея в маминых любимых детективах, окончилось тем, что Джисок наконец нашел Чонсу на детской площадке. Тот понуро сидел на качеле, смотрел себе под ноги и что-то поддевал носком кроссовка – наверняка какой-нибудь камушек, намертво вмерзший в песок. В руках он до сих пор держал красивый букет, издалека похожий на желтые хризантемы, но обертка немного помялась. Но сложно сказать, что Чонсу именно держал цветы в руках – правая ладонь действительно зажимала зеленые стебли, хоть и без энтузиазма, а вот левая болталась в воздухе. Пальцы щелкали, отбивая какой-то ритм, иногда сбиваясь и начиная все заново.       Выглядело это немного комично и в то же время печально. Джисок, выглядывая из-за чьей-то машины, все думал, стоит ли подходить или все же лучше дождаться, пока Чонсу сам все расскажет потом, если захочет. Он сначала решил, что они с девушкой договорились встретиться на этой площадке, но потом вспомнил о радостных сообщениях про их свидание. Либо оно не состоялось, либо что-то на нем произошло. Других вариантов у Джисока не было.       Вопрос о том, нужно ли все-таки подходить сейчас, решился сам собой, когда Чонсу поднял голову на какой-то шум на дороге и случайно встретился с испуганными глазами Джисока. Юноша быстро спрятался за машину, но тут же услышал что-то, напоминающее смешок, а следом и собственное имя. Скрываться больше не имело смысла.       От печального вида Чонсу ничего не осталось – теперь он выглядел немного нахально, с каплей снисходительности. Джисок часто видел это выражение, когда рассказывал очередную глупость или устраивал дурацкие сценки. Например, как недавно, когда полчаса пересказывал свою теорию о странной форме руки, показывая при этом свою. Но сейчас Джисоку от такого выражения лица не было весело, скорее тревожно. Он вышел из своего укрытия, неуклюже засеменил к качелям, огибая мерзлую песочницу и новую, но уже потрепанную горку, и уселся на соседнее сидение.       – Что ты тут делаешь? Выслеживал меня? – спросил Чонсу, хмыкнув на последнем слове.       – Просто мимо проходил.       В каком-то смысле Джисок не солгал – они с другом действительно проходили мимо, когда заметили Чонсу. Просто он не уточнил про преследование. Может, Чонсу в это поверит и не будет дальше вдаваться в подробности.       – Рядом с университетом? А прятался тогда зачем? – фыркнул он и прищурился.       Все-таки не поверил. Но Джисок был уже научен опытом:       – Мы просто с курсов возвращались, когда тебя заметили. Джуён опаздывал, вот только я и остался, – нарочито спокойно ответил он. Снова полуправда.       – Ладно, сделаю вид, что поверил.       Джисок бы обиделся на чужой смешок, если бы не помнил, зачем он сюда пришел. Как начать разговор, он не знал. В книгах и сериалах это всегда происходило как-то просто, естественно, будто у героев не было такого большого вороха мыслей, как у него. Он уже поддерживал по-своему Чонсу, особенно во время его выпускных экзаменов или перед другими важными событиями, но тогда тот сам приходил и выкладывал все, что было на душе. Сейчас надо было узнать все самому, и это пугало. Одна ошибка во фразе могла стать летальной, хоть и не буквально.       Металлические цепи поскрипывали от раскачивания сидения. На дороге шумели проезжающие машины. Люди, выходящие из жилых домов вокруг, переговаривались о чем-то своем, иногда поглядывая на детскую площадку. Облака опустились ниже, а воздух чуть потеплел – наверняка скоро пойдет снег. Где-то вдалеке гремела музыка. А на качелях около получаса сидели два парня и молчали. Один нервно изучал все вокруг, особенно песочницу поблизости, и обнимал свой рюкзак. Закрой он глаза – наверняка бы увидел перед собой картинку розово-желтой конструкции, украшенной разноцветными цветами, заляпанными грязью. Другой же равнодушно продолжал портить обувь, ковыряя какой-то камень под ногами, и еле держал букет. Если бы не рука, лежащая на бедре, тот давно бы свалился.       – Как дела? – спросил вдруг Джисок, усталый от поисков шестого лепестка в рисунке цветка на горке. Сразу после этого он мысленно ударил себя по лицу за самое глупое начало разговора между двумя лучшими друзьями.       – Нормально, у тебя как? – поддержал эту нелепицу Чонсу. Удивление, конечно же, не скрыл.       – У меня тоже неплохо.       На этом вся попытка ненавязчиво Джисока выяснить, что случилось, и закончилась. Они, возможно, еще бы столько же просидели на холоде, если бы его мозг не выдал гениальную идею:       – А кому букет?       На секунду повисла пауза, но потом ее разбил Чонсу своим звонким смехом. Джисок не знал, смеется ли тот от стресса или от абсурдности, но догадок у него было много. Посмеявшись вдоволь, Чонсу провел ладонью по лицу, повернулся к нему и, немного задыхаясь, произнес:       – Джисок, я тебя так люблю, ты бы только знал.       Тот только закатил глаза и промолчал, ожидая ответ на поставленный вопрос.       – Ты дурачок, да? – вместо ответа на Чонсу только еще более осуждающе посмотрели. – Я же с Сонми встречался, вот и захотел подарить. Красивые, скажи?       – Ага… Такие свежие…       Но не успел Джисок продолжить свою мысль и спросить еще что-нибудь, как его перебили:       – Мне тоже нравятся. Но мне сказали, что они отвратительные, и ушли, – Чонсу взял нормально букет в руку и поднес его поближе к Джисоку. Тот обратил внимание на все еще прищуренные глаза, но теперь с примесью боли. – Классно, да? Начать впервые встречаться, пробыть в отношениях почти полгода и расстаться из-за какого-то букета. Всегда мечтал.       Спрашивая настолько дурацкий вопрос, нехарактерный для их с Чонсу отношений, Джисок никак не рассчитывал почти сразу же получить главный ответ. Еще более неожиданным было то, что причина печали была такой. Он не знал, как реагировать на это признание.       – А что случилось? – спросил Джисок после минуты размышлений о том, что делать дальше.       Чонсу тоже задумался, начав рассматривать небо, посеревшее еще сильнее за это время. Джисок сначала просто смотрел на чужой профиль, но, заметив слегка покрасневший совсем не от мороза нос, тоже поднял глаза. Над ними пролетела птица и села куда-то позади них. Оттуда же донеслось настойчивое карканье – наверняка о том, что скоро будет погода еще хуже. Чонсу тяжело вздохнул сбоку.       – Помнишь, я говорил недавно, что Сонми меня день игнорировала? – заговорил Чонсу, не опуская головы, по-прежнему рассматривая все оттенки серого в облаках и придумывая какие-то узоры в небе. После долгого ответного мычания, он продолжил: – Мне кажется, ничего она не болела.       – В смысле? – уточнил Джисок, на что последовал еще один протяжный вздох.       – Она сказала, что желтые хризантемы на языке цветов означают расставание. Откуда она это взяла, я не знаю, – проговорил Чонсу и с кряхтением опустил корпус так, будто раскачивается на качеле. Джисок на секунду перевел на него взгляд и увидел уже не только красный нос, после чего отвернулся. Зачем он это сделал, он не знал, но почувствовал какое-то смущение. – Просто пришла на полчаса позже, посмотрела на цветы, высказала все и ушла.       Джисок хмыкнул, но не от смеха, а от того, насколько бессмысленно это звучало. А еще от мысли, как обидно наверняка было Чонсу выслушивать все это от той, кого он любил всем сердцем.       – Ну ладно, хорошо, она захотела расстаться – против ничего не имею, хоть и неприятно. Почему нельзя было просто сказать об этом, а не придумывать какую-то чушь?       Юноша с букетом на коленях решил все-таки прокатиться на качелях и сделал толчок, но едва не свалился, когда цветы чуть не соскользнули с его колен и он потянулся одной рукой за ними. Джисок тоже дернулся от этого и испугался за чужую жизнь.       – Будь осторожнее, – предупредил он, помогая вернуться другому в нормальное положение.       – Извини. Просто я не понимаю, зачем надо было приплетать этот язык цветов, – продолжил Чонсу, выплескивая свое негодование. – Кто им вообще сейчас пользуется? Вот именно – кроме книг и фильмов, никто почти не придает смысла цветам! – ответил он сам на свой же вопрос, не дожидаясь никого. – Да даже если и придает, то какой-то положительный! Папа маме пару раз дарил то ли розы, то ли пионы со словами о вечной любви, надежности и чем-то еще. Какое нахрен расставание? Что за тупость? Если бы я принес какие-нибудь… астры, я не знаю…       Джисок грустно улыбнулся от того, как эмоционально юноша рассказывал. Это был уже не первый раз, когда Чонсу не мог смириться с чем-то и придумывал странные аналогии, но если до этого Джисок либо возмущался вместе с ним, либо просто смирно все выслушивал, когда это не особо его касалось, то в этот раз он мог только ощущать непонятную грусть вместе с ним.       – И вот эти астры в какой-нибудь Скандинавии означали призыв к войне, она бы что, напала на меня с ножом? Если взять ситуацию в вакууме, где она бы не хотела со мной расставаться, то почему нельзя было сначала спросить о том, почему я дарю ей эти чертовы цветы? Может, для меня эти желтые хризантемы – знак бесконечного уважения и всего самого прекрасного, что может быть в человеке? Глупости какие-то.       Пока Джисок выслушивал о том, какие люди глупые, раз верят в придуманные непонятно кем скрытые смыслы у привычных вещей, и подмечал все изменения голоса от гневного до полужалостливого, он задумался. Мысли роились в голове и были совершенно разные. Но чаще всего появлялась мысль о чувствах Чонсу и том, как это все неправильно. Это не был один лишь гнев, Джисок бы даже сказал, что он не был и в первой десятке того, что юноша испытывал.       Сразу вспомнилось чужое переживание, когда год назад Кунжут заболела и совсем отказывалась есть. Несмотря на то, что ветеринар после осмотра успокоил их всех, диагностировав только обычную простуду, Чонсу неделю точно чрезмерно опекал кошку, пугаясь каждого ее чиха и кутая ее в одеяло после любого сквозняка. Семья по-доброму хихикала с его поведения и останавливала, когда забота переходила границы. После приема всех препаратов Кунжут благополучно выздоровела, но все равно бегала от него месяц, если видела в его руках полотенце. Причины для того, чтобы это воспоминание внезапно всплыло, не было, но Джисоку оно все же пришло на ум. Он слегка улыбнулся, приподняв уголки губ, и продолжил слушать.       В какой-то момент все мысли исчезли, оставив в голове пустоту. Даже назойливая мелодия из круглосуточного, куда Джисок заходил с другом ради небольшой пачки сока, ушла. Ворона тоже затихла, прислушиваясь к людям на площадке. Если быть точнее, то только к Чонсу, до сих пор возмущающемуся на глупость придания большого смысла символизму, о котором не все знают. Иногда он переходил и на другие связанные темы, которые его тревожили, но Джисок не особо его слушал. Нет, он его слушал, но не задумывался глубоко о том, что собеседник говорит. Поддакивал, когда что-то спрашивали, кивал головой, соглашаясь с чем-то, мычал, если требовалось показать свою заинтересованность. Главную мысль он понял уже давно.       За час диалога, который скорее был монологом, цветы хотели упасть раза три, но их успевали поймать до того, как они коснулись холодной земли. Затихшая ворона, каркнув один раз, будто согласившись со всем, улетела по своим делам. На улице начало темнеть, и Чонсу закончил свою долгую речь. Удивительно, что под конец он уже жаловался на тирана-преподавателя, не желающего ставить студентам зачет за все выполненные в срок работы. Видимо, это тоже его настолько задело, что нельзя было долго держать в себе.       Он поднялся на ноги, желая пойти домой, покрутил букет в руках и протянул его Джисоку.       – Надо? – спокойно спросил Чонсу, будто не он недавно проклинал все.       – Зачем? – тоже задал вопрос Джисок.       – Я все равно не понесу их домой. Выкидывать жалко, а так могу тебе отдать. Возьмешь?       Джисок с минуту подумал и принял предложение. Хотя бы порадует маму.       – Тебя проводить? – произнес он и привстал, но почти сразу сел обратно.       – Нет, я хочу немного побыть один. Прости, – извинился Чонсу и помахал на прощание.       – Ничего, – едва слышно пробормотал Джисок, когда фигура в темном пальто уже покинула территорию площадки. О том, чтобы попросить написать по приходу домой, он напрочь забыл и вспомнил слишком поздно.       Джисок продолжал сидеть все на той же качеле и глупо смотреть на желтые подмороженные цветы в помятой пленке. Ощущение необъяснимого счастья, о котором он не так давно думал, растворилось в небытие. Пришло время грусти, но теперь он его хотя бы мог точно объяснить, хоть и не до полностью. Печаль Чонсу передалась через разговор, несмотря на то, что Джисок не был весь вниманием. Чужое чувство сегодня, конечно, было слабее того, что было с ним прямо перед выпускными экзаменами, но все равно оставило свой отпечаток.       Тогда Чонсу пришел, чтобы немного погулять, и ждал, пока Джисок соберется. Тетушка, увидев парня в коридоре, быстро дала маленькую мисочку, чтобы он перекусил во время ожидания. Перед всеми Чонсу давно делал лицо уверенного ученика, который все точно сдаст и поступит туда, куда захочет, но почему-то в этот момент он расплакался, сидя на мягком пуфе. Возможно, просто не выдержали нервы, возможно, просто подействовали добрые слова от тетушки – точной причины Джисок не знал. Юноша, который случайно увидел красное лицо, с трудом пережевывающее кусочек яблока, только догадывался об этом. Он тогда специально не выходил в коридор, чтобы не смущать Чонсу, и ждал, пока тот успокоится. Потом, когда они уже вышли в подъезд, Джисок внезапно обнял. Минут десять они стояли так в лестничном пролете и молчали, не обращая внимания на жильцов, проходящих мимо них.       Джисок вернулся домой только к восьми вечера, когда на улице стало совсем темно. Снег, о котором шептала погода уже неделю, все-таки пошел, хоть и слабо. Тихие улицы и небольшие снежинки, медленно падающие с неба в свете фонарей, напомнили ему одну из песен Radiohead, наверняка из-за сцены в каком-то сериале про язвительного доктора. Сам сериал, который мама смотрела в течение нескольких месяцев, стоя на кухне у плиты, он не запомнил, только эта сцена и пара других запомнились Джисоку больше всего.       Под влиянием грустной музыки, вдобавок к еще более грустной неожиданной встрече, юноша настолько погрузился глубже в мысли, что на автомате снял обувь и переоделся в домашнее. Он даже не заметил громкое приветствие мамы и очень удивился, заметив ее на кухне с лопаткой в руке, несмотря на то, что знал о ее рабочем расписании. Хотя женщина на этот ступор, видимо, не обратила внимание.       – Ты как-то поздно сегодня, – отметила она, когда перемешала мясо в сковородке и накрыла ее крышкой. Развернувшись к сыну и увидев в его руках пожухлый букет и стеклянную вазу из коридора, она вздернула брови и спросила: – А это в честь чего?       – Чонсу отдал, – ответил Джисок, передав букет маме, чтобы самому набрать холодной воды. Надежды их спасти не было, но попытаться все же стоило. Подумав немного о том, можно ли раскрывать чужие секреты, он все же сказал: – Мам, он с девушкой расстался.       – Почему расстались? – снова спросила она, снимая ненужную пленку с цветов.       – Не знаю, – честно признался юноша. В длинном монологе Чонсу точно этого не упоминал, иначе бы Джисок запомнил. – Он только сказал, что она пришла на встречу и бросила из-за значения цветов.       – Ну и глупая, – почти равнодушно ответила женщина, вернувшись к наблюдению за мясом после того, как поставила вазу на стол. – А Чонсу могу поздравить – сразу вскрылось, что из себя представляет эта девочка, – заметив на лице Джисока некоторое недоумение, она добавила: – Поверь, потом уже не так обидно терять людей. Просто погрустишь один день, а потом будешь считать, что это все к лучшему.       Джисок присел на стул и подпер голову своим кулаком.       – Мам, – позвал он. Когда женщина отозвалась, ненадолго повернув голову, он продолжил: – Ему было очень грустно. Он даже заплакал.       Мама убавила еще огонь, положила на подставку измазанную чем-то красным лопатку и присела рядом. Она посмотрела на сына усталыми, но как всегда теплыми глазами, уголки ее губ растянулись в мягкую улыбку, а ладонь, гораздо горячее его собственной, провела по руке на столе.       – Ты его утешил? – в голосе тоже была теплота, заставляющая рассказывать обо всем, даже о том, о чем изначально не собирался.       – Не знаю… – тихо ответил Джисок. От собственных слов стало еще хуже и тяжелее на душе. – Он сказал, что хочет побыть один. Он мне до сих пор не писал, что пришел домой.       Заканчивая предложение так, что он сам себя почти не слышал, парень потянулся к карману штанов и выудил телефон. Отсутствие иконки нового сообщения подтвердило его слова. Заставка экрана блокировки, где две семьи и школьный друг стояли на фоне моря, выглядела насмешливо в этот момент. По крайней мере, так показалось Джисоку.       – Не переживай, – еще раз провела рукой женщина в попытке подбодрить сына, – с ним все будет хорошо. Сходите с ним куда-нибудь, развейтесь. Покажи ему, что ты рядом и поддержишь его в случае чего, м?       Мама встала, когда крышка хлопнула, а скопившаяся под ней вода вылились на плиту и зашипела. Женщина злобно начала бормотать ругательства в сторону посуды и вытирать вокруг сковородки, надеясь, что ничего еще не успело пристыть. Джисок на это только фыркнул.       – Мам, разве это не глупо так расставаться? – спросил он, понаблюдав за чужими действиями.       – Что именно?       – То, что она ему сказала по поводу цветов, – уточнил Джисок, но вспомнив, что мама еще ничего не знала, добавил, указав на букет рядом с собой: – Она говорила про то, что эти цветы к расставанию, а Чонсу об этом ничего не знал.       – Ох… - мама вздохнула, снова сев за стол. – Глупо ли? Думаю, да. Не знаю всей истории, но похоже, что она просто нашла первую попавшуюся причину. Но, опять же, слава богу, что малыш Чонсу расстался с ней сейчас, хоть ему и очень плохо. Уж лучше пускай он сейчас узнает об этой ее черте характера, чем через лет пять, когда уходить еще больнее. Прости, что так цинично.       Джисок мотнул головой. В какой-то мере он был с ней согласен, но в груди все равно давило, наверное, из-за переживаний.       – Если не брать то, что это первая попавшаяся причина, то все равно глупо. Люди вкладывают разные значения в свои действия, подарки, предметы. В разных культурах один и тот же жест может означать разное, а тут цветы. В одних странах на могилы кладут хризантемы, в других лилии, в третьих гвоздики. В четвертых вообще фрукты. И что теперь, совсем ничего не дарить, даже если это красиво?       Речь опять прервала крышка, на этот раз без шипения воды. Женщина сидя уменьшила огонь почти до нуля и начала новую мысль:       – Мне, если честно, не нравится вот эта тяга людей искать символизм во всем. Если это что-то хорошее, то я не против, даже за. Это весело, приятно, забавно. Но если это плохое, то нет, спасибо. В значении лучше убедиться, лично спросив у человека. Он же мог не знать чего-то, так ведь? Да и вообще, сильно верить в скрытый смысл не надо. Вот подарил мне твой отец на свиданиях давным-давно какие-то цветы, говорящие о вечной любви и верности до гроба. Ну и что? И где они? – она сделала драматическую паузу, едва скрывая усмешку. – Цветы в мусорке, любовь с верностью тоже.       Джисок хихикнул с того, как мама со смехом рассказывала о том, из-за чего долго плакала в закрытой комнате по ночам несколько лет назад. Видимо, время все же лечит некоторые раны.       – Кстати, – снова начала она говорить, – слышала, что желтые хризантемы наоборот, к счастью и долгой дружбе. Про расставание не знала, возможно, одно из значений в какой-нибудь культуре майя. Возможно, эта девочка действительно просто придумала это.       Улыбка Джисока, вызванная маленькой маминой шуткой, погасла после последних ее слов.

      ***

      Ужин прошел более весело за просмотром того же самого медицинского сериала: они посмеивались над шутками главного героя и сами шутили про жизнь кого-то из пациентов. Один раз Джисок даже запереживал, что пациент все же умрет без постановки диагноза, но все, как обычно, решилось в последний момент. Хотя мама рассказала потом о том, что пару раз люди все же умирали; больше всего ее тронула сцена со смертью новорожденного ребенка и гибелью женщины от стафилококка.       Но все равно Джисок чувствовал какую-то печаль внутри даже после смеха и короткого задушевного диалога ни о чем и обо всем сразу перед тем, как начать мыть посуду. До этого момента такого тяжелого настроения у него не было. Даже когда они с мамой переезжали сюда, он не слишком переживал. Может быть, сейчас это чувство было сильнее из-за того, что он думал не о своей жизни, а о чьей-то? Но тогда все равно возникает вопрос: о маме он тоже так сильно не думал, так почему же сейчас все мысли сконцентрированы на Чонсу и его расставании?       Чувство усилилось, когда Джисок лег спать. Хотя странно говорить, что он лег спать: заснул он только под утро, а до этого все перекатывался с одного бока на другой, смотрел на потолок, разглядывал узор наволочки и делал много чего другого, кроме самого сна. А все из-за глупого беспокойства (хотя бы не из-за того, где находился Чонсу, который все же прислал короткое сообщение) и пяти стадий принятия неизбежного. Джисок к четырем часам утра проплакался, открывая рот в немом крике, вытирая мокрые щеки и наверняка воспаленные от слез глаза уголком одеяла. Стало гораздо легче, но в груди все еще оставалась глухая тревога.       То, что он успел принять за эту ночь, и неопределенность будущего все равно пугали – по-настоящему, до дрожи.

23

      «Забри еня»       Темный угол комнаты озарил свет от телефона, стоящего на зарядке. Чонсу, услышав щелчок уведомления, слегка устало потер глаза, слипавшиеся от долгой работы за ноутбуком, и подошел к кровати, чтобы посмотреть, кто ему и что прислал. Хотя ответ он уже знал: так поздно ночью ему написать только один человек и только по одной причине.       Джисок ни в какую не хотел идти на сбор их студенческого клуба по интересам (иными словами, пьянку) и ныл об этом и текстовыми сообщениями, и голосовыми, и в реальности в комнате Чонсу в подушку несколько дней подряд, чем изрядно того достал. Но поделать Чонсу ничего не мог, потому что Джисок сам решил проявить немного активности и завести новых друзей в университете. Полтора года академического отпуска сильно отгородили его от «молодежи», как он называл других студентов, а с прошлыми приятелями, которые были у него еще на первом курсе, он потерял всякую нить еще после первого семестра, когда поменялись дисциплины. Во втором семестре огонь в глазах заметно угас, поэтому и активного поиска знакомых он не проводил. Необходимость была ясна, но поныть об этом все равно надо было, особенно таким благодарным ушам, которые не выгонят и просто будут немного осуждающе смотреть за порчу чистого постельного белья.       В ночь перед этим очень важным и нежелаемым днем для Джисока (и автоматически Чонсу, потому что чужие вопли уже давно стояли поперек горла) Чонсу проснулся от вибрации телефона рядом с головой и за секунду запланировал убийство человека, который ему позвонил в три часа ночи. Опять же он знал, кого надо убивать, потому что звонки в это время принять он мог только от семьи и одного назойливого и громкого человека. Другие люди (то есть их общий друг) имели хоть какие-то рамки приличия и сначала писали. В следующую секунду беспокойное сердце парня придумало самые мрачные сцены драк, погони с ножом и чего-нибудь похуже и пострашнее, потому что Джисок в такое время мог позвонить только если что-то случилось. Чонсу с некоторой тревогой потянул зеленый кружок и промычал что-то в динамик.       – Чонсу, Чонсу, я гений, слушай… – начал Джисок слишком озорно и весело для того, кто, предполагаемо, лежал в ванной, полной крови. К его счастью, он был в своей кровати далеко от того, кому звонил.       – Джисок, три ночи, ты совсем с ума сошел? – прохрипел Чонсу, ложась обратно на подушку с телефоном на ухе и закрывая глаза. Его друг, конечно, дорогой и горячо любимый, но он хотел бы поспать после пятичасового конспектирования сложной книги по его специальности. – Зачем ты мне звонишь, если я мог тебя утром спокойно послушать?       – Я утром забуду, а так ты все сейчас узнаешь и оценишь. Желательно еще помочь. Ну скажи, гениальный план я тебе сейчас расскажу.       – Я тебя хочу убить, – опять прервал его Чонсу.       – Я тебя тоже очень люблю, – Джисок уже настолько привык к таким ночным фразам, что даже не обращал внимания на мнимые угрозы. – Так вот, не перебивай, иначе точно забуду. Я хочу, чтобы ты меня забрал завтра. Сто процентов там будет алкоголь и глава клуба, а ты уже знаешь по слухам от меня, как он всех умело спаивает. Я собираюсь спокойненько слинять оттуда. Напишу тебе через час сообщение, притворюсь, что я вообще алкоголь не переношу и уже пьяный вусмерть, а ты быстренько дойдешь, заберешь и спасешь меня. Ну хороший план, скажи?       – Джисок, он был бы лучшим, если бы я его услышал завтра утром, – Чонсу продолжал жаловаться, еле различимо бормоча в динамик. Казалось, что еще немного и он снова уснет. – Почему ты не мог мне просто написать? Я же все равно бы прочитал…       – Ты не отвечал мне уже десять минут, поэтому я и позвонил. Ну прикольный план, да? Ты меня заберешь?       – Иди к черту. Я спать.       – Это да?       – Тебя спасает только то, что я очень хочу спать. Пока, – сбросил звонок Чонсу, бросив после телефон куда-то рядом и укутавшись в тонкую простыню.       В обед, когда они встретились в университете, Джисок не отлипал от него ни на секунду и уговаривал помочь, поэтому Чонсу ничего не осталось, кроме как согласиться и ждать сообщения. По этой причине он поставил телефон на зарядку и включил звук после своего прихода домой, хотя до этого уже лет пять он держал его максимум на вибрации. Привычная спокойная подготовка к следующим занятиям заменилась на беспокойную с параллельными размышлениями о том, как он дошел с другом до такой жизни и когда уже закончатся групповые проекты.       И вот одиннадцать вечера, непонятное кривое сообщение и усталость уже только от того, что надо возвращаться к университету, потому что их глава решил не ходить слишком далеко для их «приличного сбора». Снова что-то надевать, чтобы не стало слишком жарко или холодно, потом платить за проезд, трястись в автобусе и идти до их ресторанчика, в котором практически всех студентов уже давно все знали, даже если и не по именам. Чонсу вздохнул уже у входной двери и тихо вышел, чтобы не потревожить сон родителей.       Музыка в наушнике звучала громче привычного из-за тихих улиц, но даже так она не перебивала его продолжающиеся еще с обеда мысли о своей жизни. Быть влюбленным почти три года в одного человека… Это самая долгая его влюбленность в кого-то. А еще единственная, о которой он никому не говорил, хотя в школе о каждой понравившейся девочке он говорил Джисоку. Еще Чонсу мог сказать что-то маме, например, о том, что его бросили, но не очень часто. А сейчас он не мог поделиться с этим ни с кем. В теории, конечно, мама его бы спокойно выслушала, хоть и удивилась бы такому признанию, обняла и сказала, что ничего страшного нет, но шанс, что его отвергнут она и вся семья, все равно оставался. Про Джисока даже заикаться было нельзя.       Еще в армии Чонсу задумался, когда именно появились его чувства. Что он влюблен, понял только тогда, когда через месяц после ухода Джисока стало слишком одиноко. Сначала все благополучно сваливалось на то, что просто сократилось общение и было непривычно быть вот так, без близкого друга. Через некоторое время стало слишком подозрительно. Еще через некоторое время до Чонсу наконец дошло, в чем была проблема его непонятного чувства, которое не исчезло даже тогда, когда он наконец встретился с ним во время одной из первых увольнительных. Ту грусть в сердце и странное напряжение в животе он ни с чем не мог спутать, особенно если учитывать, что испытывал его уже несколько раз в своей жизни.       Как раз после этого почти внезапного осознания Чонсу решил пойти вслед за другом в армию досрочно. Тогда он посмеивался, что один ушел из-за усталости и намерения сделать передышку в учебе, а другой из-за замешательства и, возможно, скрытого даже для самого себя желания избавиться от этих чувств. Родители тогда вопрошали, из-за чего их сын ходил слишком воодушевленный и загадочный, хотя ничего радостного на ближайшие два года его жизни они не видели.       И вот, прошло полтора года армии, прошла учеба, а Чонсу так и не продвинулся в исследовании своей влюбленности. Более того, он не только не избавился от нее, но и лишь недавно пришел к выводу, что это уже любовь, причем довольно-таки сильная. Не помогло ему справиться со всем этим время, как и редкие возможности увидеть свой предмет воздыхания, не помогли частые думы о том, что происходит с ним и чего можно ожидать, не помогло ничего. Разве что Чонсу понял: все началось еще в школе. Хотя крошечным продвижением можно было считать то, что он осознавал, что некоторые действия в пользу Джисока были мотивированы как раз этой любовью. Добавлялось и то, что иногда парень вспоминал один единственный день, когда Джисок уже стоял рядом со входом в свою часть и прощался со всеми. Перед остальными он вел себя как всегда весело, немного как клоун, но только перед Чонсу его смех был какой-то нервный, глаза порой бегали, а действия были дерганными. Возможно, конечно, он это уже в своей памяти изворотил, чтобы ему это было удобно, но выглядело это странно и в какой-то мере подозрительно. Особенно на фоне того, как он за год до этого либо ходил слишком задумчивый, либо отжигал так, будто это его последний день в жизни. Как-то раз Чонсу даже испугался за него, когда он пропал на неделю где-то у родственников, сообщив о своем маленьком путешествии сообщением прямо из поезда.       Добрался Чонсу до забегаловки незаметно для самого себя. Он не помнил ни того, как дошел до остановки, ни автобуса, на котором приехал, ни дороги от остановки до этого ресторанчика. Не остался в его памяти даже громкий фоновый шум в виде любимой музыки, которую сам же добавлял в очередь. Чонсу остановился рядом со входом, неспеша убрал наушники в коробочку и утомленно провел ладонями по лицу, будто пытался пробудиться от крепкого сна.       Найти в зале друга, усиленно пытающегося притворяться пьяным телом, которое ничего не видит, не слышит и ни на что не реагирует, не составило большого труда – их группа была самой громкой в заведении, если даже не на улице, а Джисок был единственным человеком, лежащим на стуле. Его поза плоской долины – так он называл фирменное разваливание на стуле – всегда поражала Чонсу, но больше удивляло его то, что после такого сидения парень еще неделю жаловался на боли в спине, не осознавая очевидную причину. С другой стороны, если ему было удобно в моменте, то что можно было поделать?       – Добрый вечер, я пришел за Джисоком. Можно его забрать? – тихо обратился Чонсу к стоящему молодому человеку, из-за чего тот дернулся и чуть не пролил своего «ерша». – Простите, что напугал.       – Доброго вечера, а вы ему, собственно, кто? – ответил глава, поставив на стол стакан. От него ужасно несло алкоголем, от чего дрогнул уже Чонсу, стоящий слишком близко к нему. Очень хотелось прикрыть нос. – Я этого ребенка не отдам какому-то проходимцу, вдруг потом найдут в лесу его скелет? Нет, нет, нет, не отдам.       – Он мне сам сообщение отправил, – Чонсу достал телефон и быстро нашел диалог с тем самым кривым сообщением. В душе он надеялся, что другие, в которых Джисок жаловался на мирскую несправедливость, глава не заметит. – Вот, пожалуйста. Теперь я могу его забрать?       – Чонсу-у-у, ты дей-действительно пришел за мной, – еле произнес Джисок, «пробуждаясь» от своей пьяной дремоты. Чонсу с трудом понял его из-за того, что юноша проглотил половину звуков. Слишком переигрывал. – Забери меня к себе…       Глава принялся разглядывать чужие сообщения, смешно сузив глаза. Видимо, он настолько много уже успел выпить, что даже не мог сфокусироваться на ровных линиях предложений. Он даже что-то бормотал себе под нос, наверняка реплики из переписки. Удивительно, что Чонсу его понимал – речь почти ничем не отличалась от попыток игры Джисока. Может быть, разве что этот говорил громче, чем Джисок.       – Ладно, до свидания, – отмахнулся он и вернулся к своему веселью.       Для правдивости Чонсу поднял вялое тело Джисока, закинул его руку себе на плечо и повел так до выхода. Вслед какая-то девушка, которая сидела рядом, крикнула, чтобы потом парень отчитался о том, как все прошло. Чонсу не был уверен, что адресат услышал ее слова, как и не был уверен в том, что имелось в виду – то ли путь до дома, то ли что-то иное. Но решил потом все же попросить его написать. Либо, на крайний случай, сделать это самим – все равно пароли друг друга они знали уже давно.       Скрывшись за углом, Джисок «ожил» и стал идти уже нормально сам. Он поправил одежду, чтобы не выглядеть чересчур бездомным, поблагодарил нарочито вежливо за помощь и, засмеявшись с этого, повел Чонсу в круглосуточный без всякого объяснения причины, просто взяв его под локоть. Все-таки неполный стакан пива повлиял на него – другой причины для большей, чем обычно, развязности Чонсу не видел.       В магазине, пританцовывая под популярную в последнее время песню, парень взял только две банки колы и две упаковки какого-то фруктового льда, заставив Чонсу за все заплатить. Все также идущий под локоть Чонсу возмущался про себя за такую наглость, не поспевал за неожиданно энергичным Джисоком и трижды чуть не упал на тротуар из-за того, как сильно его тянули. К жалобам в голове на неожиданную трату в магазине добавились и вполне реальные упреки в адрес Джисока. Выругавшись на него, Чонсу попросил немного сбавить скорость и хотя бы объяснить, куда его ведут. Он не понимал, где они находятся, потому что остановку, с которой они бы поехали обратно домой (конечно, к Чонсу), они прошли. Но спрашивать оказалось бесполезно, потому что ответ был стандартным:       – Сейчас узнаешь, там круто.       Шли они, по ощущениям Чонсу, километра два, но по времени путь занял не больше десяти минут. Вокруг были жилые дома, уличные фонари с теплым желтым светом и тишина, а перед ними оказалась маленькая детская площадка с песочницей, украшенной яркими, но уже грязными, цветами, несколькими горками и двумя качелями на цепочке. Джисок наконец отпустил и чуть ли не побежал к этим самым качелям со всей своей провизией в маленьком целлофановом пакете. На его фоне еле передвигающий ноги Чонсу выглядел действительно изнеможенным, но при этом он тоже пошел в ту сторону и сел рядом. Они молча сидели и смотрели кто куда: один сверлил взглядом банку, когда резковато открыл ее, другой высматривал звезды в темном небе, слегка раскачиваясь, но держа ноги на земле. Причина, по которой его привели сюда, все еще была ему неясна, а площадка выглядела знакомо. Чонсу все никак не мог понять почему.       Минут через десять почти ничего не поменялось – только банку с оторванным колечком в руках Джисока сменила пачка мороженого, на удивление почти не растаявшего за время их пути. Лишь когда он с горем пополам открыл упаковку, Джисок спокойно стал смотреть на песок под ним, хотя нога, которой он копал ямку, выдавала в нем непонятно откуда взявшуюся нервозность. Чонсу не особо обращал на это внимание, продолжая так же разглядывать небо и одинокие блеклые звезды. Он прокручивал в голове последние события в своей памяти, чтобы понять, что это за место, и параллельно думал о странном поведении друга. Оно немного походило на то, как тот вел себя на первом курсе. Возможно, с ним снова случилось что-то, из-за чего он стал так себя вести.       Повернулся и посмотрел на юношу Чонсу только тогда, когда ощутил на себе прожигающий взгляд. Тогда пришлось и отвлечься от звезд, и вынырнуть из океана мыслей. Джисок, будто предчувствуя это действие, отвернулся за секунду до этого и зачем-то прикрыл глаза.       – Зачем ты на меня смотрел сейчас? – все равно спросил Чонсу и протянул руку, чтобы ему дали колу, купленную за его же деньги. Когда в ладонь аккуратно вложили поломанную пустую банку, он возмутился, слегка ударив: – Нормальную дай.       – Какой ты грубиян все-таки, ужас. Я тебя таким не воспитывал, – театрально ответил ему Джисок, тыльной стороной ладони приложившись ко лбу. Побыв так пару секунд, он открыл глаза и полез доставать другую в сильно шуршащем пакете.       – Ты меня не воспитывал, не надо мне тут. Просто колу, пожалуйста, – Чонсу подвигал пальцами, подгоняя его. – Спасибо.       Получив наконец заветную банку, Чонсу вернулся в прошлое состояние, открыл крышку и отпил. Он поморщился недолго на лопающиеся перед носом пузыри, после чего отвел руку и продолжил раскачиваться на качеле. На каждое движение она поскрипывала, и Чонсу надеялся, что местные не выйдут к ним с просьбой уйти или хотя бы вести себя потише.       Через время всматриваться в небо надоело, и его новой целью стала дорога, на которой редко проезжали какие-то машины, издалека похожие на такси. При виде третьей Чонсу вспомнил, что ответа на свой вопрос так и не услышал – хотя, возможно, он и не требовался. Но подоставать в ответ все равно хотелось.       – Так зачем ты пялился на меня?       – Просто. Нельзя теперь? – Джисок стал копать яму с удвоенной силой. Фруктовый лед он уже успел доесть, от чего Чонсу почувствовал фантомную боль в районе челюсти. Делать больше, видимо, было нечего.       – Можно. Что-то случилось? – прямо спросил Чонсу.       Джисок замолчал, не зная, что ему отвечать. Вроде как и случилось, и очень давно, но все равно признаваться в этом не хотелось. Еще и девушка, с которой они рядом сидели в ресторанчике, открыла ему свои чувства прямо на перемене перед последней парой. Ощущение того, что он был не в своей тарелке, не покидало его все то время, что они были рядом за одним столом, а все из-за отказа. Он не объяснил ей то, почему она ему не нравится, но все равно она каким-то образом все поняла, а после заговорила с ним шепотом о его настоящей любви. Добила Джисока ее последняя фраза, крутившаяся в голове все это время.       – Она мне призналась сегодня. Девушка, которая со мной рядом сидела. Видел?       Он все-таки сказал, но все равно опустил голову и убрал полуфальшивую улыбку, которую Чонсу видел на нем целый день. Ее заменило сложное выражение лица, которое в профиль он разглядеть толком не мог. Но одно понимал точно – Джисок стал слишком напряженным, прямо как тогда, перед армией. Именно этот образ всплыл у него в голове.       – А ты что? Она вроде неплохая, даже попросила тебя отписаться потом. Слышал?       – Я ничего. Сказал, что она мне не нравится, – Джисок немного подумал и добавил: – Ну, я про то… что не в том смысле, что она мне противна, а что я не вижу в ней девушку.       Он запереживал еще сильнее, из-за чего и речь стала заметно более запутанной. Чонсу снова заметил, но в этот раз не придал особого значения, вернув свой взгляд на дорогу.       – Понятно, – немного равнодушно он ответил. – Ну ладно. Хочешь, сходим завтра куда-нибудь, м?       – Не знаю.       Неуверенностью от Джисока несло за версту. Было очевидно, что он упорно думал над чем-то и хотел что-то сказать или сделать, но что? Он только усердно возил краем своих кроссовок по земле, а это говорило Чонсу о его мыслях чуть больше, чем ничего.       – Чонсу, что лучше: любить или быть любимым? – неожиданно выпалил Джисок спустя несколько минут, когда шахтерские работы ему надоели.       – Что бы я хотел? – теперь задумался и Чонсу. Спустя время, которое он себе дал для усиленных дум, он ответил: – Я бы хотел быть любимым, наверно.       – Почему?       – Не знаю, если честно. Я слишком многих любил и люблю сейчас, возможно, поэтому хочу почувствовать, что меня тоже любят. Ну, кроме мамы и папы.       Настало молчание. Резкую звенящую тишину перебила только ворона, каркнувшая где-то позади. Это снова что-то напомнило.       Когда слишком долго никто ничего не говорил, Чонсу уже было открыл рот, чтобы спросить в ответ, но его опередили:       – Так я тебя люблю.       Он хмыкнул и легонько хлопнул Джисока по плечу.       – Дурак, я про романтическую любовь.       Опять возникла тишина. За это долгое время Чонсу думал, что несмотря на смысл и очевидную дружескую поддержку, было приятно получить такое признание. О любви к нему говорили только родители и пару раз бывшая девушка. Хотя ее нельзя было считать – то расставание все еще заставляло время от времени грустить.       Позже Чонсу повернул голову и заметил, как Джисок смотрел прямо ему в глаза. В этот раз он не отвел свои, даже когда посмотрели на него в ответ. В свете фонаря рядом с ними было едва видно, как щеки заалели, но это было явно не от выпитого пива, которое уже, возможно, выветрилось.       – Так я тебя люблю, – повторил Джисок тем же голосом, не отрывая взгляда.       Послышался последний скрип качели – и снова тишина. Теперь на площадке сидели уже два юноши, красные, как переспевшие помидоры на прилавке, и долго смотрели друг на друга, как дураки. Они молча рассматривали друг друга, будто познакомились только что. Чонсу глуповато приоткрыл рот и захлопал глазами, словно он аквариумная рыбка, случайно упавшая на ковер. Джисок же начал теребить цепочки в руках, от которых потом оставался едкий металлический запах. Если бы фонарь было прямо над ними, то Чонсу бы точно это определил, но при имеющемся освещении только догадывался о природе блеска в уголках чужих глаз. Их двоих, казалось, не смущал поднявшийся ветер и запах влаги в воздухе, извещающие о приближающемся дожде.       Вот так странно и глупо закончились их двадцать три года дружбы. Вот так глупо и странно закончились четыре года ночных переживаний, слез и безответной влюбленности в своего друга.