Букет для расставания

26

      Если бы кто-то сказал им, еще глуповатым подросткам, что они будут стоять в какой-то подворотне у дома одного из них и целоваться по своей воле, они бы рассмеялись этому человеку прямо в лицо. Точнее, рассмеялся бы Джисок, попутно говоря о том, как это безумно и нереально. Чонсу бы скрючил самую страшную гримасу отвращения, какая у него только есть, и покрутил пальцем у виска, намекая на странный юмор у человека. Однако вот они, повзрослевшие, стояли в какой-то подворотне у дома Джисока и неприлично долго целовались. Глаза обоих были закрыты от удовольствия, ладони сжимали одежду, нежно зарывались в волосы, ласково поглаживали щеку. Тихое, немного напряженное дыхание под ухом не раздражало, наоборот, почему-то успокаивало. В груди разливалось тепло и бесконечная любовь. О страсти они даже и не думали – слишком много уже между ними прошло.       В тот вечер они гуляли по городу, наслаждались всеми цветущими деревьями, встречавшимися им на пути, и уже возвращались по домам. Чонсу даже предложил проводить Джисока, хотя было видно, как он устал на работе за неделю. Он сам говорил, как хотел только лечь на широкую мягкую кровать в своей съемной квартире и уснуть минимум до обеда, но при этом все равно пошел в противоположную от своего дома сторону.       Чонсу начал снимать простую двухкомнатную квартирку относительно недавно. Родители не только нашли ему подходящий вариант (не без все тех же знакомых папы Чонсу), но и помогали первое время с деньгами, пока сын занимался поиском работы и ходил на собеседования в различные компании. Они радовались, что у него новый этап жизни, и немного грустили, что он уезжает из их милого, теплого родительского гнезда. Чонсу тоже радовался, особенно из-за того, что больше не будет ощущать себя лишним – хотя объективных причин на то не было – и доставлять родителям неудобства.       Последнее, что Джисок помнил за вечер, так это их шуточный спор, какая из песен My Chemical Romance на самом деле про домашнее насилие. Он настаивал, что в песне, где одни из строк буквально посвящены каким-то фотографиям, сделанным парнем, и прыжку со второго этажа, наверняка есть на это отсылка. Чонсу же убеждал, что такой песни нет и тема насилия все же просто была фоновой для всего альбома. Аргументы каждой из сторон были довольно серьезными, однако некоторые прохожие и жильцы ближайших домов этого наверняка не оценили: Джисок лишь иногда замечал взгляды с небольшим осуждением в их сторону и начинал тогда говорить тише. Через десять минут его привычная громкость возвращалась.       Как они дошли до того, что Джисок прижимал Чонсу к шершавой стене прямо за мусоркой, скрывавшей большую часть их тел, он не знал. Он не помнил и того, кто из них двоих вообще предложил – или потянул – свернуть в этот переулок. Даже причины такого очень смелого поведения он не нашел – оба мечтали только об отдыхе где-нибудь далеко от всех длинных отчетов и нудных занятий.       Оторвались два парня друг от друга только тогда, когда где-то на улице рядом с ними упал пакет, стукнув стеклянными бутылками, а затем послышался звук женских каблучков, спешащих, видимо, откуда-то убежать. Тогда Джисок буквально отлетел от Чонсу, сталкиваясь спиной со стеной напротив, и выпучил глаза, осматриваясь вокруг. Никакой девушки и никакого пакета парень не увидел ни на светлом выходе из проулка, ни в его темноте. И Чонсу, тоже решивший найти виновников, ничего не заметил. Когда они взглянули друг на друга, оба резко зашлись в громком смехе, на который наверняка начала бы жаловаться какая-нибудь бабушка. На их благо, вокруг были только магазины и кофейни.       – Я капец испугался, что нас кто-то заметил, – сквозь собственные звуки умирающей чайки произнес Джисок, опираясь на колени.       Чонсу на это только беспорядочно закивал, садясь на корточки от слабости в ногах. Он даже не знал, от смеха его покинули силы или от испуга.       – Но при этом мы буквально стояли на виду, какого черта, – откашлявшись, хрипловатым голосом добавил он.       Отдышавшись, Чонсу и Джисок успокоились и уже хотели подниматься, как встретились глазами. На лице одного из них проступила милая улыбка, однако второй беспричинно рассмеялся, из-за чего за ним повторил и другой. Этот порочный круг был бесконечным.       Они еще немного постояли так, хохоча на любой взгляд друг на друга, как подростки в пубертате, и собрались наконец выходить к остальным людям в мир. Однако их ускорил шум рвущегося мусорного пакета из темноты, который позднее, при свете фонаря у самого выхода, оказался от бездомной кошки, напуганной не меньше, чем они. Тогда они еле сдержали свой смех, рвущийся на волю. Подворотня считалась отдельным миром, где можно было творить все, а вот яркая улица, полная взрослых, ответственных людей, которые осуждающе смотрят и шикают на все, что выходит за рамки нормы, – это другое.       – Слушай, – резко привлек внимание Джисок, – я вот тут подумал…       – Ого, ты и такое умеешь? – поддразнил его Чонсу, сразу отойдя на шаг. Но даже опыт общения с ним не помог избежать шлепку по бедру.       – Иди ты. Не перебивай, – наигранно рассердился Джисок, после чего сразу вернул свой привычный задорный тон. – Так вот. Как же все-таки повезло кому-то, что я научил тебя целоваться так круто, а?       Изначально Чонсу скривился так, будто съел самый кислый в мире лимон, и захотел ударить в ответ на такую глупость, но позднее отвращение сменилось на недоумение. Джисок, идущий зачем-то как балерина с поднятыми руками, этого не заметил. Наверняка еще и из-за того, что кружился вокруг своей оси и старался не упасть и ни в кого не влететь.       – Ну вообще-то ты у меня первый, – признался Чонсу, не меняясь в лице.       – Ой, да прям, что ты гонишь? Ты тоже первый, но могли же быть и другие до того, как мы начали встречаться, – уже возмутился парень, из-за чего между бровями пролегла глубокая полоса.       – Не гоню, вообще-то. Я про то, что никого не было до тебя. Мой первый поцелуй был с тобой, – Чонсу отзеркалил чужое выражение лица с различием в том, что у него было непонимание, а не недовольство.       – Так и у меня так же!       Чонсу сделал небольшую паузу, остановившись у единственной на улице мусорки рядом с каким-то магазином, где витрины закрывали плакаты, кричащие об огромных скидках. У них двоих, видимо, была какая-то особая любовь к мусоркам, раз так часто находились возле них. Цветы, высаженные вокруг них, конечно же, всегда игнорировались, если только это не были какие-то особые растения. Обдумав все с достаточно хмурым лицом, Чонсу понятливо замычал через несколько минут.       – Ты меня не понял, – произнес он наконец под дурашливую музыку про лифты, игравшую в магазине. – У меня, кроме тебя, никого не было. Вообще. Первый поцелуй был в двадцать четыре года, – сознаваться Чонсу в этом было немного стыдно, но такова была жизнь. Однако в ту же секунду стыд превратился опять в недоумение: – Стоп. Ты реально считаешь, что первый поцелуй – это первый контакт с губами?       Теперь настала очередь Джисока перенимать чужое выражение лица.       – Да… А ты нет? – протягивая все гласные, спросил он.       – Нет, конечно. Это же странно!       Возможно, это была их судьба на этот день – спорить обо всем. Возможно, был виноват в их шуточных обсуждениях гороскоп, крутящийся каждые пять минут в метро. Возможно, просто они такие по натуре любители бессмысленных размышлений. Правильный ответ знал только Бог. Но измученным кассирам, вынужденным слушать их бредни даже через стекло, он был нужен так же, как собаке пятая нога. И они были бесконечно рады, когда два возмутителя их спокойствия наконец ушли, продолжая разговаривать где-то вдалеке.       Оставшуюся дорогу Джисок безуспешно пытался убедить Чонсу, что первым поцелуем может быть только первое касание, все остальное не могло даже рассматриваться как первое. Чонсу же только удивлялся его аргументам, которые хоть и звучали убедительно, но не всегда могли работать в реальности. Он не понимал, почему, по мнению Джисока, человек сам не мог определять, что считать первым. Его доказательства, конечно, сразу же подвергались критике. Удивительно, как они еще не перессорились, повышая на каждом предложении голос.       Подойдя наконец к подъезду, они встали у самых дверей, продолжая спорить. Чонсу уже потерял всякую надежду донести свою мысль, поэтому решил зайти с другого пути:       – Хорошо, хорошо. Представим, что меня мама в пять лет хотела поцеловать в щеку, но я дернулся от чего-то, и она чмокнула меня в губы. По твоему, мой первый поцелуй был с мамой в пять лет?       Джисок вытянул губы и нахмурился, обдумывая сказанное. Он не думал так сильно даже над выбором университета и специальности, но такие разговоры заставляли размышлять о том, что необходимо сказать. Хотя на самом деле он думал не над реальным ответом, а над тем, как можно пошутить над приведенной аналогией.       – Никогда бы не подумал, – начал он нарочито серьезно. Чонсу, подозревающий дальнейшую реплику, заранее закатил глаза и шумно вздохнул. – Что у вас такое могло быть. Никогда бы о тебе такого не подумал, да…. Хотя это дело ваше, семейное.       За глупую шутку Джисоку прилетел слабый шлепок по голове, но он только с этого заливисто посмеялся.       – Какой ты все-таки придурок, – еще раз вздохнул Чонсу, сдерживая вырывающийся наружу смех.       – Разве тебе это не нравится? – ехидно улыбнувшись и закинув руку на чужое плечо, спросил Джисок. Даже глаза говорили о том, насколько он сейчас был серьезен.       – Да. Проблема в том, что я все-таки встречаюсь с придурком, – то ли равнодушно, то ли расстроенно ответил Чонсу, опять отступив. В этот раз уже два шага его спасли, из-за чего он победно рассмеялся.       – Иди ты к черту, – демонстративно обидевшись не только на слова, парень отвернулся и пошел к дверям. – Не зайдешь?       Чонсу немного подумал, но, сославшись на усталость, все же отказался. Джисок только понимающе улыбнулся и ладонью позвал подойти, не говоря ничего более. Чонсу что-то заподозрил, заметив хитрое выражение на его лице, но все равно приблизился. Помимо этого смущало еще и то, что парень спрятал руки за спиной, раскачиваясь из стороны в сторону, – верный признак того, что он что-то задумал. Даже руки в карманах легкой куртки, куда он однажды спрятал игрушечных лягушек и пауков, а потом ими напугал Чонсу, не были так подозрительны, хотя должно быть наоборот. Но Джисок, на удивление, не сделал ничего противозаконного, только сложил руки в виде рупора и шепотом, будто это какой-то секрет, попросил Чонсу написать, как доедет домой.       Чонсу на это только хмыкнул и снова отошел, собираясь уходить. В его взгляде явно читался вопрос, почему Джисоку надо было именно так это сказать, но он остался неозвученным. С другой стороны, за столько лет Чонсу уже мог привыкнуть к тому, что эта маленькая собачка, которая опять своей ладонью его подзывала, не могла вести себя как-то иначе. Ситуации, в которых Джисок вел себя действительно серьезно, а не как клоун с маской взрослого, ответственного человека, можно было пересчитать по пальцам. Но даже в некоторых из них он мог шутить, чтобы хоть немного разбавить чужую хмурость; правда, шутки были скорее вынужденными и вымученными, чем легкими и естественными.       Когда Джисок снова поманил рукой, Чонсу хихикнул и сделал шаг, не боясь за свою сохранность. Если он не сделал ничего в первый раз, то и в этот ничего быть не должно. Но получилось наоборот – ладони снова сложились, закрывая ото всех то, что происходило внутри них, а затем мокрый язык лизнул ухо Чонсу. В этот раз парень отлетел от отвращения к кусту форзиции, и остановили его падение только перила. А Джисока от потока мата спасла добродушная бабушка-соседка с первого этажа, вышедшая как раз в этот момент из подъезда. Завидев двух парней, один из которых согнулся от беззвучного смеха, она с милой улыбкой цокнула.       – Ох, молодые вы, все дурачитесь тут, – пролепетала она, когда оба юноши поклонились в приветствии. – А пора бы уже задуматься о будущем, жен найти. Время пролетит, моргнуть не успеете.       Чонсу, приведя себя в порядок быстрее, чем Джисок, по-прежнему находящийся в непонятном положении и качающийся на каждом вдохе, снова поклонился. Бабушка же, не замечая ничего вокруг, удалялась от дома и продолжала свои размышления о новом поколении и их перспективах.       Когда Джисок наконец перестал смеяться, они неловко попрощались, помахав пару раз руками и одинаково по-глупому улыбнувшись. Забавно, что даже спустя почти три года отношений они могли вести себя так, будто они дети в детском саду и ухаживали за своими невестами. И это порой происходило в те же дни, когда они кутили до утра в популярном клубе, а потом продолжали свои «взрослые» дела в квартире Чонсу. Или же в дни, когда оба уставали до такой степени, что даже не хотели есть, а потому просто лежали чуть ли не друг на друге во время просмотра какого-нибудь фильма и спали. Или когда планировали до самых мелочей свое первое маленькое путешествие на время каникул, которое все равно пошло не так, как они хотели – а всему виной сильная жара и неумение определять, в нужную ли сторону поедет их автобус.       Провожать глазами уходящую фигуру Чонсу, спрятавшись за входной дверью, Джисоку всегда почему-то нравилось, несмотря на то, что становилось немного грустно. Возможно, из-за того, что сразу становилась видна крепкая спина, на которой в детстве он иногда катался. Возможно, из-за того, что каждый раз Чонсу оборачивался где-то в конце дорожки и забавно улыбался, пряча радужки глаз. Возможно, из-за того, что Джисок знал, что через пару минут ему пришлют веселую фотографию какого-нибудь куста или ночного неба, смешную шутку или просто будут написывать какую-то бессмыслицу, а завтра они наверняка опять встретятся. Хотя после того, как Чонсу нашел работу, они стали меньше видеться вживую, так что это «завтра» могло быть и действительно завтра, и послезавтра, и в субботу через неделю. Все зависело и от загруженности Чонсу, и от занятий Джисока, которые уже через несколько месяцев должны были кончиться.       Получив свою прощальную забавную улыбку, еле видимую за деревьями, на которых проклевывались первые зеленые листочки, Джисок окончательно скрылся за дверью и побрел в квартиру, где наверняка уже ждала мама. Почему-то в этот день ему захотелось прогуляться еще и в подъезде, поднявшись по лестнице. Не смущало его и то, что через время ему могло стать тяжело. С другой стороны, если идти медленно и рассказывать невидимым слушателям у себя в голове о своем дне, о своих эмоциях или просто рассуждать на псевдофилософские темы, можно было вполне спокойно дойти до нужной двери и не умереть. Такие разговоры скрашивали и одинокие походы в университет, как, например, в понедельник, когда он думал, есть ли душа у камней.       Но в этот раз он думал о том, что для других они были похожи не на влюбленных встречающихся дурачков, а на дурачков-лучших друзей, которые шутят друг над другом почти все свое время и просто веселятся каждый день. Конечно, за исключением таких случаев, как неожиданное приятное времяпрепровождение в компании ароматного мусорного бака, не менее освежающих мусорных мешков у стены прямо под табличкой «не оставлять мешки» и бездомного кота, решившего их напугать. Но это бывало крайне редко. Гораздо чаще они так «не по-дружески» себя вели в первые годы, хоть и пытались сдерживать все свои порывы, скрывая от посторонних глаз и оставляя их только для себя в запертых комнатах и пустых квартирах. Пару раз на каких-нибудь посиделках друзья и знакомые спрашивали, зачем Джисок и Чонсу держат руки друг друга или сидят как-то слишком близко, но тогда все списывали на то, что парни с детства так себя вели, а потому к этому привыкли. Вопросов после этого почти ни у кого не возникало.       Дом встретил Джисока непривычной тишиной. Свет горел только на кухне, в коридоре была раскидана обувь, в которой мама ходила сегодня на работу, а на стульчике брошена сумка. Громко сказав о своем приходе, Джисок озадачился – никто не отозвался, хотя мама могла услышать его крик даже через дверь в дальнем углу комнаты, стоя где-нибудь на лестничном пролете – он в этом убедился, когда пришли результаты из университета, в который он хотел попасть.       Когда он снял свои кроссовки и приблизился к кухне, стал слышен стук ножа о пластиковую доску. Это тоже показалось странным – от скуки женщина практически всегда включала себе либо какую-то музыку, либо какой-нибудь фильм. Сейчас же не было ничего. Даже наушников в ее ушах он не заметил.       – Мам, я пришел, – тихо прошептал на ухо Джисок, приобняв маму со спины.       – О, – женщина вздрогнула от внезапных объятий, будто не ожидала прихода своего сына. – Привет.       К счастью, нож, который она держала, не упал на пол, поранив кого-либо, а стукнулся о доску. Однако поведение мамы, немного отстраненное, все еще напрягало. Джисок, слегка нахмурившись, встал рядом, поставил сковороду на плиту и налил немного масла, а когда она достаточно нагрелась, высыпал оставшийся с утра рис из рисоварки и принялся его обжаривать, изредка поглядывая маму. Она продолжала нарезать овощи то ли с каким-то испугом, то ли с непониманием, то ли всем вместе. От сложного выражения лица ее не избавили и повседневные вопросы от Джисока о прошедшем дне, о клиентах и коллегах, о погоде и планах на завтра. Хотя эти вопросы, наоборот, убедили в том, что что-то было не так, просто он еще не знал причины. Когда очередная затянувшаяся пауза и попытка переспросить уже не могли быть скинуты на чужую усталость, он все же задал вопрос напрямую:       – Что-то случилось?       Когда до женских ладоней дотронулись сыновьи, остановив нарезку определенно лишней моркови, глаза поднялись и забегали под пристальным взглядом Джисока. На лице более явно проступила тревога, а рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, но никакого ответа не последовало.       – Я же вижу, что что-то произошло. Что случилось, мам? – еще раз произнес Джисок, усадив женщину на стул.       – Ничего-ничего, – попыталась успокоить она, что заставило парня заволноваться еще сильнее. Мама редко говорила настолько быстро, что даже в таком коротком предложении проглатывала пару звуков. – Просто на работе завал, не переживай. Давай помогу тебе.       Она попыталась встать, но сильные руки усадили обратно и погладили ее по плечам.       – Отдыхай, я сам, – он тепло улыбнулся в попытке скрыть беспокойство и повернулся обратно к сковородке. – Уж пожарить рис я смогу.       – А почему Чонсу не зашел? – осторожно поинтересовалась женщина, все-таки подойдя к кухонному столу, где лежали недорезанные ломтики моркови. Пару из них она взяла себе, чтобы занять себя хоть чем-то.       – Он сказал, что устал, и пошел домой, а что? – практически буднично ответил Джисок. Но вспомнив, что он ничего не рассказывал еще о Чонсу, встрепенулся: – А откуда ты знаешь, что я был с ним?       Стоя спиной к женщине, Джисок чувствовал, как она внимательно его рассматривает, пока ищет ответ на такой, казалось бы, легкий вопрос. Он бы даже сказал, что ее взгляд был не внимательным, а прожигающим. Вкупе с повисшим молчанием это ощущалось некомфортно, будто он не должен был это спрашивать. Еще больше пугало то, что он слышал только детские голоса где-то на улице и шипение воды от овощей на сковороде, а не ее слова. Хотя хруст моркови немного рассеивал тревогу.       – Я вас видела, – наконец произнесла мама, почему-то тише обычного и слегка заикаясь. Джисок на этих словах застыл, оставив силиконовую лопатку висеть прямо над рисом. – Вы шли по другой стороне, так что я вас не окликнула. Да и вы о чем-то спорили, зачем мне надо было вам мешать?       Лопатка все-таки опустилась и начала помешивать содержимое сковороды. Джисок еле слышно выдохнул, но сердце продолжало биться быстрее обычного. Поворачиваться к столу, чтобы разложить приготовленный ужин, совершенно не хотелось, несмотря на то, что надо было уже убирать посуду с плиты – пара участков начали пригорать.       Они еще никому не говорили о том, что начали встречаться. Страх быть отвергнутыми родными пересиливал даже любовь, в которой они раньше не сомневались. Поэтому тему признания оба молча откладывали. Про друзей можно было даже и не заикаться: что Чонсу со своими несколькими ребятами из музыкальной школы, что Джисок со знакомыми из университета – оба не были уверены, как эти люди отнесутся. И ладно, если все эти люди просто перестанут общаться – значит, так надо. Хуже, если они расскажут остальным и начнут издеваться.       Но все же пара человек знали. Университетская подруга Джисока, которая ему призналась в двадцать три и которая уговорила его наконец признаться, и школьный друг их обоих. Но если девушка узнала все из первых уст через несколько дней, то вот парню они сказали чуть ли не через полгода, переживая все это время по поводу его реакции и мнения. И решились они только после того, как удостоверились, что ему будет на это все равно.       На самом деле, признание вышло очень забавным, если вспоминать об этом спустя время. Чонсу и Джисок, сидя на диване в темной комнате, сверлили взглядом окно чата, в котором были все трое, и думали о том, как лучше преподнести. Каждая формулировка рассматривалась по полчаса и заменялась другой, с которой происходило то же самое. К часу ночи из всего, что они придумали, осталось только банальное «Привет!» и какой-то глупый смайлик, который ни один из них не вставлял в свои сообщения. Почему они вообще решили именно написать и именно ночью, они уже не помнили. Джисок забыл и то, кто наконец все-таки выхватил телефон и отправил сообщение без каких-либо правок. Но воспоминания о том, как они оба испугались потери маленькой единички у сообщения и отсутствия всякого ответа на протяжении получаса как минимум, остались. Как и память о том, что потом они еще и подпрыгнули от резкого дверного звонка, продолжавшего звонить и звонить несколько минут с перерывами – человек со всей силы тарабанил дверь.       Тогда они одновременно и ожидали увидеть за дверью своего друга, и не ожидали его прихода в шлепанцах и пижаме под теплой длинной курткой. Особенно Чонсу и Джисока удивило то, что парень набросился на них с крепкими объятиями и стал кричать, какие они предатели, раз так долго об этом молчали. Он был так счастлив, будто встречаться начал он, а не его дорогие и любимые друзья. А на следующий день за долгие громкие крики и тяжелые прыжки от счастья Чонсу даже пришлось потом объясняться перед соседями, краснея на каждую их жалобу. Но зато с его души упал огромный камень, из-за чего Чонсу отчитали еще и за неуместную улыбку.       Тарелки слегка ударились о деревянную поверхность стола, зашумел металл столовых приборов. На улице дети продолжали верещать, играя в свои игры. Два человека сидели рядом и молча доедали свой ужин, иногда размыкая губы, только чтобы подуть на до сих пор горячую еду. После ответа мамы Джисок только многозначительно промычал, а в мыслях начался хаос. Сказанное ей практически ничем не пугало его – такое все-таки происходило раньше, так что она действительно могла просто пройти мимо них, когда они рассуждали о песне или о первом поцелуе. Пугало то, как именно она ответила – в последний раз такой голос он слышал, когда мама говорила ему о разводе. Даже о том, что она пойдет на похороны близкой коллеги, она говорила более спокойно. Еще и ее лицо – напряженное и задумчивое, с подергивающимися губами и бровями, будто она вела дебаты сама с собой – вызывало некоторые опасения. А последние ее слова прозвучали так, будто женщина оправдывалась перед собственным сыном, хотя явной причины для оправданий не было. В голове Джисока пронеслась шальная мысль, что мама их все-таки заметила, но эта идея не была замечена среди остальных.       Безмолвие ужина завершилось, когда женщина встала с пустой тарелкой, аккуратно поставила в раковину, чтобы ни в коем случае не издать ни единого стука, и повернулась к сыну.       – Извини меня, – промолвила она, обняв парня, доедающего последние кусочки.       За что она извинилась, он так и не понял. Как и не понял, почему в ее глазах появились слезинки, когда она уходила к себе в комнату. Возможно, они ему показались, а мама всего лишь так поблагодарила за то, что он сделал все за нее. Или, может быть, за то, что она раньше него доела и пошла отдыхать. Но интуиция настойчиво подсказывала, что все не может быть так просто и очевидно.       Более явным это чувство стало в тот момент, когда Джисок нашел в мусорном ведре осколки стекла, которых с утра еще не было. В холодильнике и на полках тоже не было никаких зеленых бутылок, которые могли бы разбиться. Узнать о природе осколков не помог и ответ мамы – она лишь отмахнулась, сказав, что случайно уронила подаренное одной из знакомых вино, когда принесла его домой. Но кроме как поверить в эту версию, Джисоку больше ничего не оставалось. Особенно после немного пугающей картины, как мама сидела в темной комнате на краю кровати и смотрела через незашторенное окно на что-то вдалеке. Хотя, может быть, она смотрела куда-то в пустоту.       Джисоку честно было сложно хранить от мамы секрет об их отношениях. Конечно, он не рассказывал обо всем в своей жизни, но о важных событиях, тревожных эпизодах, счастливых моментах говорил всегда, даже если было стыдно или страшно. И всегда получал такие необходимые утешение, поддержку и задорный смех. Но в этот раз страх потерять ее любовь оказался сильнее. Приходилось молчать, хотя мамин вопрос подтолкнул Джисока ближе к смертельному обрыву под названием «признание в любви к лучшему другу».       На утро от маминой непривычной отчужденности остался только легкий след – она изредка вздрагивала, услышав его голос. Позднее она иногда будто заставляла себя быть веселой, будто что-то прятала за своей широкой улыбкой. В остальном же все вернулось на круги своя. Мама рассказывала с задором о грубых клиентах, которые быстро понимали, что проигрывали ей в споре, и затихали, и обыгрывала слова. Шутила и делилась всеми странными слухами, собранными со всего интернета, о различных медийных личностях. Но что-то все равно было не так, только Джисок не осознавал, что именно. Может быть, разве что обращал внимание, что она могла его не обнимать, как порой любила делать после долгого рабочего дня. Когда это случалось, он долго размышлял, придумал он это, показалось ему это или же все было в действительности так.       Так продолжалось целый месяц. Джисок чувствовал в поведении мамы какую-то странную игру – ту, которую Чонсу, видимо, не замечал. На того не повлияли даже рассказы о случайно подслушанных разговорах с тетушкой о них: пару раз Джисок слышал, что обсуждали точно его с Чонсу и их дружбу, но суть оставалась неясной. До него доходили только обрывки фраз, но вне контекста они либо звучали совсем обыденно, либо настолько странно, что можно было даже не пытаться вникнуть в смысл. И Чонсу пытался успокоить Джисока тем, что даже если и что-то случилось, его мама рано или поздно ему обо всем расскажет – надо лишь дать ей время все обдумать. Удавалось Чонсу это попеременно.       Однако через этот месяц тяжелых дум и того, что Джисок обращал внимание на все, что выбивалось из привычного ритма, мама внезапно огорошила необычным вопросом. Им же она и убрала ненужные беспокойства, и одновременно добавила новые.       Они мирно выбирали подходящую рубашку ей на лето в большом торговом центре, переходя из магазина в магазин. В одних они задерживались подольше, с удовольствием комментируя каждый бесполезный бантик или вышивку. В других – быстро все осматривали и уходили, жалуясь одними глазами на заоблачные цены для простой синтетической тряпочки в десять сантиметров. В третьих – устраивали показ мод с беззвучными хлопками и смешками под редкими косыми взглядами других покупателей и продавцов. В последнем бутике они даже немного пританцовывали, пока искали нужные товары. И во время того, как Джисок топал в ритм ногой, стоя у кабинки в ожидании мамы, она спросила:       – Джисок, а почему вы с Чонсу не съедетесь?       Он не знал, что его поразило больше – спокойный тон или сам вопрос. На секунду даже мелькнула мысль, что он ослышался, хотя слова звучали достаточно отчетливо. Он замер, растерянно оглядываясь в поисках ответа, но вокруг были только платья всех возможных покроев, разноцветные штаны и стенд с солнцезащитными очками. За это время мама наконец вышла, хвастаясь новым нарядом, а его мозг придумал только совершенно глупый вопрос.       – Зачем?       Женщина, разглядывавшая свое отражение, многозначительно взглянула через зеркало на сына, будто он сморозил какую-то нелепицу. Но он и сам это понимал, а потому встал за ней, чтобы хоть немного скрыться от ее пронзительного взора.       – Как зачем? – снисходительно произнесла она. – Университет ближе, меньше денег на транспорт будешь тратить. К тому же, вам двоим не надо будет выискивать время, чтобы встретиться… ну, и провести это самое время.       Джисок удивленно распахнул глаза и часто заморгал, не веря в то, что услышал. На первый взгляд, она действительно говорила о его именно друге, и идея не звучала как-то странно. Она сама рассказывала, что некоторое время жила с мамой Чонсу, как и многие другие студенты, вынужденные делить комнаты в общежитии или съемные квартиры. Но Джисок нашел в ее словах скрытый от всех посторонних смысл. От этого сначала бросило в жар, отчего зарделись кончики ушей. Ухудшило все и резкое осознание того, что мама за этот месяц ни разу не вспомнила про эфемерную девушку, на которой Джисок должен был жениться. Женщина, конечно же, шутила про то, что ему надо уже найти кого-то и попытаться выстроить отношения, а не указывала. К тому же делала это настолько редко, что он даже не обижался на это. Возможно, этот период без шуток о невесте совпал, но в его мыслях это не было простым совпадением. Как и не было совпадением то, что через время, когда Джисок все-таки решил переехать к Чонсу, их проигнорировали. Точнее, проигнорировали не их, а их квартиру.       Все трое родителей почему-то решили наведаться к ним в будний день под предлогом передачи всех засолок и нормальной домашней еды, притом что они оба умели готовить и готовили почти каждый день. Ни Чонсу, ни Джисок не ожидали увидеть их на пороге вечером, оттого сильно удивились. Но после этого маленького застолья с глупой, никому не нужной экскурсией по дому оба парня стояли еще пять минут, как заледеневшие фигуры, у входа и думали о том, что никто ничего не сказал об их интерьере. Возможно, никто даже не обратил внимания на это, но явно было видно, что ни семья Чонсу, ни мама Джисока не удивились наличию в скромной двухкомнатной квартирке только одной жилой комнаты с одной двуспальной кроватью.       Но когда Джисок наконец пришёл в себя, его накрыло волной тепла и любви к близким, от чего едва не заплакал. Присев на корточки, он уткнулся лицом в колени, улыбнулся и замер. Впервые за долгое время стало немного легче.

27

      В офисе стояла невыносимая жара – с ней даже не справлялся маленький вентилятор, направленный прямо на лицо. Хотя причина, по которой они не включали кондиционер, была одновременно и смешной, и глупой: пожилой начальник слишком сильно боялся заболеть посреди лета или простудить свою больную спину. Зачем тогда они устанавливали его – было непонятно, но и поделать ничего работники не могли. Так что из-за этого все в рабочей комнате страдали уже которую неделю, молясь всем богам, чтобы подул хоть слабый, но ветерок, который не дал бы им умереть от духоты.       У каждого на столах стоял свои вентилятор или хотя бы что-то, что могло немного охладить, и от всей этой техники по офису распространялся гул, смешивавшийся с людскими голосами, клацаньем клавиатур и стуками различных предметов о мебель в какую-то какофонию звуков. Именно от нее Джисок пытался скрыться в наушниках с шумоподавлением, но мало помогало – все из-за того же начальника и его условия, что все должны слышать, что он говорит. От ручки соседа, которую он, казалось, ронял уже в десятый раз за час, Джисок был готов взорваться, но взрывалась только его голова от дикой боли, начавшейся еще с утра.       Работать не было ни сил, ни желания. Он уже третий или четвертый час писал одну страницу того, что надо сдать за сегодня, но головная боль, усилившаяся на фоне адской жары, позволяла ему только сложить руки и лечь на них, отдохнув хотя бы полминуты. В идеале, конечно, было бы неплохо поспать и подольше. Но крайний срок отчета мягко намекал, что за такую проделку Джисоку будет хуже. Из этого получался замкнутый круг страданий.       За успокаивающей музыкой (сложно назвать его любимую музыку успокаивающей, но Джисоку было нормально) не могли скрыться не только разговоры коллег, но и собственные мысли, которые вообще некстати мешали ему вспомнить нужное слово. Из-за них вторым по силе желанием Джисока становилось желание покричать где-нибудь в лесу или на берегу моря, а потом побить всю посуду в округе и спрятаться ото всех в каком-нибудь углу. К сожалению, до завершения отчета единственным местом, где можно было покричать, и то беззвучно, могла быть только кабинка туалета. Где он, кстати, уже был полчаса назад.       На новой строке описания хода занятия взгляд все-таки поплыл, а идея прилечь и ненадолго прикрыть глаза не показалась такой уж плохой. В этот момент как раз начался обед, и многие повыходили из офиса, чтобы где-нибудь посидеть под кондиционером и нормально поесть. В том числе и начальник. Когда он, кряхтя и жалуясь на здоровье и ленивых работников, скрылся за стеклянной дверью, Джисок с удовольствием отодвинул стул, согнулся и спрятал лицо в предплечья. Кто-то из оставшихся работников включил кондиционер – судя по тихому звоночку, – и парень расслабился еще больше, ощущая, как первые потоки дуют прямо на него.       Сегодняшнее утро совершенно не задалось. Хотя, если честно, так начинался почти каждый день уже месяц, если не два. А все из-за коллеги, который внезапно решил уволиться, не завершив свои дела. Все это добро досталось по наследству Джисоку, и он уже настолько устал перерабатывать по несколько часов в день, что тоже начал подумывать о смене работы. Что его держало от увольнения, он не знал. Но был ужасно благодарен Чонсу, который с пониманием относился к опозданиям и тому, что Джисоку было совсем не до готовки и уборки.       Хотя даже у Чонсу с его безграничным терпением был предел. Он действительно сначала просто делал все за Джисока и не просил ничего взамен – может, иногда спокойно говорил о том, что надо убрать что-то в холодильник или купить продуктов по пути. Но недавно и он устал: устал напоминать обо всех датах, устал каждый раз домывать оставленную на столе тарелку, устал писать по два или даже три раза одно и то же из-за усилившейся забывчивости Джисока. К этому добавилось и то, что чаще всего они виделись только рано утром за завтраком, поздно вечером перед сном и по выходным. Иногда бывало и такое, что на выходных они проводили вместе только несколько часов. Все остальное время Джисок был на работе и разбирал завалы бумаг, отчетов и приказов или же просто-напросто отсыпался. Так что даже совместные прогулки стали большой редкостью.       А с накопившейся усталостью пришли и ссоры по самым глупым причинам. Джисоку каждый раз было стыдно, что он что-то забывал и оставлял то, что нужно было помыть и убрать. Но и поделать с собой ничего не мог – голова и без того кипела от того, что ему надо было поскорее все закончить на работе. Он прекрасно понимал Чонсу и злился после каждой ссоры на себя, обещая самому себе извиниться и сделать что-то и для него тоже. Однако все снова разбивалось об эту высокую стену рабочих обязанностей и растворялось в круговороте дел. Больше всего пугало то, что Чонсу через время вел себя так, будто ничего не произошло. Если спорили утром, то вечером встречал с немного отрешенной улыбкой и предлагал поесть. Если же ссорились вечером, то с утра он как обычно сонно тыкался носом в щеку и в шутку дул в ухо.       Все это сопровождалось тем, что они еще и перестали разговаривать обо всем на свете. Молча ели. Молча лежали на кровати. Молча смотрели фильм. Успокаивало только одно: они все же не были совсем отстраненными. Завтрак или ужин – держались за руки или поглаживали коленку. В кровати – сдавливали в крепких объятиях; чаще, конечно, Джисок забрасывал на Чонсу свои ноги и руки, но и тот мог оплести другого. Фильмы – смотрели буквально вполглаза из-за того, в какой странной позе они лежали друг на друге на бедном диване. Но им было уютно и тепло, и совсем не от натянутого пледа.       Сегодня утро заставило Джисока задуматься о будущем. Он ни в коем случае не думал о том, чтобы расстаться наконец и жить отдельно из-за постоянного напряжения. Но был не уверен, что Чонсу не думал об этом. Почему-то именно сегодня в Джисоке родилось ощущение, что его могут бросить. Хотя ничего не отличалось – все такая же ссора из-за испортившейся еды и немытой посуды. Но с каждым прокручиванием этой утренней сцены волнение внутри Джисока увеличивалось в геометрической прогрессии.

      ***

      Сквозь сон Джисок почувствовал, как подушка начала вибрировать – сработал будильник Чонсу. Пора было вставать, но хотелось только лечь обратно, обнять мягкого и приятного человека рядом с собой и провалиться обратно в страну грез. Однако в реальность возвращали теплая ладонь, голос, зовущий наконец проснуться, и чертов отчет, вроде как последний. Чонсу уже умылся и ушел на кухню готовить завтрак, когда Джисок только открыл глаза и вытянулся в постели. В голове засела мысль, что он что-то забыл, но не мог понять что именно. Хотя это с недавнего времени стало фоновым ощущением, на которое можно было не обращать внимания.       Когда он сам наконец поднялся с кровати и встал в дверном проеме, потирая глаза, он понял, что в этот раз он действительно забыл. Перед ним была напряженная спина Чонсу, который ругался себе под нос и намыливал что-то в раковине. Через секунду Джисок все-таки вспомнил. Он обреченно закрыл глаза и вздохнул, почувствовав укол вины за то, что снова заставил Чонсу отмывать посуду после себя, и на этот вздох обернулись, гневно смотря прямо на него.       – Ты опять все оставил на столе.       Действительно опять все оставил на столе. Забыл помыть свою разноцветную кружку после газировки, и этим с утра занялся Чонсу, после того, как приготовил ему завтрак и поел сам. Но ничего не ответил, лишь прислонившись к дверному косяку и снова прикрыв глаза. Он догадывался, какое у Чонсу было лицо.       Когда парень вернулся к кружке в раковине, Джисок решил аккуратно подойти со спины и заключить его в объятия, чтобы хоть как-то извиниться и поблагодарить за заботу. Однако на столе лежали еще и палочки, явно не чистые, которые Чонсу мог достать несколько минут назад для них двоих, и не те, которыми он сам мог есть. Джисок нахмурился, но все равно осторожно его обнял.       – Джисок, я же просил убирать, если ты что-то не доедаешь. Это так сложно или что? – еще более обиженно спросил Чонсу, пытаясь убрать с себя чужие руки. – Все мясо протухло.       – Какое мясо? – тихо произнес Джисок, перебирая в памяти события вчерашнего вечера. Он точно помнил, что все спрятал в холодильник. Но грязные палочки на столе и поведение молодого человека говорили об обратном.       Он заметил, как плечи Чонсу поднялись и стали медленно опускаться – так парень пытался себя успокоить, чтобы не взорваться. Однако были также видно, что удавалось ему это очень плохо. Джисок опустил голову и сел за стол, не зная, что делать. Сон окончательно ушел, и ему на замену пришли отчаяние и новая порция стресса. А еще прекратился звук льющейся воды.       – Это уже не в первый раз. Две минуты: закрыть пленкой и поставить в холодильник. Две минуты! – Чонсу все-таки не выдержал и повысил голос.       – Прости…       – Ты говоришь это каждый раз, но ничего не меняется. Все такое же, как и было. За что ты извиняешься? – еще больше вспылил Чонсу.       От безысходности Джисок только пожал плечами. Он только понимал, что надо извиниться, но совершенно не понимал, за что именно. Он действительно все убрал: и закуски, и рис, и мясо – все должно было стоять на одной полочке рядом с водой и контейнерами. Но настрой Чонсу говорил о том, что его мозг все-таки где-то обманывал. С другой стороны, Джисоку простительно – вчера он пришел почти в два часа ночи.       – Извини, – повторил он, поднимая глаза на нахмуренного Чонсу. От его взгляда скручивало внутренности. Чувство собственной вины становилось только больше. – Но я вернулся домой очень поздно. Я очень устал, пойми и меня, пожалуйста. Я хотел только пойти поспать.       – Я тебя прекрасно понимаю, – от крика Чонсу Джисок слабо дернулся. Все еще не привык. – Но это все равно не мешает тебе потратить пару минут на то, чтобы сделать что-то по дому. Мясо, которое по твоей вине мне пришлось все выкинуть, тоже стоит денег.       – Ну извини еще раз за то, что я вот такой вот, думаю только о себе! Ты у нас вот такой молодец, и за собой все убираешь, и за мной, еще и заказываешь и готовишь на нас двоих. А я, урод, не могу даже убрать за собой, когда валюсь с ног и засыпаю даже в метро!       Чонсу же даже не шелохнулся, когда Джисок, вставший на ноги от нервозности, стал так же громко и грубо говорить. Напряжение выдавали только пальцы, стучащие рядом с плитой. Где-то в глубине души даже стало грустно от того, как часто они стали ругаться, что к этому Чонсу уже привык.       – Я не сказал ничего про то, что ты плохой. Я всего лишь попросил убирать за собой, чтобы не появлялось еще больше тараканов. Джисок, мы с тобой их еле вывели! Но нет, сейчас ты позволяешь им таким образом опять тут появиться. Я этим вот прямо сейчас очень хочу заниматься, спасибо!       – Да даже сейчас слышно, каким ты меня считаешь! Если тебе это все надоело, так и скажи. Я же не скажу ничего, если ты вообще все перестанешь делать по дому. Пожалуйста! Я не обижусь, просто делай все только для себя, господи.       Пока Джисок говорил, Чонсу то ли от отчаяния, то ли от чего-то другого провел рукой по голове, взъерошив сильнее свои волосы, тяжело вздохнул и присел за стол. Возможно, он тоже уже от всего устал, но Джисока это совсем в этот момент не волновало.       – Ты меня совсем не слышишь, да? – совсем тихо начал он после минутной тишины. Однако на следующей фразе его тон вернулся: – Я просто попросил делать по дому хоть что-то тоже. Я тебе не мама, не прислуга или кто-то еще. Я тоже человек со своими проблемами, я не хочу напоминать тебе каждые пять минут о какой-то херне! Я не хочу убирать за тобой каждый день, я устал уже на все закрывать глаза, Джисок! Мне это все надоело, я тоже, блядь, работаю и возвращаюсь поздно. Но почему я единственный, кто еще и помнит, что у нас в холодильнике?       – Я не понимаю, что ты от меня хочешь? Я еле до дома дохожу, у меня нет сил убираться в доме. Ты хочешь, чтобы я извинился? Я извинился уже. Могу еще раз – извини, – весь вид Джисока, сгибающегося в поклоне на девяносто градусов, источал едкость. Даже видеть его было не нужно – по голосу тоже было слышно, как он издевается. При этом внутри себя он ощущал отвратительно от того, что поступает так со своим любимым человеком. Но никак не останавливался. – Или надо на колени встать, чтобы…       – Да пошел ты на хер, Квак Джисок, – резко перебил Чонсу, а потом, хлопнув по столу ладонью, встал и пошел в спальню. – Я надеюсь, ты не умрешь за два дня моей командировки и не засрешь окончательно нашу квартиру.       Последние его слова Джисок не слышал за закрытой дверью, которая пострадала не меньше стола. Разве что доходило пару слов о том, что Чонсу о чем-то уже ему говорил, а он это наверняка опять забыл. О чем Джисок забыл, он не знал и даже не думал. После того, как дверь стукнула так, что, возможно, где-то дала трещину и скоро окончательно сломается, его мысли занимало только осуждение самого себя за то, что только что наговорил и как только что нагрубил. Еще больше он задумался о своем поведении тогда, когда полностью готовый Чонсу вышел в коридор, обулся, ни разу не взглянув на него, и ушел на работу, сдержанно попрощавшись. Джисок лишь сдавленно пожелал удачи, о чем услышали только оставшиеся на столе грязные палочки и он сам.       Стало неимоверно стыдно. Еще ни разу он не хамил Чонсу так, а Чонсу ни разу не хлопал дверьми и не выходил так скоро из квартиры. Казалось, что не только он, но и даже милая тарелка с завтраком, стоящая на кухонном столе специально для него, упрекала Джисока за то, что он только что сделал, хотя все, что она делала, так это стояла спокойно на столе и ждала своего часа. Не меньше порицала и выглаженная рубашка на вешалке в шкафу, а штаны, аккуратно сложенные, видимо, ночью, обвиняли одним только своим видом.       После того, как он просидел непонятно сколько времени с закрытыми глазами, осознавая свою никчемность, мозг внезапно напомнил, что работа, увы, никуда не делась за все это время, и мягко подтолкнул взять предложенную еду. Рис ощущался совершенно безвкусным, а яйцо казалось пресным, несмотря на то, что туда по виду специально что-то добавили. Никаких чувств, кроме печали, не вызвали даже закуски, аккуратно разложенные по маленьким чашкам. Немного порадовало только мытье посуды, и то потому, что Джисок точно запомнил, что перемыл все, даже палочки.

***

      За время, пока Джисок в мыслях уже в двадцатый раз прогнал слова Чонсу, закончился обеденный перерыв, и все начали возвращаться на свои рабочие места. Незаметно для себя он задремал, и, услышав чужие смешки, дрогнул, едва не упав со стула. Кондиционер тоже давно выключили, но все еще ощущалась приятная прохлада, граничащая с холодом. На лице высыхала слабая дорожка слюны, которую пришлось быстро стереть, как только послышался ворчливый голос начальника. Полоска на экране все еще мелькала посередине строки незаконченного документа. Джисок решил, что точно скоро уйдет с работы, если опять скажут переделывать никому не нужный отчет о внедрении какой-то новой программы.       Весь оставшийся рабочий день молодой человек вспоминал с грустью счастливые моменты своей жизни, иногда улыбаясь таблице с опросом эффективности в экселе и еще реже – кружке с водой, в которой уже давно растаял весь лед, любезно предоставленный одной из коллег. Удивительно, что всплывали в мыслях только радостные и веселые события еще из младшей школы, когда они были глупыми и молодыми, а не их ссоры или обиды. Хотя их тоже хватало, даже до того, как они съехались или вообще начали встречаться. Например, как Чонсу зарядил в него мячом из-за чего-то, а потом ходил как в воду опущенный неделю, не отвечая на все сообщения. Или как Джисок перепутал даты фильма, и они зря промокли, пока добирались до кинотеатра. И он не припомнил даже тех рыданий Чонсу, когда Кунжут все-таки стала маленькой яркой звездочкой на небе, хотя оно и к лучшему – еще раз видеть его таким не выдержало бы сердце. С другой стороны, от тех забавных воспоминаний становилось на душе очень тепло, и уже не так болели глаза от компьютера, а голова гудела заметно тише. Даже ворчания надоедливого начальника напрягали меньше.       С успешным завершением отчета его поздравили зачем-то все. По крайней мере, так показалось Джисоку, когда он возвращался на свое рабочее место и замечал на себе странные взгляды других людей. Возможно, они завидовали, что он наконец пойдет домой не поздно вечером, а даже раньше шести. Возможно, они мысленно качали головой на его огромные синяки под глазами. Возможно, во взгляде отражалось ровным счетом ничего, а они просто сами устали и не думали ни о чем другом, только о своих отчетах и таблицах. Но Джисок все равно мысленно извинился, пожелал всем удачи и вслух только попрощался со всеми.       На улице в пустой голове, в которой только недавно было столько разных мыслей, внезапно появилась новая. Уже наступил август, а это означало, что до годовщины отношений оставалось всего ничего. Удивительно, что она у них была не в июне, прямо перед днем рождения Чонсу. Но, на самом деле, когда Джисок признавался, он вообще не думал, что его чувства примут. Даже после короткого разговора с девушкой, которая ему призналась в тот день и которая потом стала чуть ли не лучшей подругой в университете, он не верил, что не сломает своими чувствами все, что было между ним и Чонсу. А когда тот молча на него смотрел, Джисоку хотелось убежать куда-нибудь подальше, проплакаться и накричаться, как в девятнадцать лет, а потом начать жизнь монаха в высокогорном храме. Но, несмотря на все страхи, все закончилось хорошо: Чонсу сам признался, пустив пару слезинок на детской площадке. Затем они решили попробовать походить на какие-то подобия свиданий (которые почти ничем не отличались от их простых прогулок), а через два месяца, когда наконец «присмотрелись» друг к другу, начали встречаться.       От этого снова разлилось приятное тепло где-то в груди и губы тронула счастливая улыбка. Захотелось начать танцевать прямо перед окнами цветочного магазина, где молоденькая девушка заботливо обрабатывала только что привезенные розы. Может быть, и не розы – издалека через стекло было видно только пятно красного цвета. В тот же момент возникла и глупая мысль купить что-то в подарок Чонсу. Скорее даже не в подарок, а что-то вроде жеста извинения за утреннюю ссору и в принципе за два месяца, в течение которых он заставил близкого чувствовать себя одиноко. Хотя это все равно можно было считать приятным сюрпризом, способным порадовать. Сразу появились идеи о вкусном ужине, о милых маленьких игрушках и любимых брелоках, о каких-нибудь сладостях, от которых у самого Джисока кривился рот, или же о чем-то, что может сделать только он сам.       Однако в какой-то момент девушка оторвалась от цветов и посмотрела в окно. Было видно, как она сначала испугалась чужого пристального взгляда, а потом приветливо улыбнулась, будто приглашая единственного человека, остановившегося у магазина, зайти и что-нибудь приобрести. И это мысленное приглашение заставило Джисока сделать один шаг, затем второй, третий, открыть дверь и начать выбирать что-то подходящее.

      ***

      Букет из нескольких ярко-желтых хризантем выглядел очень красиво. Джисок думал об этом всю дорогу домой и еще больше задумался об этом в подъезде. Мама с маленькой девочкой, выходившая на улицу, тоже улыбнулась и почему-то хихикнула, когда их с Джисоком взгляды встретились. Она наверняка решила по-доброму посмеяться с его влюбленного взгляда. Но его это не интересовало и никак не волновало. Все, о чем он беспокоился, так это о том, пришел Чонсу или нет. Если пришел, то можно было вместе провести где-то время или устроить совместные посиделки за просмотром чего-то, что уже давно отправили в список на будущее. Если еще не пришел, то тогда был шанс подготовиться к его приходу: купить чего-нибудь на ужин, прибраться, приодеться и сделать еще что-то приятное для него.       Но оставалось только гадать, где он находился – Джисок до сих пор ни разу не взял телефон в руки. Если так подумать, для него это было целым достижением – обычно он бы уже к этому моменту отправил десять смешных картинок, двадцать глупых фотографий чего угодно и тридцать бессмысленных сообщений. Эта привычка нарушилась как раз тогда, когда его завалили работой, но он все равно проверял все, что присылал Чонсу, и оставлял реакции по типу бессмысленного «ахаха» или хотя бы смайлика. Но сейчас к занятости добавился страх – страх получить от Чонсу что-то грустное. И ещё – странное желание устроить себе что-то вроде сюрприза. Какого сюрприза он хотел, Джисок сам не понимал, но уговаривал себя, что это именно то, что ему было очень надо.       Подходя ко входной двери, Джисок снова приблизил к себе букет и вдохнул цветочный аромат. Он не очень разбирался в цветах, но этот запах напомнил почему-то розовый куст, за которым он однажды спрятался. В лавке продавались и розы разных цветов, но глаз сразу упал именно на хризантемы. Другие предложения девушки-продавщицы Джисок и не рассматривал, хотя в белых вазонах стояли пышные георгины, солнечные подсолнухи и другие красивые цветы. Именно хризантемы его привлекли так сильно, что он не слушал мягкие уговоры работницы магазина. Только после того, как букет оформили и он заплатил за него и вышел, Джисок вспомнил, что Чонсу говорил однажды, как они ему понравились. Кроме этого раза он не говорил ничего о каких-то других растениях, которые бы ему хапали в душу, так что можно было сказать, что выбор был отличный.       Тогда же вспомнилось и то, что было в тот вечер потом. Как Джисок задумчиво шел до дома, не обращая ни на что особого внимания. Как потом говорил с мамой о все тех же хризантемах и языке цветов. Как после ужина, который прошел как в тумане, долго маялся в своей комнате, а с наступлением ночи усиленно думал обо всем и в итоге дошел до того, что понял, как он был влюблен в Чонсу. Как прорыдался, крича в подушку от безысходности своего положения. Нынешний Джисок на это только улыбался, осознавая свое счастье. О том, что оно могло уйти, он пожелал не думать.       Дверь издала короткий сигнал, извещая о том, что ввели правильный код. На пороге встретила пара обуви, аккуратно стоящая прямо рядом с полочкой. Однако рядом с ней почему-то не оказалось кроссовок, в которых Чонсу любил гулять. Джисок посчитал сначала, что парень куда-то ушел, например, в магазин, но в этот момент из их спальни послышался грохот, а потом сдавленные ругательства, направленные на какую-то коробку. Он бы хихикнул с этого, но глупое, чуть ехидное желание напугать другого заставило только беззвучно закусить губу в улыбке.       Джисок тихо разулся, оставил все свои вещи, кроме букета, на тумбочке в коридоре и на носочках пошел в комнату, откуда продолжали звучать маты, но уже в сторону других вещей, которые до этого мирно лежали в шкафу. Зачем он так крался, если из телевизора все равно доносился голос женщины, рассказывающей о политике, он не знал. Наверное, это уже была привычка. Однако за углом его поджидал маленький черный чемодан с холщовой сумкой на ручке. Тогда сердце упало, а в ушах заухало так сильно, что Джисок перестал слышать что-то помимо этого. Ему показался и звон разбитого стекла, хотя в реальности ничего такого не разбивалось, кроме него самого. Но вот букет, который до этого сильно сжали, выпал прямо из расслабившихся рук. Глаза наполнились на секунду слезами, но их сразу же стерли.       Джисок быстро поднял цветы; к счастью, они почти не помялись. Звуки из спальни прекратились – видимо, Чонсу все же услышал за своими гневными монологами и домашними шумами шорох оберточной бумаги и понял, что он теперь в квартире не один. Стало как-то неудобно, будто Джисок помешал чему-то важному. Хотя да, он помешал Чонсу уйти из их дома без криков и ненужных ссор. Почему тот решил уйти, он тоже догадывался. В голову пришла дурная мысль хотя бы сказать вслед пару слов о том, как ему действительно жаль, что он не ценил Чонсу и плохо с ним обходился в последнее время. Джисок даже не подумал о том, что его бы действительно простили и решили никуда не уходить.       – О, ты уже пришел. Почему так рано? – раздалось удивленно за спиной, на что Джисок обернулся. – Что это у тебя за букет?       Чонсу заинтересованно посмотрел на его руки, наклонив чутка голову и прикрыв за собой дверь, когда вышел из комнаты. Наверняка прятал тот беспорядок, который устроил, пока доставал все свои вещи и складывал их в еще какой-нибудь чемодан. Или искал что-то до ужаса нужное, необходимое в его новой жизни. Но Джисок все равно увидел угол коробки из-под его ботинок, валяющейся на полу. У него на секунду возник вопрос, зачем Чонсу понадобилась его обувь, но он быстро испарился – в правой руке у Чонсу был странный черный конверт, из которого выглядывал уголок белой бумажки.       Джисок полностью развернулся и уставился на этот конверт. Хоть видно было мало, он все равно разглядел какие-то надписи на белом листе, написанные вроде как от руки. Сразу появилось любопытство, что же там написано, но в то же время появился и страх того, что именно там могло быть. Джисок еле оторвал свой взгляд от чужих рук и заставил себя поднять глаза на самого Чонсу.       Тот тоже перестал разглядывать что-то в его руках, и их взгляды встретились. Стало не по себе от того, как чужая заинтересованность сошла с лица и сменилась на какую-то странную боль – иного объяснения тому, что могли значить потухшие глаза и кривая улыбка с чуть двигающимися губами, он не придумал. Брови тоже подернулись, будто за секунду в голову пришла какая-то мысль, идея, давшая ответ на неозвученный вопрос. Ресницы часто заморгали, и показались такие же маленькие капельки в уголках, как были и самого у Джисока некоторое время назад. Может быть, ему это привиделось, но это были слишком очевидные блики, особенно под лучами закатного солнца.       Где-то на фоне женщина из новостей передала слово мужчине, а он начал долгий и нудный рассказ о погоде. В корейский городах наступила аномальная жара, и людей попросили быть осторожными и следить за своим здоровьем. В какой-то европейской стране снова выпало рекордное количество осадков, из-за чего началась эвакуация населения со спасательными операциями. Где-то в Америке пронеслось очередное торнадо с несколькими жертвами. Но Джисока, стоящего в прохладной комнате, это мало волновало. Его гораздо больше беспокоило даже шипение воды на плите, нежели ситуация за океаном. Хотя на кастрюлю с чем-то непонятным, откуда и выбежала вода, он тоже не обратил никакого внимания. Оно все было приковано к человеку напротив, его занятым руках, чуть подрагивающим от напряжения, и сложному выражению лица.       Послышалось слабое постукивание язычка о стенки ветряного колокольчика за оконным стеклом. Странный все-таки был звук, который чем-то успокаивал Чонсу каждое лето. Сам он этого не признавал, но все равно упорно вешал на крючок эту хрупкую конструкцию и наслаждался ее звучанием. Джисоку оно ничуть не мешало, его только забавляло смотреть на то, как Чонсу мог закрыть глаза и вслушиваться. Хотя, возможно, его больше радовали небольшие порывы теплого ветерка, чем сам ветряной колокольчик.       В момент, когда от очередного дуновения зазвучали удары о стекло колокольчика, Джисок вышел из оцепенения. Он снова проследил за чужим взглядом и тоже уставился на несколько ярких бутонов в своих руках. Тогда же он и вспомнил, почему Чонсу сказал, что хризантемы ему понравились. Такая глупость, напугавшая его, но именно из-за нее Джисок стал нервничать еще больше. Он не хотел допускать такую ошибку, но случилось то, что случилось, надо было это принять и рассказать об этом. Однако все равно он молча стоял, переступая с ноги на ногу, и пытался выяснить, что мог означать чертов черный конверт, притягивающий все время его внимание.       – Почему ты принес их? – произнес Чонсу, разрывая тишину, образовавшуюся между ними. Его голос слегка охрип от долгого молчания и звучал непривычно жалобно. – Ты же знаешь, что они к расставанию, разве нет?        – Да, знаю, – ответил Джисок, не поднимая головы. Осознав, что могли означать его слова, он широко раскрыл глаза и быстро выпалил: – Нет, нет, нет, это не то означает, прости пожалуйста.       В иной раз Чонсу бы хихикнул с того, как Джисок себя ведет, когда сильно нервничает, но явно не в этот. Сейчас он лишь в недоумении выгнул бровь и стал безмолвно ждать продолжения беспорядочных оправданий. И он дождался, правда, коротких и сбивчиво произнесенных, словно человек куда-то торопился.       – Господи, прости, я честно не хотел. Я просто в магазине увидел, и… – Джисок ненадолго остановился, чтобы узнать, слушают ли его. Однако Чонсу нахмурился, чем заставил его еще больше переживать. – Я… я читал, что это говорит еще о трепетной любви и доверии! Вот.       Удивительно, как за этот короткий момент тишины Джисок вспомнил не о маминых словах, которые он припомнил буквально пару часов назад или даже меньше, а о какой-то первой попавшейся статье в интернете, прочитанной по диагонали в три часа ночи. Он даже на следующее утро ничего не помнил из нее, но именно сейчас эта самая статья ему помогла хоть немного. Или не помогла – Чонсу странно рассмеялся, словно сошел с ума. Но его мозг мог самостоятельно извратить всю ситуацию, так что доверия уже было мало. Тем более если учитывать, что Чонсу часто так смеялся над глупыми шутками в не менее глупых комедиях.       – А что это за письмо? Ты… – неуверенно начал Джисок.       – Это билеты, – перебил его Чонсу, пытаясь успокоиться. Получалось у него не очень хорошо – небольшие смешки все еще врывались в его речь. – Ну, как билеты. Я пока что просто написал письмо с предложением полететь на нашу годовщину на Чеджу, так что тут, – он поднял руку с конвертом и вытащил сложенный белый лист, – только оно. Я подумал, что мы бы потом обсудили, когда можно съездить, и выбрали бы билеты. А ты о чем подумал?       Лицо Джисока приняло, видимо, настолько жалобный вид, что Чонсу, хмыкнув и растянув уголки губ еще шире, подошел и крепко его обнял. Руки аккуратно обхватили в ответ, из-за чего за спиной опять зашуршала упаковка букета. Странно, что Джисок до сих пор удерживал цветы и старался их ненароком не помять. Но после того, как они прижались друг к другу, по всему телу сразу растеклось успокаивающее тепло, и Джисок понял, что он такой несмышленый, раз из-за такой мелочи, как конверт, сделал вывод, что они уже расстались. Как будто не они раньше после каждой ссоры, когда оба достаточно остывали, сидели по долгу и обсуждали каждое свое действие. Как будто он не знал, что Чонсу бы так не ушел, тем более из квартиры, которая по сути была его. Зачем ему вообще это делать? Еще и так странно.       – Что ты хочешь расстаться в письме, – честно признался Джисок куда-то в шею.       – Дурак, как и я, – снова хмыкнул Чонсу, обняв покрепче.       – Знаю. Кстати… – Джисок все еще не хотел отрываться, но все же приподнял голову и заглянул себе за спину. – А зачем тебе чемодан?       Чонсу глубоко вздохнул, прикрыв глаза, и ответил:       – Я же в командировку еду. Я тебе неделю назад говорил, забыл? – на плече он почувствовал нерешительный кивок. – И утром еще, тоже забыл? – снова кивок. Вздохнув еще раз, Чонсу запустил ладонь в короткие волосы и стал мягко поглаживать. – И телефон ты наверняка не проверял.       – Прости.       Репортаж о жаре давно закончился, и началась какая-то скучная передача о здоровье. Их всегда удивляло, кто всерьез мог это смотреть и следовать всем этим чудаковатым советам, которые там давались. Они могли это посмотреть максимум один раз, посмеяться и включить в следующий раз лишь через десять лет. Но всякие относительно известные люди все равно туда приходили и, по экспертному мнению двух молодых людей, хоронили себя еще больше.       Кастрюля тоже перестала выплескивать свое содержимое на плиту, которую придется потом отмывать от накипи. Стало слышно лишь кипящую воду, громкие выкрики из телевизора о здоровье печени, звонкие перестуки колокольчика и размеренное дыхание рядом с ухом. Последнее перекрывало практически все звуки. Хотя сложно назвать ощущение тепла в волосах звуком – оно им вообще не являлось, но действовало так же, как и звук работы чужих легких.       – Джисок, – тихо позвал Чонсу, нарушив образовавшуюся между ними тишину. Джисок в этот момент думал только о том, как ему хорошо, и мимолетно о варящемся в кастрюле ужине. Возможно, и не ужине, но до этого он еще не додумался. Когда он снова промычал в шею, Чонсу продолжил: – Ты же понимаешь, что мы сейчас оба зачем-то перепугались из-за простого букета и конверта?       – Да. И мы очень глупые, – еле разборчиво проговорил Джисок, оторвавшись от фоновых мыслей о том, что Чонсу мог ему приготовить.       – Это точно. А еще я тебя люблю.       Оба парня еще крепче прижали друг друга. Джисок хотел нормально ответить, как делал всегда, но почему-то в этот раз решил, что его долгого мычания, прикосновения губ к шее и поглаживаний свободной рукой по спине должно хватить. Хотя Чонсу, видимо, все же его понял.       – Давай я съезжу в эту дурацкую командировку, вернусь, и мы спокойно сядем и все обговорим. Меня так задолбало, что мы каждый день начинаем с каких-то реально тупых ссор по всякой херне, – продолжил он, по-прежнему зарываясь в чужие волосы. В ответ снова промычали, будто чего-то другого (например, слов) не существовало. Но и этого было достаточно. – Договорились. А теперь выпусти меня, мне надо выключить плиту и спрятать конвертик.       – Зачем… Я все равно знаю, что ты собираешься делать, – недовольно пробурчал Джисок, еле открывая рот, но послушно отошел, в последний раз сдавив руками чужую грудную клетку.       Он даже подошел к плите и наконец прекратил ее страдания, при этом заглянув внутрь посуды. Бедный рамен превратился в пюре, и смотреть на него, откровенно говоря, было жалко. С другой стороны, они еще ни разу не пробовали этого, возможно, его бы они потом назвали блюдом, достойным трех звезд Мишлен.       – Так надо, – крикнул Чонсу за закрытой дверью, из-за чего его голос звучал приглушенно. – Дай мне сделать сюрприз.       – Ладно, будем считать, что это все еще сюрприз, – Джисок закатил глаза, но при этом его тон ничуть не выражал насмешку. – А цветы куда?       – С собой возьму. Буду хвастать перед всеми, что мне вот их подарили.       – Мне кажется, все будут считать, что это ты кому-то подаришь, а не наоборот.       Чонсу в конечном итоге вышел из спальни, запыхавшись из-за того, что возвращал все выпавшие коробки и корзинки на места, и напугался, встретив у самого входа Джисока. Тот же, дождавшись открытия двери, опять крепко обнял и стал раскачивать их обоих из стороны в сторону.       – Плевать. Главное, что я знаю, что они от тебя.       – Даже если они помятые? – переспросил Джисок, будто его не удовлетворил ответ.       – Даже если они помятые. А теперь выпусти, я скоро опаздывать буду, – настойчиво попросил Чонсу, выпутываясь из чужих рук, оплетших его, словно лианы.       – А рамен?       – Если он еще не превратился в кашу, то поешь сам. Я думал, что быстрее справлюсь, – не заметив беспокойства, скоро ответил Чонсу, проверяя чемоданчик. Все было застегнуто.       – Тебя проводить? – Джисок же, в свою очередь, не замечал, что немного мешал своими вопросами.       – Зачем?       Чонсу удивленно спросил, вставая с корточек. От такого он чуть пошатнулся, и Джисок еле сдержал свою шутку про то, что старость подошла слишком близко. Про то, что он сам недавно видел звезды, резко встав с кровати, он предпочел не вспоминать.       – Просто, – ответил он, мотнув плечами. Он действительно не знал, почему ему хотелось поехать вместе с ним.       – Я же не на десять лет уезжаю, – усмехнулся Чонсу, подталкивая ко входу чемодан. Колесики, как назло, вдруг отказались скользить по полу. – А обратно ты как поедешь? Я на такси собирался до вокзала.       – На автобусе, – слишком задорно ответил Джисок, будто не он полчаса назад был готов заплакать. – Ну дай мне тебя проводить, а.       – Проводишь меня в следующий раз, – Чонсу, забрав цветы из рук, приблизился губами к его лбу и осторожно оставил чуть влажный след. – Или встретишь, если будешь свободен. Все, я ушел.       Дверь хлопнула, но все равно в этом было что-то родное. Джисок посмотрел еще пару минут на закрытую дверь с длинными полосами заката на ней и ушел осматривать все вокруг. На вешалке висела легкая куртка, которую никто не убрал в шкаф, и соломенная шляпа – просто так, для вида. Хотя пару раз Чонсу в ней выходил на улицу, когда пекло слишком сильно. На пороге аккуратно стояли ботинки, повернутые мысками к выходу – Чонсу уже успел их поправить. Со стены на парня смотрели счастливые лица их и его друзей – прошлым летом они вчетвером ездили на море, чтобы наконец увидеть их всех вживую, а не по видеозвонку. После этого Джисок месяц получал от подруги миллион сообщений с нытьем о том, что она не знает, о чем можно поговорить с тем самым парнем.       Кухню все еще заливал свет, но благодаря кондиционеру в их спальне, ощущалось это не так ужасно, как в офисе Джисока. Наоборот, это было приятное тепло, как когда холодной зимой прячешься под тяжелым одеялом или выпиваешь какао после часа на открытом катке. Длинные шторы почти не шевелились. В маленьких рамках висели их фотографии из детства, тайком сворованные из родительских альбомов. Небольшой фикус, подаренный кем-то на какой-то праздник, медленно увядал под лучами солнца без воды, хотя еще утром земля была сырой. На столе лежали чистые палочки, уже готовые для приема пищи. Телевизор все еще работал, а дамы, сдерживая порывы смеха, объясняли свои причины каких-то вредных привычек. Джисок, не вслушиваясь, выключил все и сел за стол. Стало тихо, и отчего-то на лице расползлась улыбка. Улыбка, которая постепенно ушла, когда он вспомнил о сорванном ужине, содержимом кастрюли и необходимости что-то с этим сделать.