В четыре руки

Главное – никуда не спешить. Нужно время и терпение, чтобы начать двигаться. Плавно качаемся на волнах, пока… Сакура замерла, взяв низкий, звучный аккорд. Все в ней, как и, казалось, во всем концертном зале, на миг замерло. … пока не наступит момент запустить мелодию вперед. Когда звук стал более настойчивым и тревожным, Сакура слегка напрягла плечи – впереди была часть, где нужно было быть техничной и точной: самая легкая часть с точки зрения мыслей. Пальцы ловко и привычно скользили по прохладным блестящим клавишам. Хотя сам инструмент был ей незнаком. Выступающим сегодня пианистам не дали разогреться на этом рояле, и ей пришлось уже на ходу сообразить, что нижний регистр звучит немного глухо. Именно поэтому ближе к финалу, когда мелодия стремительно набирала силу, партию левой руки приходилось буквально прожимать. В такие моменты она старалась не позволять мозгу отвлекаться на посторонние звуки и ощущения. Но сегодня это было трудно: свет в зале оказался слишком ярким. Удивительно, что организаторы фестиваля посчитали это уместным. А запах… Ей даже не хотелось думать, действительно ли австрийцы зажгли в зале настоящие свечи. Ноздри упорно раздражал неприятный запах гари. Она повела плечом, чувствуя, как бретелька ее черного платья, расшитая мелкими камнями, впивается в кожу. Не надо было слушать Ино. В обычном платье ей было бы куда удобнее. Наконец, финал. Совсем другое настроение. Сакуру всегда удивляло, насколько он отличается от основной части. Как будто его действительно написал другой человек. Слишком уж жизнерадостно после такой хандры. Пальцы ловко взяли трель. Звуки переливались волшебно. Возможно, этот рояль был не так уж и плох. Эйфория от точного, насыщенного звука заставила ее улыбнуться. На этом подъеме она взяла торжественные финальные аккорды, наслаждаясь их весом. Вот, теперь – все. Так хорошо. Шквал аплодисментов обрушился неожиданно, и Сакура вздрогнула. В Японии публика на подобных фестивалях сдержаннее, и она до сих пор не привыкла к европейцам. Сакура встала, уверенно подошла к краю сцены и поклонилась. Смотреть в зал не хотелось: слишком яркий свет, удушающий запах свечей. Хотелось просто уйти. Пальцы все еще гудели от удовольствия – так хорошо чувствовались последние такты. Интересно, позволят ли ей сыграть на этом рояле еще раз, когда все закончится? Открыв дверь в коридор, Сакура на миг зажмурилась – дневной свет был неожиданно ярким. Солнечные полосы лежали на светлом деревянном полу, пробиваясь сквозь высокие окна до самого основания стены. Под ногами пол мягко отдавал шаг, а в воздухе витал запах лака и тонкий след чьего-то сладкого парфюма. Она не сразу заметила, как остановилась. Что-то в пространстве изменилось – словно воздух сгустился. Прямой взгляд карих глаз поймал ее, настойчивый и внимательный, и Сакура вдруг ощутила, что больше не одна. В нескольких метрах от нее, полусидя на подоконнике и опираясь на руки, ее разглядывал мужчина с кроваво-красными волосами – такой красивый, что это ощущалось нереальным. На нем была черная рубашка и черные брюки. Он казался совершенно чужим, контрастным пятном в этом светлом, почти стерильном коридоре. И, к ее удивлению, он тоже был японцем. Незнакомец прошелся взглядом по ее телу, но Сакура не почувствовала напряжения. Казалось, на него платье, которое выбрала Ино, не произвело никакого впечатления. Однако он смотрел прямо на нее. А потом поднял руку в легком, почти ленивом жесте приветствия. Что за черт? Сакура почувствовала, как щеки начинает заливать румянец. Разве взрослые люди так знакомятся? Сакура застыла, не понимая, что должна делать. Он не обратился к ней напрямую, не подошел сам. Вместо этого он смотрел на нее так, будто молчаливое приглашение присоединиться к нему – самая естественная вещь на свете. Будто не было ничего странного в том, что незнакомый мужчина помахал ей рукой, даже не улыбнувшись, а она уже шла к нему, обходя немногочисленных людей, пересекающих коридор. На секунду ей показалось, что какие-то невидимые нити тянут ее прямо к нему, настолько сильным было неожиданное притяжение. – Мы… – она прочистила горло, оказавшись напротив красноволосого мужчины. – Мы знакомы? В его восхитительно красивых глазах мелькнула искорка веселья. Он покачал головой, криво усмехнувшись: – Я бы запомнил. – Эмм… – Сакура совсем растерялась. Она что, неправильно поняла его? Ее не приглашали подойти? Но нет. Даже сейчас – а может быть, особенно сейчас – она ясно видела, с каким вниманием он ее разглядывает. Его взгляд прошелся по розовым волосам (похоже, Сакура была не единственной, кто любил необычные оттенки), задержался на небольшом шраме на щеке, а затем остановился на той самой бретельке, что так раздражала ее во время выступления. Незнакомец поджал губы и посмотрел на нее, озадаченно. – Бретелька мешала вам во время игры? – Что? – Сакура подняла брови в изумлении Сакура не могла отделаться от мысли, как глупо, наверное, она сейчас выглядит – не в состоянии сказать ни одного связного предложения. – Мне показалось, что что-то вас отвлекало, – сказал он убежденно. – Меня? – Щеки Сакуры потеплели, румянец начал предательски заливать шею. – Простите, я правда не понимаю, – призналась она, пока не опозорилась еще сильнее. – Японский ведь – ваш родной язык? – уточнил он, слегка прищурившись. – Ну да, – она утвердительно кивнула, переступая с ноги на ногу. – Проблема скорее в содержании вопроса. Незнакомец весело фыркнул, а затем протянул ей руку. В этот момент воздух вокруг них шевельнулся, и Сакура почувствовала, насколько приятно от него пахло: что-то, похожее на эфирное масло и медицинские травы. – Акасуна но Сасори, пианист. Выпускник Моцартеума, с тех пор играю на своих условиях. Рад знакомству, – он неожиданно улыбнулся, впервые за весь их неловкий разговор, и по позвоночнику Сакуры пробежал холодок: настолько странным был переход к новой эмоции. – Сакура Харуно, я тоже пианистка, – она протянула ему руку. Его глаза снова вспыхнули весельем, а Сакуре захотелось дать себе пощечину. Конечно, он знал, что она пианистка. Он только что видел ее на сцене! – Я играю в камерном ансамбле в Мюнхене, – добавила она, стараясь сохранить остатки достоинства. Сасори, похоже, ничуть не осуждал ее. Наоборот – казалось, он отлично проводит время. Рукопожатие получилось на удивление нежным. Теплая рука скорее ласкала, чем пожимала, и Сакуре вдруг стало жарко. – Мне понравились последние аккорды. Инструмент в этом зале паршивый, но идеально подошел для последних тактов, – сообщил Сасори доверительно. Он не отпускал ее руку, и Сакура сглотнула. Что он там говорил? Последние такты? Ах, да, последние такты! – Правда? Вы тоже это заметили? – ответила она, оживившись. – Мне показалось, что звук получился чистым и торжественным. – Согласен, – ответил Сасори, слегка поглаживая большим пальцем ее ладонь в успокаивающем жесте. – Вы не играли на этом рояле раньше? – Нет! Они не дали нам опробовать его. Там… – Глухой нижний регистр, – закончил он за нее. – Да, – ответила она, снова чувствуя себя неловко. – Если хотите, я могу договориться, чтобы вы попробовали эти аккорды там еще раз сегодня вечером, когда уже не будет публики. – Правда? Сердце Сакуры забилось быстрее. Рука, пойманная в ловушку Сасори, чувствовала себя в ней прекрасно. Сакура посмотрела на их соединенные руки, и ей показалось, что собственная ладонь может предать ее. – Конечно, я могу договориться, – кивнул Сасори, отвлекая ее от тревожных размышлений. Он слегка улыбнулся. Сакура отметила, что это снова выглядело немного неестественно. – И вы… собираетесь пойти со мной? – Нет, – ответил он коротко. – Я бы не встал между исполнителем и его исследованием инструмента. Но мы можем встретиться завтра, если хотите. Волна благодарности разлилась в ее груди, когда она ответила: – Да, это можно. Выпьем кофе? – Все, что вы захотите, Сакура, – пропел он сладко и, наконец, отпустил ее руку. Сасори взял ее номер телефона, а затем, прежде чем она смогла уйти, спросил: – Так все-таки бретелька или свет? На этот раз она точно поняла, о чем он спрашивает. – И то, и другое, – ответила она честно. Эта его улыбка выглядела гораздо лучше.