В четыре руки

Они с Сасори договорились увидеться через пару дней, и Сакура никак не ожидала встретить его уже на следующий. Еще меньше — что это будет настолько приятно. Утро было прохладным, воздух — чистым и влажным, как она любила. Короткая, но энергичная прогулка от отеля до места назначения помогла взбодриться, несмотря на ранний час. Сам город просыпался медленно: по булыжной улице тянулись ряды шатров и палаток, укрытые от ветра тканью, шелестящей от каждого порыва. Сакура шла наугад, позволяя себе не спешить, глядя на винтажные украшения, груды книг и фарфоровых кукол с выцветшими глазами. Над некоторыми прилавками курились облачка пара — пахло жареными каштанами и свежим кофе. Кто-то наливал напиток в бумажные стаканчики, кто-то тихо переворачивал угли. Пальто почти не грело — но это не имело значения. Сакура лениво наблюдала за людьми. Публика на блошином рынке была разношерстной, но, что всегда нравилось ей в подобных местах, очень увлеченной. Люди разговаривали, активно жестикулировали, задавали вопросы и внимательно слушали ответы. Торговались, хмурились, качали головами — и сияли от счастья, когда находка оказывалась удачной. Каждый был занят своим, и никто не замечал Сакуру. Идеальное место, чтобы затеряться в толпе. С удивлением она обнаружила, что человек, полностью занимавший ее мысли весь вечер и все утро, стоял у небольшого прилавка. На темной скатерти перед ним лежали книги, чернильницы, старинные очки и небольшой медный камертон. На Сасори было длинное черное пальто, строгое, подчеркивающее прямоту его осанки. Из рукавов выглядывали черные кожаные перчатки — он держал в руках старую книгу, бережно прижимая ее к груди. Сасори не улыбался. Лицо оставалось неподвижным, почти маскоподобным — и все же в его сосредоточенности было нечто неожиданно живое. В том, как он кивал, как вслушивался в слова продавца, чувствовалось настоящее присутствие. Сасори был увлечен. И тут она услышала его голос. Конечно, они уже говорили по-японски. Но на немецком его голос звучал совсем иначе — неожиданно, пугающе приятно. Он говорил плавно, с той самой певучестью, к которой она сама так долго стремилась. Его немецкий был музыкальным — совсем не таким, как у нее. Голос Сасори был таким глубоким и низким, что сердце ее, кажется, на мгновение сбилось с ритма. Он говорил не торопясь, без излишней учтивости, выбирая слова, как человек, который действительно хочет что-то понять. Сакура затаила дыхание. Она не сразу решилась подойти. Стояла в полуметре, слушая, как он обсуждает с продавцом редкое издание какого-то философского трактата, разглядывая его профиль, строгую линию подбородка, напряженную линию плеч. Через пару минут Сасори расплатился — медленно, не отрывая взгляда от книги. Он не стал убирать ее в сумку, а продолжал держать в руке, как будто книга уже завладела его вниманием полностью. Сакуре вдруг подумалось, что ей тоже хотелось бы так завладеть вниманием этого удивительного человека. Когда он, наконец, повернулся в ее сторону, взгляд на секунду скользнул по уличной суете — и почти сразу остановился на ней. Сасори неспешно подошел ближе, все еще прижимая книгу к груди. От него снова пахло чем-то теплым и терпким — эфирным маслом и горьковатыми травами. — Выходит, не один я не мог дождаться завтра, — сказал он тем же мягким и низким голосом, от которого у нее по спине пошли мурашки. — Я просто гуляла, — ответила она, чувствуя, как прохладный воздух обжег разгоряченные щеки. — Каждое воскресенье обещаю остаться дома и отдохнуть, но ноги все равно куда-нибудь несут. — Это… не самое плохое место для таких порывов. Он чуть приподнял книгу, показывая, что нашел. — Не часто вижу его издания вне библиотек, — пояснил он. — Удивительно, как некоторые вещи исчезают на годы — а потом вдруг оказываются там, где их меньше всего ждешь. — Вы… хорошо разбираетесь в антиквариате? Он на секунду отвел взгляд, будто собираясь с мыслями. — В моей семье это… традиция, — сказал Сасори. По-японски ему требовалось время, чтобы подобрать правильные слова. — Родители коллекционировали предметы искусства. Дом моего детства был полон ими — гобелены, фарфор, книги, мебель, инструменты. У каждого предмета была история. Думаю, я сохранил в себе эту любовь. — А у вас большая семья? Он чуть качнул головой. — Сейчас только бабушка. Мы почти не общаемся. Сасори замолчал, и Сакуре вдруг стало неловко, что она задала такой личный вопрос. Но прежде чем она успела извиниться, он добавил: — Я рад, что вы здесь. Ненавижу ждать. Она встретила его внимательный взгляд. — Правда? — Конечно. Я хотел поскорее увидеться снова. Слова прозвучали почти буднично, но внутри у нее как будто что-то сжалось, затягиваясь в клубок. Сакура хотела пошутить, сказать, что он должен был бы быть более сдержанным, но вместо этого выдохнула: — Я тоже рада. Правда. Они медленно двинулись вдоль прилавков. Со стороны это выглядело так, будто они уже не в первый раз проводили утро вместе. Он время от времени останавливался, брал в руки что-то — миниатюрную вазу, бронзовую шкатулку, резную ручку от зонта — и рассматривал с тем же вниманием, с каким слушал продавца. Каждую вещь он примерял на ощупь, пробовал на вкус глазами. Вникал. Иногда Сасори спрашивал ее мнение. Или просто внимательно смотрел в ту же сторону, куда и она. Он снова прикасался к ней. Когда она чуть оступилась на неровном камне — его рука легла ей на локоть, уверенно, бережно, и осталась там гораздо дольше, чем нужно. Потом он помог ей переступить через небольшую лужицу, подал ладонь — теплую, скрытую под гладкой кожей перчатки. Когда она остановилась у одного из прилавков, чтобы разглядеть яркие украшения, он встал рядом и обхватил свободной рукой ее пальцы, слегка сжимая их. От каждого из его прикосновений по ее позвоночнику проходил ток. Сакура ловила себя на том, что не может перестать смотреть на него, слушать его голос. Она отмечала все мелкие детали: как почти любовно он держит книгу, как двигается, как наклоняет голову, глядя на керамическую чернильницу. Все в нем казалось цельным, собранным, но под этим образом чувствовалось что-то еще. Именно это «что-то» заставляло ее сердце биться быстрее. И не в самом хорошем смысле. Влюбленность не всегда приходит легко. Сакура отлично знала это по своему горькому опыту. Иногда она начинает слабо гореть изнутри, как странное беспокойство, пока не превратится в огонь, который спалит тебя заживо. Так было и сейчас. Все было красиво, правильно, почти идеально — и при этом внутри что-то дрожало. Ее не покидало чувство, что вот-вот должно случиться что-то важное. Сасори остановился у конца ряда и обернулся к ней. — Пойдемте ко мне. Там теплее. Моя квартира в десяти минутах ходьбы. Неужели он и правда пригласил ее к себе? Так быстро? Она не решилась уточнить вслух, что именно он имеет в виду — и задала самый безопасный вопрос, какой смогла: — Что вы имеете в виду под «вашей квартирой»? Тревожное чувство снова зашевелилось где-то в районе ее живота. – Я имею в виду квартиру, которой владею и куда могу пригласить женщину, которая мне нравится. Сердце билось слишком громко, чтобы сказать что-то в ответ, поэтому Сакура просто кивнула. Рука Сасори снова скользнула к ее, переплетая их пальцы. Сакуре показалось, что прикосновение обожгло ей кожу. Все происходящее было настолько невероятным, что она почти не чувствовала себя собой. Словно наблюдала со стороны за кем-то другим. Потому что с ней, с Сакурой Харуно, не происходят подобные вещи. Она едва ли ходит на свидания, и уж точно не держится за руки с мужчинами, которых видит второй раз в жизни. С того момента, как она приняла решение уехать из Японии навсегда, она старалась быть максимально честной с собой. Вновь обретенные отношения с самой собой стали для нее опорой, возможностью двигаться дальше, не страшась ударов судьбы. Сакура точно знала, что больше не хочет делать то, что диктует ей общество и давящее окружение. Она хотела идти своей дорогой и никогда больше не оглядываться на все то, что оставила позади. Именно поэтому быть честной с собой было так важно: если бы Сакура продолжала врать себе, выбирать удобную ложь и замалчивать проблемы – она бы никогда не добилась того, чего добилась. Своей свободы. Где взять силы на жизнь и на борьбу с гнилой системой, если вся энергия уходит на войну с самой собой? Именно поэтому, стоя посреди залитой осенним солнцем улицы Зальцбурга, держась за руки с Сасори, она честно призналась себе: ее ужасно влекло к этому удивительному мужчине. Она восхищалась его красотой, умом, его манерой держать себя. Сакуру подкупало, что такой человек обратил внимание именно на нее. Не то чтобы она считала себя недостойной — нет, уже нет, — но все же это не могло не тронуть. Она видела, что он выделяет ее из всех. Что он и правда заинтересован. Все его внимание было сосредоточено на ней, и стоило Сакуре представить, к чему это может привести, как сердце начинало биться вдвое быстрее. А потом были прикосновения. Никогда в жизни она не чувствовала ничего подобного. Сакуре казалось, что Сасори точно знал, что делает, когда невзначай касался ее поясницы, гладил костяшки пальцев, проводил подушечкой большого пальца по ее пульсу. Это не казалось навязчивым, настойчивым или пошлым. Но все его аккуратные, точные прикосновения стали для Сакуры самым сильным чувственным опытом, который она когда-либо переживала. Она буквально задыхалась. Волна жара, поднявшаяся от его руки, крепче сжавшей ее ладонь, была такой сильной, что задела шею и лицо, а затем опустилась куда-то глубоко в живот. Дорога до его квартиры была короткой, но Сакура почему-то была уверена, что запомнит ее до мелочей. Осенняя прохлада, гулкие шаги по камню, сухой шелест листвы, завязший в уголках старых дворов. Они почти не говорили — но и не молчали в тягости. Сасори задавал вопросы: бывала ли она раньше в Австрии, есть ли у нее здесь друзья, нравится ли Мюнхен. Иногда она отвечала односложно, потому что отвечать было трудно: во рту пересохло, сердце колотилось где-то под самым горлом. Все ее тело будто кричало о том, что скоро произойдет нечто важное. Или, возможно, уже происходило.