Бездна

      Первое, что видит Гермиона Грейнджер, открыв глаза, — светлеющее предрассветное небо. Нежная розовато-золотистая полоса плавно перетекает в светло-синюю дымку, создавая поразительный градиент.       Первое, что чувствует Гермиона Грейнджер, — боль. Мерзкая ноющая боль сводит всё тело. Дышать практически невозможно: скорее всего, сломано ребро, а может, и не одно.       Девушка с трудом поднимается на ноги. Пространство вокруг начинает кружиться. Её шатает. Ноги словно налиты свинцом и не хотят слушаться. Голова раскалывается... Гермиона прижимает дрожащие руки к ушам и жмурится, стараясь прийти в себя.       Спустя минуту она снова открывает глаза — взгляд цепляется за тело неподалёку.       «Мерлин, нет...» — ужасное осознание накрывает волной.       Справа от Гермионы неподвижно лежит Невилл, прижатый обломком стены. Практически вся одежда сгорела, на теле — следы сильных ожогов. Полные детской наивности голубые глаза широко распахнуты и безразлично смотрят в никуда...       Девушка опускается рядом на колени и дрожащей рукой закрывает глаза сокурсника. Её трясёт.       От шока мысли начинают проясняться. Последнее, что она помнит, — как убегала вместе с Невиллом от яростных атак Рабастана Лестрейнджа. Палочек у них не было: кто-то выбил их заклятием ещё до того, как они столкнулись с пожирателем в коридоре шестого этажа. Единственное, что они могли, — это попытаться сбежать. И у них почти получилось! Почти...       Вспышка белого света. Яростное пламя. Словно в замедленной съёмке Гермиона видит, как проклятие врезается в стену справа от Невилла. Волна жара сбивает девушку с ног. Секунда — и стена обрушивается прямо на парня. Грохот, ворох пыли — и её поглощает тьма.       Слёз нет. Она ещё не настолько расслабилась, чтобы дать себе возможность оплакать погибших.       «Гарри! Нужно найти Гарри.» — новая мысль бьёт по вискам. — «Неизвестно, сколько я была без сознания. Нашёл ли он диадему Кандиды Когтевран? Где Рон? Живы ли они?!»       Мысли хаотично бьются в голове, грозя Гермионе новым приступом паники. Сквозь гул в ушах она поднимается и, опираясь о стену, неуверенно двигается вперёд.       На восьмом этаже пробита крыша, обрушились крупные куски стен. По каменному полу разбросаны тут и там пустующие волшебные рамы: обитатели портретов попрятались ещё в первые минуты битвы. Гермиона проходит этаж практически полностью — вокруг ни души. Но замок сотрясается от взрывов. Борьба за Хогвартс продолжается.       В глазах резко темнеет. — «Нет, Гермиона! Ты не упадаешь в обморок, не сейчас!» — уговаривает она сама себя.       Цепляясь за остатки сил, девушка пробирается к лестнице. Ей нужно найти мальчиков. Ей нужно дойти до Большого Зала. Если Гарри жив — а он жив, он должен быть жив... — то он будет там. Надо скорее заканчивать эту бойню...       Пробраться в Хогвартс, найти диадему Кандиды Когтевран, уничтожить её — таков был план. Гибель предпоследнего крестража должна была ослабить Волан-де-Морта. Осталось бы прикончить Нагайну — и Тот-Кого-Нельзя-Называть стал бы смертен! Они рассчитывали закончить войну быстро.       Но на седьмом этаже становится ясно — они проигрывают. Всюду разбросаны тела, кровь пропитала каменный пол и стены. Пожиратели, члены Ордена Феникса, ученики... Кто-то ещё стонет, кто-то дёргается. Гермиона, зажав рот рукой, нервно переступает через тела. В ушах звенит, в глазах скачут цветные пятна. Кажется, сейчас её вырвет.       «Мерлин, Гарри, Рон. Только бы вы были живы...» — сейчас Гермиона готова молиться за них любым богам.       У следующей лестницы девушка замечает вспышки заклятий и отчаянно бежит вперёд. Гарри и Рон сражаются против трёх пожирателей смерти. За их спинами — младшекурсники. Дрожа, вжимаются друг в друга, сцепляя руки в стальной хватке.       Проклятие летит прямо в Поттера.       — Протего! — орёт он.       Жёлтый луч отскакивает от щита, поражая одного из нападавших. Тот падает и бьётся в конвульсиях, словно пронзённый током.       — Гермиона! — её замечает Рон. — Забери этих придурков к чёрту! Аберфорт ещё держит тоннель.       — Хогвартс пал! Мы отступаем! — продолжает орать он. И в ту же секунду брошенное кем-то из пожирателей проклятие прожигает парню руку.       — Экспеллиармус! Остолбеней! — Гарри выбивает палочку и обездвиживает противника.       Дальше всё в тумане. Бег. Вопли. Кровь... много крови. Разорванное тело Колина Криви перекинуто через окно, бледные руки безвольно свисают. Лаванда. Падма Патил. Позже. Оплакивать друзей она будет позже. Сейчас — спасти живых.       У дверей Выручай-Комнаты их встречает Джинни. Её лицо бледное, глаза опухшие. Обменявшись быстрыми взглядами, девушки молча начинают эвакуировать подростков.       Четвёртый курс. Те, кто отказался покинуть замок с младшими. Те, кто хотел сражаться. Доказать что-то взрослым. Себе.       А сейчас — они просто дети. Дети, у которых дрожат руки, а на лице застыло выражение полного шока.       Кто-то стоит намертво вцепившись в сломанную палочку, будто она — единственное, что удерживает его в этом мире.       Девочка из Когтеврана беззвучно плачет, обхватив себя руками. Пуффендуец с порезом на лбу сжимает руку друга так, что у обоих побелели пальцы.       — Я...я не знал... Я думал, что... — в трансе бормочет он, но никто его не слушает.       — Так. — жёстко говорит Джинни. — Строимся. — Её голос высокий с надрывами. Она держится — ради детей, но сама еле стоит.       Гермиона подхватывает тон подруги:       — Уходим. Немедленно. У кого есть палочки — по краям. Остальные — в центр. Без звуков. Тихо шагаем вперёд.       — Но, мы же... мы же должны помочь, — тихо тянет гриффиндорец с грязной бурой повязкой на плече.       — Ты уже помог, — отрезает Джинни. — Теперь выживай.       Колонна начинает двигаться. Один, два, три. Гермиона пересчитывает их автоматически. Снова и снова. Видит, как дрожат плечи девочки из Слизерина. Как мальчик в мантии с золотыми швами едва сдерживает рвоту, зажав рот ладонью. Его руки чёрные от горелого щебня, ногти разодраны в кровь, будто он что-то отчаянно выковыривал.       Гермиона подходит и мягко гладит его по плечу.       — Тише. Осталось чуть-чуть, — шепчет. — Скоро ты будешь в безопасности.       Тоннель впереди уже открыт — Выручай-Комната отозвалась на просьбу: выход в паб ломкий, но ещё держится.       Грохочет потолок, сверху сыпется земля. Кто-то вскрикивает. Кто-то замирает. Джинни хватает ученика за плечо:       — Только не останавливайся! Понял?! Понял, Малкин?! — мальчик кивает, всхлипывая, и продолжает идти.       И вдруг замок пронзает крик! Гриффиндорки одновременно оборачиваются. Не проклятие, не вопль жертвы. Это был звериный, нечеловеческий вопль боли, рвавшей чью-то душу. Мозг Гермионы судорожно пытается идентифицировать звук. Кто это? Что это? Оборотень? Вампир? Кровь похолодела. Всё внутри обмерло.       Гермиона жестом просит подругу продолжать эвакуацию. А сама — не оборачиваясь — бежит назад. К мальчикам. Возвращается к лестнице и видит их.       Гарри и Рон — без сознания. Лежат, словно тряпичные куклы, у подножья лестницы. Под Уизли быстро растекается пятно вязкой крови. Лицо белое, пальцы конвульсивно подрагивают. Спиной к ним стоят два пожирателя смерти с палочками наготове.       Одного Гермиона узнаёт — помнит с битвы в Министерстве Магии год назад. Тогда она впервые думала, что умрёт. Было страшно. Сейчас — никак.       Внимание привлекает другой человек. «Студент Хогвартса» — она понимает это по зелёной фирменной жилетке Слизерина. Что, Слизерин?       Парень идёт — нет, прёт! Разрывая грудью воздух. Его шаги широкие, быстрые и глухие. Она физически ощущает, как вибрирует пол под ногами. Совсем скоро замок разрушится. Лицо и волосы парня перепачканы кровью. Рубашка, такая же липкая и красная, закатана до локтей, а руки... Кожа на них пенится и слазит рваными кусками.       «Ожог. Заклятие. Плоть... сходит» — мысли оформляются с запозданием.       Парень приближается. И Гермиона вдруг понимает, кто это. Нотт. Теодор Нотт. Слизеринец с её курса. Скромный, улыбчивый парень, с которым она периодически сталкивалась на древних рунах. Порой она отвлекалась от лекций профессора Батшед, разглядывая мягкий профиль однокурсника, и думала, что он больше похож на Когтевранца или Гриффиндорца, в конце концов. Умный, воспитанный, бархатный мальчик из хорошей семьи — вот её личный образ Теодора Нотта.       «Что происходит? Почему он...» — мысль обрывается. Гермиона, широко распахнув глаза, смотрит, как резким взмахом палочки Теодор Нотт ни секунды не колеблясь разрубает горло ближайшему пожирателю смерти. С его губ не слетело ни звука. Точное, жестокое и невербальное проклятие. Пожиратель захлёбывается кровью и с хрипами падает на пол.       — Чёрт... — выдыхает Гермиона. Не в силах пошевелиться. Она абсолютно не понимает, что творится. То, что пожиратели не атаковали первыми, значит лишь одно — они считают Теодора своим. Считали...       — Нотт?! — орёт Долохов. — Ты что, сдурел, пацан?! — Быстро вскидывает руку и кидает проклятие. Теодора отбрасывает назад, он скатывается по ступеням, но тут же поднимается, потирая рукой челюсть. Кажется, что сила в нём неиссякаема, а боль будто не касается.       — Ублюдки! — рявкает он, и лицо перекошено гримасой ярости. — Я убью вас всех! — он бросается заклятиями без раздумий. — УМРИТЕ!       Слова так и рвутся из него. Не заклинания — крик души. Ярость, безумная, пульсирующая в каждом движении. Он бросается вперёд, как берсерк. Долохов отвечает — опытными блоками и изощрёнными проклятиями.       Это не просто дуэль, это битва за жизнь. Их магия трещит, искрит, ненависть выплёскивается из палочек и рвёт воздух, оставляя ожоги на стенах.       Долохов в ярости:       — Предатель! Ты знаешь, кто ты! С кем ты должен быть! — Он кидает проклятие, сиреневый луч врезается в бок Теодора — тот сгибается, спотыкается, падает на колени.       — Твой отец — слабак, которому не хватает ума по достоинству оценить высокие идеи Тёмного Лорда! — шипит Долохов, приближаясь. — Жалкий, как и ты. Ты — ничто! НИ-ЧТО!       Он пинает Теодора. Удар с хрустом. Парень валится на спину.       Гермиона чувствует, что должна вмешаться. Ощущает это всем нутром, но не может пошевелиться. Хочется кричать, но даже вдохнуть невозможно.       А Нотт... улыбается. «Совсем крыша поехала» — думает Гермиона. Но от этой улыбки её желудок переворачивается.       Из носа потоком струится кровь, стекая на подбородок и смуглую шею. Он лёжит, раскинув в стороны руки, побелевшими костяшками всё ещё крепко сжимает палочку. Смотрит в потолок. Даже с лестницы заметно, как активно двигается его грудь. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Глаза яркие, безумные.       И тогда — КРУЦИО! Простая руна, которую никто не ждал. Вопль души, обёрнутый в проклятие.       В этот миг всё сужается — до одного: глаз слизеринца. Гермионе кажется, что заклятие пролетело мимо Долохова и попало прямо ей в сердце, от взгляда Нотта её физически разрывает ужас.       Потому что в них — буря. Древняя, первобытная, безжалостная. Та, что веками пожирала города, обращала в пепел храмы и дома.       Огненная бездна, взбесившаяся и живая. Глаза Теодора — это глаза пламени. Глаза самой природы, уставшей быть тенью на чужой войне.       И в этой буре — боль. Настолько сильная, что рождает ярость.       Он красив. И это жутко. Красив, как Бог, сошедший с пьедестала, чтобы карать. Раскалённый. Немилующий, а разрывающий на части. В эту минуту — он не человек. Он смотрит на Долохова так, будто взглядом способен расплавить плоть. И проклятие в его пальцах — всего лишь продолжение этого взгляда. Как будто ненависть вышла наружу и обрела форму. Гермиона сгорает. И не может понять, откуда — из ужаса ли, из боли, из чего-то ещё — в ней поднимается дрожь.       Её сердце замирает: потому что он не просто причиняет боль. Он высвобождает свою. Тёмную. Плачущую. Карающую.       Долохов корчится. Воет. Бьётся в судорогах. Теодор поднимается. Шатается, вытирает кровь с подбородка и подходит ближе к извивающемуся телу.       Лицо Долохова посинело, в глазах полопались капилляры.       — Все... вы... сдохнете. Твари. Я убью каждого! — Крик срывается. Дальше говорит шёпотом, почти невнятно.       — Вы... убили. УБИЛИ! ЗА ЧТО?! Мы делали всё. Всё, чего просил Тёмный Лорд... — смеётся хрипло. Безумно. Кашляет. Сплёвывает кровь и продолжает ненормально хихикать.       — А ЧТО В ОТВЕТ?! Ха-ха. Вот вам мой ответ: ГОРИТЕ ВСЕ В АДУ!       Долохов хрипит, сворачивается в спазмах. Гермиона слышит, как с каждой новой конвульсией крошатся его кости. Она зажмуривается. Не может больше смотреть.       — Нотт... — глухо произносит она с лестницы. Получилось не так, как она хотела, звуки будто зажевались. — Остановись...       Он не слышит. Поглощён своей яростью. Он — в аду. И хочет затащить с собой всех, кого сможет.       — Нотт, хватит! — вторая попытка. Увереннее. Громче.       Он не слышит. Продолжает что-то шипеть извивающемуся телу под собой. А потом выкрикивает что-то. Резко. Бессвязно. Бьёт зелёной вспышкой в пожирателя. Голова Долохова глухо ударяется о каменный пол. Нотт хватается за волосы. Ударяет кулаком в стену. Камень трескается. Кожа рвётся. Он садится на корточки, всё так же сжимая голову, растягивая волосы.       — ААААА, КАК Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ! Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       А затем поворачивает голову вправо. Туда, где без сознания лежат Гарри и Рон. Встаёт. Резко. Чётко. Зрачки расширены. Он идёт прямо на мальчиков.       Тут оцепенение отпускает Гермиону. Страх за друзей активирует. Она, спотыкаясь, бежит навстречу Нотту. Кричит ему что-то про то, чтобы он успокоился, остановился, пришёл в себя.       Но он глубоко в себе. Или, наоборот, не в себе. Идёт. Молчит. Его трясёт.       — ТЕОДОР! — Гермиона врезается в него, хватает за рубашку, за лицо, за запястье с палочкой.       — Остановись! Прошу! Хватит... приди в себя, это же Поттер! Умоляю! — она так отчаянно хватается за его плечи, щиплет щёки, нервно размазывая бурые липкие пятна.       Он останавливается, но смотрит сквозь. Сквозь неё. Сквозь всё. В его глазах — бездна. Тёмная, как сердце вулкана. А губы страшно перекошены.       Гермиона от ужаса перестаёт соображать. Слова вырываются из неё интуитивно.       — Ты не один. Ты не один. Слышишь? Я здесь. Я с тобой! Всё... всё хорошо... — она шепчет как больная.       Воздух плотный, она физически чувствует, как её сжимает. Но вдруг напряжение рассеивается. Плечи под её руками опускаются.       А потом она слышит вдох. Первый за всё это время. Судорожный, с хрипом, как у того, кто слишком долго был под водой.       И в этот момент Гермиона понимает — он тонул. В себе. В ярости. В ненависти. Он ничего не говорит. Не смотрит на неё. Не двигается. Но дышит.       Гермиона не понимает, что именно произошло. Что это было. Не понимает, кого она только что остановила. Он спас их? Или она спасла их? Убил двух пожирателей смерти. Почти убил мальчиков...              Он чужой!       Он слизеринец!       Он мог быть одним из них!       Он...       А может, он просто один из тех, кто остался в живых...       Мир глухой. Мир расплывчатый. Всё кажется нереальным, будто в воде. У неё звенит в ушах. Ноги дрожат. Грудь сжимает судорогой.       Она не может думать.       Просто не может.       Внутри всё гудит. Шумит. Ломается.       Слишком много мёртвых.       Слишком много боли.       Слишком мало смысла.       Разбираться, кто хороший, кто плохой? Кто враг, кто предатель? Нет сил. Нет ни одной целой мысли.       Единственное, что она знает точно: он остановился — и тогда Гермиона принимает решение.       — Нам нужно забрать их. Мы уходим. Хогвартс пал.

***

      Они не разговаривают. Слова не нужны. Снова вверх, через коридор трупов. Кровь пульсирует в ушах, ноги не чувствуют ступеней. Лестницы рушатся. Замок трещит. Мелкие камни падают с потолка, грохочет в стенах, скрипит под ногами. Когда они доходят до двери Выручай-Комнаты, Гермиона бьёт по ней заклинанием. Изломанная арка распахивается, и перед ними — тоннель, ведущий к пабу в Хогсмиде.       Он осыпается уже на входе.       — Бегом, — только и говорит она. Голос хриплый.       Нотт кивает. И скользит следом, заклятием левитации держа на весу Гарри и Рона. Тоннель под Хогвартсом всегда казался Гермионе спасением — теперь это просто кишка смерти. Сыро. Темно. У неё нет палочки, чтобы зажечь даже самый простенький «Люмос». Теодор сосредоточенно удерживает ребят в невесомости. Камни падают, клубы пыли взметаются в воздух, мешая дышать. Где-то в тоннеле срывается балка. Девушка спотыкается — и Тео в последний момент ловит её за плечо, не давая упасть. Она сжимает его руку. Не говорит «спасибо». Но не отпускает её до самого конца тоннеля.       У обоих внутри — мрачная тишина. Гермиону трясёт. Но она продолжает бежать, шатаясь и спотыкаясь. Каждый шаг — это выбор жить. Не потому что хочется — потому что иначе нельзя.       Плачущий младшекурсник стоит в конце тоннеля — Джинни грубо оттаскивает его в сторону, освобождая проход. Кто-то кричит — но Гермиона не различает слов.       Тоннель трещит. Земля под ногами вибрирует.              Все знают: это конец.       Когда они выныривают в подвале «Кабаньей головы», Гермиона падает на колени. В ушах звенит, её рвёт кашлем. Проход разрушился. Тео стоит, глядя куда-то сквозь сломанные стены, его пальцы сжаты в кулак.       Потом — трансгрессия. Штаб-квартира. Крики боли. Кровь, пот, суета, отчаяние. Никто не говорит. Но все понимают — обратно пути нет.       Гермиона потеряла друзей. Невилл. Лаванда. Парвати. Падма.       Тео — всё, во что верил.       Всё, что у них было, осталось под теми обломками.       Они оба знают: жизнь теперь будет совсем другой.

***

      Цокольный этаж штаб-квартиры Ордена Феникса временно обустроили под госпиталь. Простенькие кровати стояли рядами. Рядом с каждой — небольшой деревянный столик. Везде ощущалась мрачная атмосфера общего горя. Они проиграли битву. Потеряли друзей. Родных. Упустили свой шанс на будущее. Раненые перестали прибывать уже где-то час назад, но изредка Гермиона слышала хлопки аппарации. Где-то там, за стенами старого дома на площади Гриммо.       Стены, разделяющие кухню, чулан и уборную, снесли, объединив комнаты и расширив магией пространство. Но места всё равно не хватало. Некоторых раненых клали прямо в коридоре. Тишины нет. Кто-то ругается, кто-то плачет. Джинни, едва держится на ногах, но сосредоточенно переходит от одной кровати к другой, перевязывая раненых.       Рон спит на соседней кушетке, он потерял много крови, и пока неизвестно, когда очнётся. «Жив, и слава Мерлину», — думает Гермиона. Гарри пришёл в себя и теперь молча лежит, уставившись в стену. Гермиона знает, о чём он думает. Но сейчас не чувствует в себе сил помочь, поддержать.       Она сидит на кушетке друга, дрожащими руками сжимает кружку с целебной настойкой, которую дала ей мадам Помфри. Пальцы не слушаются. Грудь всё ещё сжимает. В голове пульсирует.       Она поворачивает голову — и встречается взглядом с ним.       Теодор Нотт.       Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Плечи расслаблены, голова клонится вбок. Вся поза выражает усталость. Эмоцию в его взгляде определить не получается. Да и много чего определить не получается. Она не знает, как к нему относиться, как относиться к себе... зачем она привела его с собой. Но оставить его одного там, в разлагающемся и похожем на ад замке, она не могла.       Он не уводит взгляд. Не пытается спрятаться. Просто смотрит. Прямо. Открыто. Живой.       И Гермиона, даже не думая, едва заметно кивает. Не как союзнику. Не как другу. Как человеку, который выжил.       А он — так же просто — кивает в ответ.