Бездна

*3 года спустя* 

      Гермиона вздрогнула и открыла глаза. Она задремала прямо над кипами расчётов, пытаясь распределить еду на месяц вперёд. И ей приснился Хогвартс, такой, каким она видела его в последний раз, в день битвы. Со стоном она подняла голову и тонкими пальцами растёрла глаза. Посмотрела на часы — 19:13. Отряд Рона должен был уже вернуться.          Она устало разгладила мятый бланк с провизией. «Отвратительно. Просто наипаршивейше. В этом месяце они все будут сидеть на бобах и сухпайках. Рон и Кингсли её прикончат», — устало подумала Гермиона. Но что она может сделать, если новых продуктов нет?         В целом, с едой ещё можно было выкрутиться. Настоящая беда — лекарства и ингредиенты для зелий. Гермиона устало выдохнула.       Вот уже третий год они ведут сопротивление новому тираническому режиму Тёмного Лорда. Их ресурсов всё меньше, а сторонников Волан-де-Морта больше.         Захватив власть в Британии, Волан-де-Морт не остановился. О нет, нет, нет. Он своими кривыми ногтями прижал французов, немцев, норвежцев, американцев, пробил коридор в Данию и «налаживает связи» дальше. Его армия растёт, полукровок ущемляют, маглорождённых уничтожают. Да, Тёмный Лорд устроил самый настоящий геноцид!          Повстанческие группы вспыхивают то тут, то там, но в меньшинстве они обречены. И дела только ухудшаются. Да, они организовывают спасательные миссии, освобождают пленных, устраивают незначительные атаки на войска Тёмного Лорда. Но глобального успеха нет.          Гермиона сама понимает, что то, что они делают, — песчинка в море ужаса, который создал Волан-де-Морт. Но хуже всего — надежда тает в самом сердце Ордена Феникса.          За три года им не удалось найти ни одного крестража. Они несколько раз организовывали рискованные рейды в Хогвартс, который теперь стал одной из главных баз армии Тёмного Лорда. Потеряли многих людей, пытаясь отыскать диадему Кандиды Когтевран. Но либо Волан-де-Морт спрятал её в замке слишком искусно, либо (и вероятнее всего) перепрятал крестраж в другой тайник.          Сейчас власть Волан-де-Морта вышла за пределы Британии, а значит, и площадь возможного местонахождения крестража расширилась на тысячи километров... Ситуация была, мягко говоря, удручающая...          Глубоко вздохнув, Гермиона взмахом палочки сложила разбросанные листы в аккуратную стопочку и встала с рабочего кресла. Живот заурчал. Она заперлась в кабинете с раннего утра, не мудрено, что тело наконец требует пищи.          Остановившись у небольшого мутного зеркальца, Гермиона усталыми движениями поправила растрепавшийся пучок. Одернула рукава льняной бежевой рубашки и, скрипнув дверью, покинула кабинет.   

***

      Из гостиной на втором этаже раздавались крики и споры. Зайдя в комнату, Гермиона увидела, что она полна народу. Кингсли, Рон, Гарри, Теодор, Дин Томас, Фин Флетчер и многие другие сидели и громко о чём-то спорили. Её заметили не сразу.          Первым уловил её появление Теодор. Его глаза горели — и Гермиона, ощутив лёгкую дрожь, не могла решить, к добру это или нет.          Теодор стал полноправным членом Ордена Феникса. Пусть не сразу, но он, на удивление, естественно и легко влился в коллектив гриффиндорцев, когтевранцев и пуффендуйцев. Да, первую неделю пребывание Тео в штабе яростно оспаривали. Самым активным противником был Рон, у которого лицо алело от гнева всякий раз, когда он видел Теодора.    — Вы что! С ума все посходили?! Сын пожирателя смерти — в штаб-квартире Ордена Феникса?! — орал он. — Вы забыли, что такие, как он, делают? Кто захватил Хогвартс, кто убил Дамблдора?! Позвольте спросить!!! А может, он сам давно уже — пожиратель! — гневно вопил Рон на следующий день после битвы за Хогвартс.          Тео в это время спокойно сидел на стуле в центре столовой — временно оборудованной в зал для совещаний. Не защищался. Молчал.    — Рон, успокойся, ему всего 17 — какая Чёрная Метка? Волан-де-Морт, конечно, псих, но не станет же он брать в пожиратели смерти школьника, — сама не понимая почему, вдруг встала на защиту Теодора Гермиона.          Рон был готов взорваться новыми тирадами, как вдруг ровный голос произнёс:  — Станет.          Комната замерла. Даже Гарри и Джинни перестали перешёптываться. У Гермионы от шока открылся рот.    — Что? — едва шевеля губами, спросила она.    — Драко Малфой — пожиратель. У него есть Метка. Я видел. В сентябре, — пожав плечами, спокойно ответил Нотт тем же полным безразличия голосом.          Минутную тишину вновь разорвал возглас Рона:  — А я говорил! ГОВОРИЛ! Что этот хорёк давно вступил в фан-клуб лысого ублюдка!          Рона заткнули. Потом было несколько часов тяжёлых размышлений, и в итоге сошлись на том, что Нотту разрешено остаться в штаб-квартире, но запрещено её покидать под каким-либо предлогом.          Так началась новая глава в жизни слизеринца, наследника древнего чистокровного рода, сына пожирателя смерти — Теодора Нотта.          Впрочем, недолго он сидел без дела. Кингсли быстро заметил яркий талант парня к экспериментальной магии и зельям. Так, спустя четыре месяца, Теодор стал главным изобретателем Ордена. Гермиона, чьи знания были не менее глубоки, часто засиживалась в лаборатории, помогая новоиспечённому орденовцу.          Работать с Теодором было…приятно? Нет. Завораживающе. К удивлению обоих, они легко сблизились после битвы за Хогвартс. И за годы войны вместе изобрели несколько зелий усиления, нестандартные яды и парочку новых видов магического оружия.          Гермиона не могла не восхищаться умом Теодора, но больше, чем интеллект, её завораживала страсть, с которой слизеринец отдавался работе. Он мог не спать двое суток, запершись в лаборатории и корпя над новым изобретением, пока она не врывалась к нему с проклятиями и бутербродами от Молли Уизли.          Гермиона сама удивлялась тому, как много мелочей успела о нём узнать.          За работой Нотт часто надевал очки. Острые грани оправы делали черты лица парня жёстче, и Гермионе это нравилось. Он любил зелёный чай с сахаром, магловский рок и ветчину. Когда он особенно глубоко задумывался, то всегда путал пальцами кудри.          А ещё... ещё Теодор Нотт любил риск. Безумный, колющий в живот страхом риск. Гермиона не раз была в шоке, заходя в лабораторию и вычитывая состав нового экспериментального зелья: одна лишняя капля — и котёл мог подорвать весь штаб.          Но Тео, выводя на доске усовершенствованную формулу, был уверен, что не переборщит с дозировкой. Это ещё одна его черта — дьявольская уверенность.          На её крики о том, что это небезопасно, он лишь пожимал плечами:  — Я рассчитал. Там всё выдержит.          И, чёрт побери, оно действительно выдерживало.          Гермиона считала, что это болезнь всех аристократов. Но справедливости ради, он ещё ни разу не подорвал их.          Улыбнувшись мимолётной улыбкой, он похлопал по широкому подлокотнику дивана рядом с собой, приглашая её сесть рядом. И Гермиона, улыбнувшись в ответ, приняла приглашение.       Нотт ощущался теплом и уютом. Но непривычная активность царящая в гостиной встревожила девушку. Давно в доме на площади Гриммо не было таких бурных собраний. Что-то явно произошло. Но что именно — она пока не узнала.          Рон, активно размахивая руками, что-то эмоционально доказывал. Кингсли, сидевший напротив, с сомнением щурил глаза. А Гарри смотрел на обоих с тревогой.          Гермиона подошла к обитому изумрудным велюром дивану и присела на подлокотник рядом с Тео. И, как всегда, почувствовала: он держит себя в руках, но внутри — буря.    — Что случилось? — почти беззвучно спросила она.          Но никто не ответил. Тео лишь кратко коснулся её спины, как бы говоря: «Тише, слушай сама».    — Я в сотый раз тебе объясняю, Кингсли, они не могли знать об этом тайнике. Да, Гермиона сама не была уверена, что он существует, — говорил Рон.          Неделю назад отряд Рона отправился на задание. На тот момент Гермиона уже полгода состояла в переписке с талантливым мастером алхимии, скрывающимся в родовом поместье в глубинке Франции. Они общались редко, кодовыми фразами. Это была рискованная переписка, но однозначно того стоившая.          Старик прислал им с Тео несколько очень полезных формул, с помощью которых они научились запечатывать щитовые чары в предмет. А на войне, когда запасы магии жизненно необходимо беречь, этот инструмент буквально — спасение.          И вот спустя полгода Ансельм Рошар прислал им координаты своего поместья и несколько подсказок. Оценив все риски, Орден принял решение — миссии быть. Рон и его отряд должны были добраться до родового поместья Ансельма, принять от него редкие ингредиенты, несколько артефактов и доставить обратно в штаб.    — Всё шло нормально, — Рон говорил быстро, с отчётливым раздражением в голосе. — До тех пор, пока мы не добрались до места. А там... уже всё. Пепел, обломки. Сад, поля — в радиусе километра всё сожжено. Он не просто погиб — его пытали. Долго. Жестоко. Просто... чтобы сломать. Его магия вытекла из стен, я не знаю, как это описать. Это место теперь мертво. Ни одной живой искры. Даже растения отравлены.          Кингсли открыл рот, чтобы что-то сказать, но Рон резко поднял ладонь:   — Подожди, дай закончить.    — Мы разгребали обломки лаборатории. И вот тогда Флетчер заметил странный символ на стене восточного крыла. Стёртый, будто его пытались сжечь. Почти нечитаемый. И тут я вспомнил письмо Гермионы.          Он перевёл взгляд на Гермиону. На секунду — только для неё. Она ответила ему лёгким кивком, как бы подбадривая: «Продолжай, я слушаю». По затылку забегали мурашки...    — Я произнёс фразу. На латыни. Cum spes iterum evanuerit, in abyssum desperationis fulgebit amor. — продолжил рассказ Рон. — Она сунула мне этот клочок пергамента перед самым отбытием, — хмыкнул Рон. — «Если вдруг увидишь что-то странное — прочти это вслух». Ну, я так и сделал. Сначала читал всё целиком, а потом решил медленно пробовать произносить по строчке. И вот на этой...          Стена испарилась.         Тишина в комнате стала ощутимой, будто воздух сгущался между людьми. Гермиона сдавленно выдохнула.          «Мерлин всемилостивый. Значит... неужели это правда... тайник существует».          Месяц назад, получив последнее письмо от Рошара, она была удивлена, переведя постскриптум. Кругленьким маленьким почерком на латыни было написано: «Et cor meum in tenebris latebit».          Она перерыла все книги в орденовской библиотеке, пытаясь определить хоть какую-то взаимосвязь, причину, по которой старый алхимик отправил ей такое послание. Всё было тщетно, пока однажды Теодор не поинтересовался, чем она занимается в последние дни.          Тогда она рассказала ему про странную фразу. А он так удивился, узнав начало древнего детского стишка:    Et cor meum in tenebris latebit.  Scio: ibi tantum dolorem inveniam.  In aeternae noctis agonia ardens — in te requiem meam reperiam.   Haec verba per saecula memor esto!  Cum spes iterum evanuerit, in abyssum desperationis fulgebit amor.    — Что? В детстве мама пела мне это четверостишие, как колыбельную, — ответил Тео на ошарашенный взгляд Гермионы.    — Комната была крошечной, — нервно продолжал свой рассказ Рон. — Там был всего один стеллаж с книгами, комод с настойками, странными растениями и это... — Рон затряс бежевым замшевым мешочком, в котором что-то звякало.    — Осторожнее, Уизли, — зашипел Теодор, впиваясь пальцами в подлокотник за Гермионой. — Не тряси так! Если это правда то, о чём ты говоришь, клянусь Мерлином, последнее, чего я хочу — чтобы ты вконец разхерачил наш шанс на спасение мира.    — Успокойся, Нотт! — огрызнулся Рон, но всё же аккуратнее прижал мешочек к себе. — Он и так сломан. Внутри трещина, цепи нет...    — Стоп, стоп, стоп! Кто-нибудь объяснит мне, о чём речь? — замотала головой Гермиона.    — А, точно! Ты же не знаешь, Гермиона! — спохватился Рон. — Сейчас я вам всем покажу, — пропыхтел он и начал аккуратно развязывать мешочек.          Медленно его раскрыв, Уизли извлёк потускневший механизм — треснувший, испещрённый паутинкой прожилок. Часть механизма была отбита, витиеватые стрелочки застыли на месте, цепочка отсутствовала.          Но это был он. Без сомнения.          Комната на минуту погрузилась в тишину. Все молчали.          Гермиона первая пришла в себя. Она молниеносно соскользнула с подлокотника и опустилась на колени перед журнальным столиком, на котором лежал артефакт. Она неотрывно глядела на него. Лицо её было бледным, и только ресницы дрогнули, будто от порыва ветра.          Гермиона почувствовала, как в груди щёлкнуло что-то, что не щёлкало три года. Не надежда. Нет. Это было похоже на оглушение, как будто судьба с хрустом провернула шестерёнку. И назад уже не откатить.    — Я... я не верю... — прошептала она. — Это... — девушка запнулась. — Он и правда существует?    — Ты знала, — хрипло спросил Кингсли. — Ты знала, что он может быть там?    — Что? — удивилась Гермиона, ловя прямой взгляд Бруствера. — Откуда я могла... Рошар писал мне... пару месяцев назад. Да, это было очень странное письмо. Полное метафор. Но... — от шока девушка начала заикаться. — Как я... как я могла предположить такое...    — Нам всем известно... то есть... — нервно сглотнув, продолжила Гермиона. — Я имею в виду, мы все были уверены, что маховики времени уничтожены. Все. Абсолютно. Я не могу поверить... — глубоко вздохнув, девушка откинулась назад, прислонившись спиной к основанию дивана.    — Но это он. Одна из первых моделей, — восхищённо прошептал Нотт, уже успевший подхватить маховик со стола и положить к себе на ладонь. Его глаза горели, а щёки приобрели лёгкий розовый оттенок, который всегда появлялся в моменты, когда он был воодушевлён.          Кингсли тяжело выдохнул, будто кто-то ударил его под рёбра.    — Мы всё равно не можем им пользоваться, — сказал Гарри быстро, будто отгоняя мысли.    — Да... он сломан, — пробормотала Гермиона, не отрывая глаз от артефакта, словно размышляя вслух. — Но... большая часть сохранилась. Механизм цел в основе.    — Гермиона, даже если он не разрушился полностью, при активации может произойти что угодно. Ты же сама говорила — маховики старого поколения опасны. Особенно сломанные!    — Я знаю, Гарри, — чуть ли не плача, прошептала Гермиона. — Но что, если это наш единственный шанс?    — Хроноскопическая конструкция... они правда использовали модель двойной спирали, — одержимо тараторил Нотт. — А это что... латунные стабилизаторы? — он заговорил сам с собой, как в трансе, поглаживая пальцами холодный металл. — Я смогу... да, да... Я смогу. Я его починю. Починю! Слышите? Я...   — Мы не обсуждаем это, — перебил фанатичный монолог Нотта Кингсли, хмуро глядя на механизм. — Пока не поймём, с чем имеем дело.          Гермиона встала. Глаза у неё были сухие, взгляд жёсткий:  — Мы заберём это в лабораторию и проведём исследование, — чётко проговорила девушка, пальцем указывая на маховик в руках Теодора.    — Гермиона! — начал было Гарри. — Ты уверена, что это здравый вариант? Разве он... — парень подозрительно покосился на устройство. — Разве он не опасен?    — Опасен? — хохотнул Теодор. — Конечно, опасен. Как всё древнее, — слизеринец хищно улыбнулся. — Как магия, которой стоит восхищаться. Но я разберу его по винтикам. Я узнаю, как он дышит. Я оживлю его, Гермиона. Клянусь.    — Гарри! Мы три года ходим по кругу. Этот маховик, возможно, наш единственный выход. Пусть не сегодня. Но однажды.          Тео молча подошёл к Рону, взял мешочек, осторожно спрятал маховик обратно. Их с Гермионой взгляды пересеклись, и девушка кивнула.    Они вышли из комнаты почти одновременно. Остальные ещё долго сидели в молчании, будто кто-то сдвинул камень с краю горы, и теперь оставалось только ждать.   

***

        Со стоном Нотт смел с лица чертежи. Он лежал на полу лаборатории под грудой исписанных мелким, отрывистым почерком пергаментов. Третий месяц. Уже третий чёртов месяц он бьётся над восстановлением маховика. И пока — безуспешно.          Хрономагия — злая, капризная стерва. Она не любит, когда её дёргают за юбку.          Слишком старая, чтобы поддаваться силе, и слишком гордая, чтобы подчиняться воле. Теодор делает два шага вперёд, и затем — одна деталь, один проклятый, упрямо нестыкующийся элемент — и его отбрасывает на четыре назад.          Он поворачивает голову вправо. Щека касается холодных страниц, сухая бумага шуршит под кожей. Он смотрит на дверной порог — из-под него пробивается тоненький луч оранжевого света.          Мозг ноет. В прямом смысле — ощущение, будто между висками вкручивают гвоздь. Тео даже не помнит, ел ли сегодня. Или вчера. Может, позавчера? Плевать.          Маховик. Немыслимая удача. Новый шанс.          Все в штабе твердят одно и то же. Даже Рон теперь смотрит на него не как на парня с тёмным прошлым, а как на шанс. На спасение.          Но никто не отменял текучки. Война идёт. Каждый день.          Щиты. Зелья. Заклинания. Оружие.          Оружие...          Его взгляд на мгновение расфокусировался. На стене висел чертёж — яркий, выведенный резким почерком — один из тех, что он когда-то показывал Кингсли.          «Это... кхм... слишком. Слишком разрушительно и радикально», — сказал тогда Бруствер и странным взглядом посмотрел на него.          Слишком «не по-орденовски» — понял Тео.          «Мы не такие, как они», — объясняла Гермиона.        «На войне не бывает чистых рук», — думал Нотт.          Орден Феникса всё ещё верит в правила. В гуманные ограничения. В честь, благородство, сострадание.          Тео грустно усмехнулся своим мыслям. В этом их слабость. Они не хотят превентивных атак. Не хотят массовых потерь. Не хотят оружия, способного испепелить лагерь врага за минуту.          А Теодор может. Он давно мог.  Он может создать проклятие, что проникает сквозь кожу и заставляет кровь кипеть в прямом смысле. Он может изобрести заклятие-паразит, от которого не поможет никакой «Ридикулус», внедряющееся в разум, заставляющее жертву видеть свои самые страшные кошмары — снова и снова, пока она не сломается.  Он может... но не делает.          Потому что Гермиона однажды сказала:  — Если мы станем такими же, как они — зачем тогда мы вообще сражаемся?          Теодор тогда молча кивнул. А про себя подумал: «Я сражаюсь, чтобы это закончилось. Как можно скорее. Ради тех, кто выживет».          Он сел, лениво растёр ладонями лицо в надежде чуть взбодриться, запустил пальцы в волосы. Всё болело — спина, плечи, глаза. Но хуже всего — его переполняло раздражение. От тупика. От невозможности.          Маховик лежал на рабочем столе. Исковерканный, треснутый, но всё ещё величественный. Как осколок времени, застывший между прошлым и будущим.          Теодор тянулся к нему, как к разгадке. Как к вызову.          Он не просто хотел его починить. Он жаждал. Жаждал до ломоты в костях, до дрожи в пальцах, до бессонных ночей и снов, в которых время распадалось на частицы, как пыль.          Он встал, подошёл к столу, дотронулся до механизма. Осторожно, словно тот мог рассыпаться.  — Ну же, — прошептал он. — Дай мне хотя бы намёк. Намёк, как оживить тебя.          Щелчок двери вернул его в реальность.    — Тео?          Он поднял голову. На пороге стояла Гермиона — в нежно-розовой рубашке, с кипой свитков в руках и усталым выражением лица.    — Прости. Я знаю, что ты занят. Но у нас проблемы с партией ядов. Слюна акромантула свернулась в первом отваре. Я принесла образцы...          Она осеклась, увидев его лицо. Нотт смотрел на неё, не мигая, и на секунду показалось, что он вовсе не здесь. А потом он резко выпрямился — слишком резко.    — Конечно. Я посмотрю, — ответил Тео и торопливо разгрёб бумажки справа, освобождая пространство.          Гермиона подошла ближе и с усталым выдохом сгрузила кипу пергаментов на массивный дубовый стол. Затем выпрямилась, упёрлась руками в бока и упрямо посмотрела Нотту в лицо.    — Ты не спал, — не вопрос, утверждение.    — Спал, — соврал Нотт, обходя девушку и поднимая один из листков, чтобы лучше рассмотреть формулу.    — Ты не проведёшь меня, Теодор Нотт. Я знаю, как ты выглядишь после бессонной ночи.    — Неужели? — хмыкнул Теодор, приподняв бровь и посмотрев ей в глаза.          Гермиона сконфуженно покраснела.  — Я... не... чёрт, Тео, ты прекрасно меня понял, — пробубнила девушка в ответ.    — Да, понял, я понял, — подняв руки в примирительном жесте, ответил Нотт. — Ты права, я не спал.    — Давно?    — Всего два дня.    — Отлично! — хлопнула в ладоши Гермиона. — В самый ответственный этап войны мы потеряем лучшего изобретателя. Потому что он решил умереть от переутомления.    — Ммм, повтори это ещё раз, малышка, — потягиваясь, промурлыкал Нотт.    — Что повторить? — не поняла Гермиона.    — Что я лучший, — весело проговорил Тео и подмигнул ей.    — Ты неисправим, Нотт, — сдалась Гермиона. — Иди спать, я разберусь с ядом сама.          Сказав это, Гермиона выкатила стоявший сбоку от парня стул и уселась на него, приготовившись вчитываться в состав.          Теодор наклонился над столом, положив ладони по обе стороны от Гермионы. Он склонил голову ближе к её щеке, будто бы задумался, чуть-чуть задержался — на долю секунды, достаточно, чтобы тепло его кожи коснулось её виска, затем произнёс:  — Я пойду спать, как только мы закончим с ядом! Обещаю...          Россыпь мурашек покрыла шею девушки.    — Тааак, свернулась слюна акромантула, говоришь?.. — нарочито бодрым голосом сказал Теодор, невербальным заклятием призывая второе кресло и усаживаясь рядом с девушкой. — Значит, в первом отваре изменилась кислотность. Хм. Кто готовил?    — Паркер, — хрипло ответила Гермиона и, откашлявшись, добавила: — У него руки вечно дрожат.    — Опять он... — Тео скривился. — Нам нужен стабилизатор. У меня есть идеи, но нужен кальций драконьих костей. Осталась пара осколков?    — Да, во второй кладовке должно было остаться несколько штук. Я схожу, принесу, — она уже собралась встать, когда рука Нотта накрыла её колено. Аккуратно, всего на пару секунд.    — Останься, я сам схожу. Мне давно пора выйти за пределы этой комнаты. Хочу увидеть свет. И захвачу что-нибудь пожевать.          И Тео ушёл. Оставив Гермиону нервно чесать ладошку и высчитывать дозировку кальция для стабилизатора.          Через двадцать минут слизеринец вернулся с банкой осколков, тарелкой горячих бутербродов и двумя кружками зелёного чая. На диван он упал с тяжким вздохом уставшего человека.    — Как продвигается работа над маховиком? — спросила Гермиона, разворачивая своё кресло в сторону дивана.    — Отстой, — протянул Нотт, активно жуя бутерброд. — Я ощущаю, что близок к разгадке! Но пока хожу кругами. Должно быть что-то ещё, чего я не понял! Я разобрался с механической частью, понял, как сопоставить винтики, но магия... она не входит в центр. Маховик работает за счёт правильного нетипичного потока магии, который удерживают и усиляют руны... — рассказывая, Нотт активно махал рукой с бутербродом, и сочный плоский кусочек ветчины так и норовил выскочить и улететь в далёкие дали.    — Половина механизма была отколота, и если я ещё могу сплавить металл, то недостающие руны мне приходится отгадывать... А риск выцарапать неправильные... — он хищно оскалился и искренне веселящимся тоном продолжил: — Ты не представляешь, насколько высок. К тому же я ещё не выяснил, как именно активировать энергию маховика... — тяжело вздохнув, закончил монолог Нотт. — Но я чувствую, что близок! Я починю его! Рано или поздно.          И, пихнув последний кусочек бутерброда в рот, парень блаженно откинулся на диван, раскинув руки в стороны.    — Ты очень талантливый волшебник, Тео, — серьёзно сказала Гермиона. — Я верю, что у тебя получится. Только, пожалуйста, не забывай заботиться о себе. Я знаю, как ты увлечён, но базовые потребности важны. Ты всё-таки человек.          Ещё минуту она разглядывала его растёкшийся по дивану силуэт. Тёплые блики от свечей бегали, словно миниатюрные феи-светлячки в лесу его тёмных кудрей. Лицо умиротворённо красиво. Мягкие, но мужественные черты лица, густые брови. Угольные ресницы трепыхнулись, и глубокие карие глаза посмотрели прямо в её душу.          Дыхание перехватило.          В этом весь Теодор Нотт. Обычно приветливый, игривый, словно домашний кот, но в глубине всегда таится хищник, выжидающий в тени, готовый к прыжку.         Не ожидавшая, что он так резко откроет глаза, Гермиона смутилась и, развернув кресло, продолжила заниматься формулой.          Вечер прошёл тепло за работой, разбавленной шутками и лёгким флиртом. Гермиона и Тео сидели вместе у котла, касаясь коленями, обсуждая состав зелья, улучшения, сплетни Ордена и представляя, какой будет жизнь, когда война закончится.    — Я бы хотел потусоваться в Италии! Пляжи , сочные лимоны, голубая рябь моря. Ммм…— мечтательно протянул Тео, придаваясь блаженным воспоминаниям. — Знаешь, однажды Блейз… — голос слизеринца потух, фраза оборвалась. Улыбка медленно сошла с лица, и Гермиона заметила, как на смену ей легла тень печали.        Она положила ладонь ему на плечо и чуть сжала пальцы, в немой попытке поддержать. Блейз…лучший друг Теодора. Никто ничего не слышал о нём с битвы за Хогвардс. И если Малфоя пару раз замечали на полях сражений, то о Блейзе не было даже слухов. Никто не знал, жив он или мертв. — Тео…— тихо начала Гермиона, но он перебил её.  — Всё в порядке. Забудь. Это…это уже не важно.        Минуту они оба молчали, затем Тео тихо, но уверенно произнёс: — Мы всё исправим. Я починю маховик. И мы…убьем этого ублюдка ещё во младенчестве.          Гермиона содрогнулась. Перед глазами предстала мрачная картина: холодная комнатка приюта, шаткая детская колыбелька и она, приставившая палочку к горлу хрупкого младенца.          До этого момента она не думала всерьёз над такой миссией. Да, она поддерживала Теодора, но его успех с восстановлением маховика казался таким далеким…         Нотт заметил перемену её настроения и протянул свою теплую ладонь, накрывая ею кисти Гермионы, которая погрузившись в глубокие размышления неосознанно и нервно теребила пальцы рук.   — Он не стоит жалости. Это монстр, а не человек. Он не достоин и шанса на жизнь.   — Мгмх — только и смогла утвердительно промычать в ответ Гермиона.           Тео понял, что мысли её уже далеко. И самостоятельно еще раз сверив состав зелья начал помешивать его по часовой стрелке.