Бездна

Ooh, baby, what you wishin' for? У-у, малыш, о чём ты мечтаешь? Maybe you should wish it more Может, тебе стоит мечтать о чём-то большем? Maybe the world is yours Возможно, мир принадлежит тебе. Maybe when it rains, it pours (Keep on wishin') Возможно, когда тебе повезёт, удача всегда будет с тобой! (Продолжай мечтать!)

***

— Неужели мы, правда, не сможем вернуться?       Они стояли на каменном мосту, смотря на чернеющее небо. То и дело под ноги залетали сухие листья. Внизу шумела река. Воздух хлестал по щекам так злобно, что у Гермионы заслезились глаза. — Не думаю, что это возможно, — спустя долгие минуты молчания ответил Тео. — Почему нет? — она знала почему, но надеялась, что Нотт найдет решение. Придумает, как вернуть их домой.       Он молча посмотрел на неё. В глазах мелькнула эмоция, за которую Гермионе захотелось ударить его. Сожаление. — Мы не выставили таймер. Нам в любом случае придется проживать откатанное время заново. И… — Тео замялся, но продолжил. Руки крепче сжали борт моста. — Когда мы очнулись, маховика уже не было. Я не уверен, но думаю… мы создали новую временную ветвь. — Он тяжело вздохнул и, опустив голову, устало облокотился ладонями о мост. — В любом случае отсюда нельзя вернуться. Это невозможно.       Гермионе хотелось рычать. Плакать. Сломать что-нибудь. Сделать хоть что-то. Она не хотела верить, что тогда видела Гарри и Рона в последний раз. Неужели её прежняя жизнь, действительно, навсегда потеряна? А как же планы… которые они с Тео строили… когда война закончится…       Руки нервно вцепились в волосы. Гермиона съехала по колонне вниз. — Тогда зачем всё это, если мы не сможем вернуться обратно, — зло выдохнула она.       Конечно, она знала «зачем» это. Но «зачем» это для них? Почему она должна страдать за мир, снова терять, почему она вечно должна что-то отдавать?! Ради других!       Всё внутри кричало. Душу рвало и выворачивало. И хотя внутри взрывался вулкан — лицо её было непривычно мёртвым. Бледным. Губы сухими и напряжёнными. Глаза чуть прикрыты.       Теодор присел на корточки напротив. Он нежно приподнял её подбородок, чтобы поймать взгляд. — Мы можем изменить эту реальность. Мир, который не познает войны. Дети, которых не коснётся тьма.       Она упрямо смотрела ему в глаза. В его тёмные тёплые глаза. Они ощущались объятиями, ощущались горячим камином и сейчас, как назло, напоминали дом, которого она лишилась навсегда. Не отрывая взгляд, она проговорила: — Мы спасём этот мир. А наш сгорит в адском пламени.       Она встала и, не дожидаясь Теодора, пошла в замок.       Он хотел пойти за ней, но передумал.       Нужно дать ей время. Теодор уже видел её такой. Во второй год войны, когда пришла весть, что одно из их убежищ раскрыли. Не все успели сбежать прежде, чем прибыли пожиратели. Там были и родители Гермионы.       После этого в её мире осталось всего несколько живых нитей. И сейчас он собственными словами подтвердил — последние из них оборвались навсегда.       Он остался на мосту.

***

      Возвращаться в гостиную не хотелось. Гермиона знала — Мерил и Лизза ещё не спят. Перемывают кости однокурсницам.       И от этой их «жизни» начинала болеть голова. Она свернула вправо, к астрономической башне. Замок был холодным и пустым. Коридоры тянулись бесконечно, гулко отражая шаги.       Она шла медленно, без цели. Просто потому, что останавливаться было невыносимо.

***

      Теодор аккуратно, как мог, отворил дверь заброшенного класса. Но она всё равно скрипнула. Сидящая на дальней парте рыжеволосая девушка испуганно обернулась.       Насколько он помнил, в «будущем» этим классом тоже никто не пользовался по назначению. Они с Блейзом частенько запирались тут, чтобы поговорить без лишних ушей и выкурить пару волшебных самокруток мулата.       Не обращая внимание на испуганное выражение лица Оливии, Теодор вошёл и резко закрыл дверь, погружая их обратно в темноту.       Слабый естественный свет пробивался сквозь приоткрытое окно, принося в добавок холодный сквозняк. При таком освещении рассмотреть лицо Оливии было тяжело, но он интуитивно ощутил, как её испуг сменился злостью. — Что тебе нужно, Нахт?! — резко спросила она. Но голос непривычно подрагивал. — Ничего. — Не учили в детстве, что заходить без приглашения невежливо, — так же резко бросила она. — В заброшенный класс? — Какая разница?! Не видишь? Здесь занято! — Хорошо, я уйду, — спокойно ответил Теодор. — Просто… — на секунду он замолчал. — Если у тебя всё хорошо… — Какая тебе разница, хорошо у меня или плохо?! — взорвалась Оливия. — Кто ты такой, чтобы я тебе что-то рассказывала! — Эй, успокойся, ладно. Не кричи так. — Нотт поднял руки в защитном жесте. — Я уйду, вопросов ноль. Я хотел побыть один. Не знал, что здесь… ммм… занято.       Он поднял сумку, которую уже успел сбросить на парту. — Но я мог бы посидеть с тобой. Немного. Если хочешь.       Она подняла на него суровый взгляд. Так смотрит собака, знавшая человеческую ласку, но однажды преданная. — Зачем? — сухо спросила она. — Чтобы ну… грустить одной — плохая идея. — Я не расстроена. — Как скажешь, — согласился Теодор, но никуда не ушёл.       Он остался стоять в темноте, облокотившись бёдрами о парту.       Оливия смотрела в окно. Молча.       Тишина заполнила класс. Но на удивление не было ни неловкости, ни холода. Только тихий шелест листьев и вой вечернего ветра за окном.       Теодор не знал, сколько времени прошло, прежде чем МакЛин заговорила. — Ты… В прошлой школе… с тобой училось много полукровок? — Я учился на дому, — спокойно ответил Нотт. Голос прозвучал глухо от долгого молчания. — Ясно. — У меня было несколько хороших приятелей-полукровок.       Оливия хмыкнула. — Что? — не понял Теодор. — «Полукровки нужны, пока знают своё место», не так ли? — зло выплюнула Оливия. — Или как ты там говорил?       «Вспомнила наш с Дариусом разговор в пабе», — понял Теодор. — Да. Так и есть, — согласился он.       Глаза привыкли к темноте, и Тео различил, как напряглись плечи Оливии. — Тогда зачем тебе сидеть здесь со мной? — она гневно развернулась к нему. — Зачем нести эту чушь про «плохо грустить одной» и прочее, — выплюнула она. — Чистокровные, полукровные, маглорожденные — мы все люди! Я не презираю тебя, МакЛин. Мы в одной команде по квиддичу. Я мало тебя знаю, но вижу вещи, за которые уже могу тебя уважать. — Но… к чему тогда вся бравада о «знать своё место», — запнулась Оливия. Голос стал слабее. — Я реалист, МакЛин. И в реальности, в которой мы оба сейчас живём, действительно, каждому лучше знать своё место, — устало выдохнул Тео.       Он на минуту замолчал, смачивая сухое горло слюной. — Когда я говорю про «место», я не говорю, что ты хуже других, Оливия.       Она вздрогнула. — Я говорю о системе. И что умные люди понимают… порядок вещей.       Он всё же сел на парту. — Чего ты хочешь? Уважения? Славы? Они не будут уважать тебя просто так. Но это не значит, что ты не сможешь добиться этого уважения. Тебе будет сложнее, чем чистокровным леди — это факт. Но твоя кровь — не приговор. Гораздо важнее твоя личность. Сравни себя с Люцией Пруэтт. Она чистокровная, но над ней все смеются за спиной. Над тобой разве смеются?       Оливия не ответила. Теодор продолжил: — Хьюго не… — Хватит! — перебила Нотта Оливия. — Я не просила у тебя советов. — Ладно, — просто согласился Теодор.       Он встал. Накинул на плечо сумку. И уже у двери, обернувшись, бросил: — Тебя есть за что уважать, МакЛин. Не дай придуркам тебя сломать.       И вышел, с щелчком закрывая дверь.

***

      Гермиона бесшумно зашла в гостиную Слизерина.       Всё, что она ощущала, — пустоту. Абсолютное «ничего» разрасталось в груди и готово было засосать в себя всё вокруг.       До отбоя оставалось минут 10. Большинство студентов уже разошлись по своим спальням. Лишь парочка человек шушукались у камина и несколько пятикурсниц доделывали домашку, сгорбившись за столами.       Том сидел на диване. Один. Откровенно расслабленная поза. Он лишь поднял глаза, когда она проходила мимо. Гермиона сама не зная почему, остановилась. Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза.       Звуки стихли. Только два взгляда, неотрывно смотрящих друг в друга.       Том сместился, садясь ровнее, но взгляд не отрывал. Гермиона тоже.       Прилично ли это — так пялиться?       Ей плевать. Она устала от этих игр.       Сегодня она не будет играть.       Сегодня ей надоело.       Пусть думает, что хочет.       Она уверенным шагом подошла к дивану и упала рядом с Томом. Он чуть сдвинулся. Совсем немного. Но резкость, с которой он это сделал, показала, что он удивлён. Лицо не поменялось. Только бровь чуть дрогнула.       Гермиона устало погладила ладонью чёрный велюр. Приятно…       Если бы Том не сдвинулся, их плечи бы соприкасались. Она легко повернула голову: — Так что насчёт задания? Мм?       На микросекунду его глаза сузились. Но это произошло так быстро, что Гермиона сама не поняла, как успела это заметить. — Следующий этап через 48 часов, — голос прозвучал ровно, спокойно. Будто они вели диалог уже какое-то время. — Мы в любом случае не успеем до отбоя. — Он замолчал. Глаза обвели её лицо. — Я договорюсь с Горацием, он разрешит задержаться ненадолго. Начнём в семь. Послезавтра.       Гермиона вместо ответа лишь прикрыла глаза, как бы говоря «ясно». И полностью откинулась на спинку дивана. Волосы растеклись по велюру, словно каштановые змеи. Отблески огня засияли в кудрях.       Она лежала с закрытыми глазами. Грудь спокойно вздымалась, когда лёгкие вдыхали холодный хвойный аромат.       Присутствие Тома мрачно веселило что-то глубоко внутри. Какая-то жуткая ирония. Ей на секунду, правда, стало настолько смешно, что она не смогла сдержать смешок. — Что смешного? — глубокий голос обжёг скулу.       Он придвинулся ближе.       К чёрту! Пусть делает что хочет.       Она не собиралась открывать глаза. Почему она раньше так не делала? Жить, не видя мир, — гораздо приятнее.       Она облизала сухие губы, прежде чем ответить. — Да так, подумала кое о чём. — О чём? — голос вибрацией отозвался в её груди.       Уголки губ дёрнулись в ироничной усмешке. Она повернула голову, касаясь щекой мягкого дивана. И всё же открыла глаза.       Он сидел вполоборота к ней. Его щека так же покоилась на спинке дивана. Он тоже смотрел на неё. Прямой, резкий взгляд. Но в глазах не было холода. Не было ни одной яркой эмоции. Только интерес. Спокойный. Глубокий. — Тебе всегда хочется знать всё? — Только то, что мне важно.       Снова ухмылка. Гермиона сама не понимала, что такое, но она так устала, что было смешно уже с любой мысли. — Я думала о страхе…       Том вопросительно изогнул бровь, ожидая пояснений.       Она ещё больше развернулась на бок, забираясь на диван с коленями. Юбка задралась, обнажая часть голени. Глаза Тома скользнули по сантиметрам кожи, обтянутой тонким чёрным капроном. — Страх… такой мимолётный… — тихо начала Гермиона. — Сегодня я боюсь, завтра я боюсь, ещё какое-то время боюсь. А потом… в какой-то момент… — уже не страшно. — Не страшно? — зрачки Тома едва заметно расширились. — Нет. Нельзя бояться вечно. — А что тогда… потом? — голос опустился до шипящего шёпота.       Этот тон ощущался странно. Отдавался вибрациями в сердце. Кожа на шее покрылась мурашками. — Безразличие, — она выдохнула это слово. Горячо. Кратко.       Взгляд Тома на секунду скользнул по губам, чтобы после снова впиться в глаза. — Я не согласен, — ответ прозвучал твёрдо.       Теперь была очередь Гермионы изгибать бровь. — Есть страх, который живёт вечно. Главное — найти его, — чётко пояснил Том.       На какое-то время Гермиона задумалась. Затем её губы расплылись в мрачной улыбке. — Что теперь? — Ты размышляешь о страхе, как об инструменте. — Она не выдержала и засмеялась. Звонко. Теодор бы мгновенно уловил истерические нотки. Но Том? — Это так… так… — она задохнулась. — Как? — Ожидаемо.       Теперь усмехнулся Том. — Чего ты можешь ожидать? Ты совсем меня не знаешь.       Раздался громкий треск дерева. Огонь в камине вспыхнул сильнее. Глаза Гермионы, отразив всполох огня, ярко сверкнули. — Я бы хотела. Узнать.       Что она несёт?       А разве это важно?..       Нет.       Ничего нет…       У неё больше ничего нет.       Портрет, ведущий в гостиную Слизерина, отъехал, и в зал зашла Оливия. За ней — Теодор.       Четыре взгляда пересеклись.       Теодор с Гермионой.       Том с Оливией.       Не дожидаясь, когда Теодор и Оливия подойдут ближе, Гермиона встала, одёрнула чёрную юбку и, бросив Тому безразличное «Доброй ночи», ушла в спальню.       Теодору осталось лишь смотреть на идеально выпрямленную спину Гермионы, слышать удаляющийся цокот каблуков и улавливать исчезающий аромат фиалки.

***

      Следующий день прошёл спокойно. Теодор бы даже сказал — слишком. Он не любил такие дни. Они пугали неестественной нормальностью. Уроки шли один за другим, преподаватели задавали вопросы, получали от учеников ответы, присваивали баллы.       Гермиона ходила рядом с Тео. Сидела с ним за одной партой. Несколько раз обменялась с ним парой-тройкой фраз. Но он видел, что она глубоко в себе. Её глаза не сияли. Плечи были непривычно опущены. Вместо красивых локонов шикарные густые волосы были убраны в простую косу.       Хвост школьный устав не разрешал. Смешное правило, на взгляд Теодора. Но в этом времени подобные мелочи имели вес. Хвост считался признаком неряшливости. А завхоз следил за внешним видом студентов с почти болезненной придирчивостью.       У мальчиков всё было проще. Прямые брюки. Белая рубашка. Фирменный жилет факультета. Пиджак. Мантия. Хьюго ещё всегда носил белые перчатки. За это Дариус называл его пижоном, а Розье неизменно парировал, что белые перчатки — не позёрство, а маркер аристократического вкуса.       У девочек — строже. Белая, кремовая или светло-розовая блуза. Фирменный жилет факультета. Чёрная плотная хлопковая юбка до щиколоток. Туфли — допускался каблук средней высоты. Жакет. Мантия. Никаких вольностей. Никакой небрежности.       День прошёл подозрительно спокойно. Теодор аккуратно наблюдал за Гермионой, показывал, что рядом, и ждал, когда она оттает.       Он понимал, что ей гораздо тяжелее переживать утрату о «будущем». Ей, в отличие от него, — было что терять.

***

      Среда прошла так же тихо. Гермиона не проронила ни слова после короткого утреннего приветствия. Теодор начал волноваться.       Он остановил её за локоть, когда она, выйдя из класса по чарам, повернула направо, в сторону астрономической башни. — Ты куда? — А? — она безразлично посмотрела на него. — Хочу подышать воздухом.       Теодор бросил быстрый взгляд на простые часы на запястье. — В семь нужно быть в подземельях, — губы неприязненно дрогнули. — Второй этап зелья… с Реддлом. — Мм. — Гермиона на минуту задумалась. Затем подняла глаза и посмотрела на Тео. В карамельных глазах на секунду блеснула мягкость. — Ты иди. Я приду чуть позже. Мне, правда, нужно подышать… — Затем, усмехнувшись, добавила: — Надеюсь, вы осилите без меня приготовить правильный концентрат водорослей?       У Тео вырвался смешок.       Шутит, значит, ей лучше… — Грейнджер. Мы без тебя можем сыворотку правды от начала до конца приготовить. С закрытыми глазами. — Тео покачал головой. — Иди уже, тебе, правда, стоит подышать. Может, выветрится вредность.       Гермиона тихо хмыкнула и ушла, бросив напоследок: «Не убей его без меня, Тео».       «Не убью», — подумал Нотт, смотря на удаляющуюся фигуру Грейнджер, — «по крайней мере не сейчас».       Он снова бросил быстрый взгляд на часы и направился в подземелья.       Когда он вошёл в класс, котёл уже тихо кипел на маленьком огне. Рядом стоял Том, раскладывая по столу нужные ингредиенты. — Я уже думал, не придёте, — надменно протянул Том, не оборачиваясь.       Теодор сначала бросил сумку, после — пошёл к столу. Сумка с громким стуком небрежно рухнула на стул. Том не вздрогнул. — Оставить всё веселье тебе одному? — монотонно ответил Тео, становясь рядом с Томом и очищая заклятием руки. — Извини, мне хочется проследить, чтобы зелье получилось максимально эффективным.       Тёмные глаза скользнули к разделочной доске. — Особенно на этапе нарезки…       Том проигнорировал выпад Тео и, чуть повернувшись, спросил: — Где Каллис? — в голосе неожиданно прозвучал ледяной холод. — Придёт, — кратко ответил Тео. Он притянул чашу с травами и принялся отбирать лучшие бутоны мальвы. — Почему она не пришла с тобой?       Теодор почувствовал, что в теле закипает раздражение.       Какое ему дело до Грейнджер?       Он развернулся и посмотрел Тому в лицо. Захотелось приложить его этим лицом о стол. Вместо этого он спокойно ответил. — Она не моя собачка, Реддл. Где хочет — там и ходит. Она придёт. Позже. — И, снова отвернувшись к миске с травами, добавил: — Как давно кипит зелье? — 11,5 минут. — Хорошо. Я натру мальву и тысячелистник. — Он бросил быстрый взгляд на доску, где Реддл измельчал водоросли.       В этот раз размер его устроил, и, не сказав ни слова, он принялся толочь травы.       Когда они забросили водоросли и мальву в котёл, жидкость забурлила, поднялась и окрасилась в мутный жёлтый оттенок.       В тот же момент отворилась дверь. Гермиона вошла в класс, принося с собой холодный воздух подземелий.       Том и Тео одновременно обернулись.       На секунду она замерла у порога.       Они стояли за столом, по разные стороны от котла. Оба в тёмных мантиях, форме Слизерина. Увлечённые работой и одинаково раздражённые, что их прервали.       Тёмные волосы. У Теодора — более непокорные, закрученные в жёсткие живые кудри. У Тома — гладкая мягкая волна, тёпло-каштановая, аккуратно спадающая на лоб.       Гермиона неожиданно поймала себя на странной мысли — «Они похожи».       Не чертами — образом!       Спокойная, уверенная поза. Приковывающий, изучающий взгляд. Тем, как оба держали пространство вокруг себя, словно оно по умолчанию принадлежало им. И едва заметное колкое раздражение в глазах.       Карамельные глаза переходили от одного к другому.       Под котлом плескался зелёный огонь, и его холодное изумрудное свечение ложилось на лица парней, подчёркивая резкие линии скул, тени под глазами и сосредоточенность.       По стенам дрожа расползался тёплый жёлтый свет свечей, создавая странный контраст — мягкий живой мир и изумрудный холод в ядре между ними.       Гермиона вдруг ясно ощутила — они сотканы из одной глубины. Завораживающей, природной, честной силы. И мысль эта эхом отозвалась где-то в сердце, замирая там навсегда.       Жидкость в котле громко булькнула, прерывая странную статичную тишину. Тео отвернулся к котлу, еле слышно шепча губами заклятие и уменьшая огонь.       Том не сводил глаз с Гермионы. — Ты опоздала.       Гермиона спокойно прошла к столу, не обращая внимания на холодный взгляд Тома. Она поставила свою сумку рядом с сумкой Тео и, бросив взгляд в котёл, скучающе ответила: — Вы отлично справились без меня. — Это общий проект.       Она всё же подняла голову и посмотрела на Тома. — Я пришла. — Она легко взмахнула палочкой, призывая корзину с маринованными улитками, и высыпала перед каждым небольшую горку. — Так что не переживаем, мальчики, и чистим улитки. Когда вы забросили водоросли и мальву? — Как только ты вошла, — ответил Тео, беря в руки первую склизкую улитку и ловко вытягивая её из панциря.       Гермиона скосилась на настенные часы и, кивнув сама себе, принялась за работу.       Зелье монотонно булькало в котле. Том, Тео и Гермиона отделяли улиток от панциря, нарезали мелкими кусочками, а панцири складывали в общую миску, чтобы измельчить их позже.       Гермиона чувствовала усталость. Голова ощущалась ватной. Пальцы скользили по влажным улиткам медленно, чуть лениво, очищая их от слизи. Она не отрывала взгляд от доски. Не обращая внимания ни на Тома, ни на Теодора. Весь её мир сейчас сузился до этого стола. И ингредиентов.       Справа, чуть сгорбившись, стоял Теодор. Он ловко работал ножом, но даже в его отточенных движениях прослеживалась усталость.       Том стоял с другой стороны. Его движения были резкими и точными. Он, не останавливаясь, доставал одну улитку за другой. Сталь ножа сверкала в свете свечей. Дерево доски отзывалось коротким глухим стуком, а влажная масса расползалась под лезвием.       Слизь тянулась тонкими нитями, липла к пальцам, забивалась под ногти. Он не обращал внимания — лишь иногда резким движением смахивал грязь о край доски и брал следующую.       Гермиона потянулась за тряпкой через Тома. Молча. Не задумываясь. Просто потому, что так было быстрее.       Он замер на мгновение. Её пушистые от влажности волосы скользнули по его груди. Теодор скосил глаза, замечая, как Том вдыхает глубже.       Рука Тео крепче сжала рукоять ножа.       Когда измельчённые улитки отправились в котёл, зелье потемнело и вмиг стало гуще. — Теперь четыре часа, — произнёс Теодор ровно. — Помешивать каждые 20 минут. Трижды по часовой. Затем против. Медленно.       Том глянул на часы и чиркнул заметку на пергаменте.       Гермиона с усталым выдохом упала на стул. И медленно прокрутила головой, разминая шею. Её взгляд пересекся с Томом. — Что? — безразлично спросила она. — Устала, Каллис? — в голосе прозвучала нотка вызова. — Да, — просто ответила Гермиона и, откинув голову назад, закрыла глаза. — Иди в гостиную, я закончу, — предложил Тео, проходя мимо и склоняясь к комоду с ингредиентами, убирая лишнее.       Гермиона открыла глаза. Взгляд Тома медленно плыл по её фигуре снизу вверх, задерживаясь на лёгкой блузе. Когда его глаза поднялись на уровень её, она заметила, как на миг расширились его зрачки.       Секунду она смотрела в его глаза. После — заставила себя встать. Руками отталкиваясь от сидушки стула. Она развернулась, прерывая зрительный контакт с Томом, и подошла к столу, поднимая оставшиеся миски. — Нет, буду писать доклад по чарам, — протянула она.       Том изящно взмахнул палочкой, вырывая миски из её рук. Магия аккуратно отлевитировала их в комод. — Спасибо, — лаконично заметила Гермиона. — Не стоит благодарить меня, Каллис.       Гермиона тихо хмыкнула и, придвинув стул ближе к столу, занялась докладом.       Тео молча призвал канделябр и точным взмахом зажёг три свечи. Гермиона одарила его мягким благодарным взглядом. Он сел на край стола, доставая дряхлый сборник сочинений о магии времени. Том остался стоять, прислонившись спиной к шкафу.       Время медленно шло. Тишину класса разбавляли лишь тихо булькающее в котле зелье, скрип пера Гермионы и шелест переворачиваемых Тео страниц.       Том наблюдал.       В полумраке его фигура казалась неподвижной — тёмная мантия сливалась с тенью шкафа, плечи расслаблены, руки скрещены на груди.       Он смотрел прямо из-под полуопущенных ресниц.       Как перо Гермионы быстро скользит по пергаменту. Иногда она делала паузу — не чтобы подумать, а чтобы дать руке отдохнуть. Перо замирало над строкой, но её взгляд оставался пустым, расфокусированным.       Теодор сидел вполоборота к котлу. Пальцы быстро перелистывали страницы книги, словно он не читал, а искал в тексте подтверждение собственным мыслям. Раз за разом он возвращался к одной и той же части.       Том выжидал.       Сначала — секунды.       Потом — минуты.       Он привык, что-то всегда происходит. Сейчас же всё текло мимо…       Он медленно поднял голову. Свет от свечей скользнул по его лицу, облизывая резкую линию скул и блеск глаз. — Забавно… тратить столько времени ради зелья, которое даже не разрешат использовать.       Голос прозвучал ровно, слегка надменно.       Он не отрывал глаз от Гермионы и Тео, готовый в любую секунду зацепиться за их реакцию. Но фраза повисла в воздухе, не имея адресата.       Рука Гермионы не замерла. Она всё с таким же безразличным взглядом выводила круглые буквы. Тео снова перевернул страницу. Его губы чуть приоткрылись, глаза сузились. Но не от фразы Тома — он что-то нашёл в тексте.       Челюсть Тома напряглась.       Он выждал ещё мгновение.       Ничего не изменилось.       Раздражение было коротким, острым — как укол. Не злость. Скорее… непривычное ощущение.       Его не услышали. Ему не ответили.       Он резко отошёл от стены. Дёрнул стул из-под соседней парты и сел, вытянув ноги и опираясь локтями о стол.       Резко дёрнув палочкой, он призвал к себе сумку и, достав пергамент и перо, — с глухим стуком сложил всё на стол.       Несколько секунд он просто смотрел перед собой, на доску на стене. Желваки на его скулах дёрнулись. И он, склонившись над пергаментом, начал писать. Быстро. С нажимом. Тонким, курсивным почерком.       Время продолжало медленно течь. Каждый занимался своим делом.       Теодор периодически помешивал зелье — медленно, сначала по часовой стрелке, считая про себя. Потом против. И снова углублялся в книгу.       Гермиона всё ниже склонялась над пергаментом. Локти легли на стол, как и волосы. В какой-то момент казалось, что она пишет уже на автопилоте — или вовсе спит с открытыми глазами.       Том, закончив эссе по рунам, заскучал. Он откинулся на спинку стула, повернул голову и уставился в пламя под котлом.       Часы тихо тикали на стене.       Зелёный огонь мерно пульсировал, отбрасывая тени на лица Гермионы и Теодора. Комната вдруг ощутилась тесной от плотной, вязкой, странно спокойной тишины. — Люди переоценивают правду. — Слова выскользнули сами. Том даже не сразу понял, что сказал это вслух.       Пока Тео не оторвал взгляд от книги и не посмотрел на него. — Правду нельзя оценить, — чётко заметил он. — Она либо есть, либо она — ложь.       Том ухмыльнулся. — Правда для каждого своя… — с вызовом заметил он, меняя положение и проворачиваясь больше к Теодору. — Поэтому важно понимать контекст, — заметила Гермиона.       Она положила исписанные листы пергамента в книгу и устало захлопнула её. — Я о другом, Каллис, — зелёные глаза блеснули. — Люди верят лишь в то, во что хотят верить, — его глаза сузились. — Или верят потому, что боятся правды, — добавил Теодор, тоже закрывая книгу и откладывая её в сторону.       Он сидел, скрестив лодыжки, и скучающе смотрел на Тома.       Том перехватил его взгляд и коротко мрачно улыбнулся. — Реальная правда всегда ценнее, — сухо заметила Гермиона и, поморщившись, добавила: — даже если она болезненна…       Теодор обернулся и посмотрел на неё. Она предпочла не пересекаться с ним глазами. Вместо этого встала и подошла ближе к котлу, всматриваясь в вязкую булькающую жижу. — Ещё 50 минут, — спокойно заметил Том.       Тишина снова осела в классе — густая, почти сонная.       Гермиона ещё какое-то время стояла у котла, рассеянно следя за медленно темневшей жижей. Плечи незаметно опустились. Спина, до этого собранная, устала держать вертикаль. Она опёрлась ладонью о край стола, задержалась на секунду, и после просто сползла вниз. Наплевав на пыль, села на пол в проходе.       Спиной она упёрлась о ножку стола, подтянула колени и лениво обхватила их руками. Голова откинулась назад, затылок коснулся жёсткого дерева. Она не закрыла глаза, но взгляд стал ещё более пустым. Тело наконец догнало то состояние, в котором она пребывала последние несколько дней.       Пустота.       Усталость.       Безразличие.       Тёплые тёмные глаза Теодора следили за её перемещением без оценки. Фиксируя. Принимая. Его плечи давно опустились. Он закрыл глаза. Просидел так несколько долгих секунд. После чего, в последний раз помешав зелье, с тихим длинным выдохом тоже сполз на пол.       Он вытянул ноги и откинулся назад, позволяя спине расслабиться. Их с Гермионой плечи касались. И именно туда был направлен взгляд Тома.       Зелёные глаза скользнули по точке соприкосновения их тел, по безразлично-пустому лицу Гермионы, по медленно вздымающейся груди Теодора.       Том оставался на стуле, но поза сама незаметно начала меняться. Он сполз ниже. Ноги раздвинулись чуть шире. Локоть лёг на край стола, пальцы коснулись дерева.       Зелье булькало ровно и спокойно. Вечер незаметно перетекал в ночь. — Первую сыворотку правды тестировали на заключённых…       Гермиона произнесла фразу тихо. Без особой интонации. Просто выпустила в воздух.       Никто не удивился. Все это знали. — Первые упоминания… — Голос прозвучал чуть хрипло от долгого молчания. Тео прочистил горло и продолжил. — Первые упоминания о сыворотке вообще уходят в китайские хроники времён приграничных войн… Я как-то читал, что в ранних формулах было слишком много компонентов, подавляющих волю. Тогда зелье не столько извлекало правду, сколько полностью разрушало защиту разума.       Все какое-то время молчали. Том смотрел в пламя под котлом, лениво следя за тем, как зелёный огонь облизывает дно котла. — Неудивительно, — наконец произнёс он. — Это самый простой способ. Если человек перестаёт ориентироваться в своих мыслях — он скажет всё. — Да… в этом и была проблема, — задумчиво согласился Тео. Длинные пальцы тихо постукивали по полу. — Военные хотели правду, а получали лишь то, что хотели услышать… поэтому так долго не могли даже осознать, что метод искажён…       Снова растянулось задумчивое молчание. — Сыворотка правды — инструмент для тех, кто не умеет работать с разумом напрямую, — высокомерно заметил Том. — Для тех, кто не владеет легилименцией… или боится использовать её по-настоящему.       Гермиона перевела на него взгляд. — Или для тех, кому нужно оправдание, — спокойно сказала она. — Кому проще переложить ответственность. Сказать себе, что это не они вмешались в чужое сознание. Что за них это сделало зелье. — Вмешательство остаётся вмешательством, — уверенно заключил Тео. — Неважно, чем ты ломаешь барьер — зельем или собственной магией. Вопрос всегда один и тот же: готов ли ты взять ответственность за последствия. — Выбор всегда предполагает последствия. Только трусы не могут признать эту прямую взаимосвязь.       Гермиона коротко посмеялась себе под нос. — Что тебя насмешило, Каллис? — строго спросил Том.       Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Открыто. Прямо. — А ты всегда осознаёшь последствия?       Некоторое время Том молчал, не отрывая от неё глаз. Уголок губы исказился в странной холодной ухмылке. — Всегда…       Ответ шипящим шёпотом расползся по комнате. Вызывая неприятный холод в груди Тео.       «Всегда…»       Реддл всегда осознаёт, что он делает. В его действиях нет импульса, нет эмоций. Он обдумывает каждый свой шаг. Чётко. Холодно.       То, чего не хватает Теодору. Осознание неприятно кольнуло эго. Злость пробежалась по кончикам пальцев.       Вернувшись из мыслей, Тео заметил, что Том наблюдает за ним. Прозрачные глаза хищно улыбались.       Чёртов ублюдок.       Теодор резко встал. Бросив взгляд на часы, он подошёл к котлу и, оценив цвет зелья, накрыл его тяжёлой крышкой. Металл глухо звякнул. — Ещё две минуты, — недовольно заметил Том, снова садясь ровнее. — Нет, — ответ Теодора был чётким. Коротким. Не терпящим возражений. — Не спорьте, мальчики, — Гермиона тоже лениво поднялась с пола. Отряхнула юбку. — Две минуты ничего не решат. — Иногда даже секунда — решает всё, — холодно заметил Том.       Но всё же одним коротким взмахом палочки погасил огонь. Зелёное пламя исчезло, оставляя после себя только терпкий запах трав.       Гермиона не глядя лениво собрала пергаменты. Убрала всё в сумку. Тело ощущалось тяжёлым, голова мутной.       Они вышли из класса, погасив свечи и тихо прикрыв дверь.       Подземелья встретили их холодом и полумраком. Замок спал. Время давно перевалило за полночь. Они не торопясь шли друг за другом.       Сначала — Гермиона.       За ней — Том.       Замыкал — Тео.       Каменные стены тянули сыростью. Шаги гулким шёпотом отдавались в пустом коридоре. Свечи горели рвано, оставляя длинные дрожащие участки в полумраке.       Они шли молча. Гермиона безразлично смотрела на мыски своих чёрных туфель. В голове было пусто. Ни одной цельной мысли. Хотелось рухнуть спать и больше ничего…       Проблеск света впереди привлёк её внимание. Она подняла голову и увидела, как чуть впереди по каменной стене скользнула высокая худая тень.       «Мистер Крокетс!» — догадка пулей прошибла сознание.       Тело среагировало быстрее разума. Глаза моментально зацепились за большой гобелен слева. В башне Гриффиндора за гобеленами почти всегда были спрятаны небольшие ниши.       «Пусть здесь будет так же…» — мысленно взмолилась Гермиона.       Один удар сердца — отточенным взмахом палочки она подняла край гобелена. На ступеньку выше зияло небольшое углубление.       Тук.       Рука крепко вцепилась в запястье Тома. Другая — в край его жилетки.       Тук.       Не раздумывая, она шагнула в нишу, рывком затаскивая за собой Тома.       Возражение рваным выдохом сорвалось с его губ, когда инерция буквально бросила его на неё, сбивая дыхание обоим.       Камень был холодным и опасно скользким. Свободная ладонь инстинктивно упёрлась в стену рядом с плечом Гермионы, чтобы не упасть. Но ступня всё равно скользнула по ступени… секунда — и они вывалились бы обратно в коридор.       Он слышал приближающийся звук шагов завхоза.       Тук.       За гобелен скользнул Теодор. Он не сказал ни слова. Молча шагнул чуть правее и крепко прижал их обоих к стене. Одна ладонь упёрлась в камень рядом с головой Грейнджер. Другая — крепко вжималась Тому между лопаток.       Все замерли.       Том чувствовал, как напряжено сзади тело Теодора. Как быстро стучит сердце Гермионы.       Она дышала ему в ключицы, и ткань его рубашки едва заметно теплела от каждого её вздоха.       Том не двигался. Хоть в темноте ничего не было видно, он ясно ощущал её напряжение и дрожь, которую невозможно было скрыть.       Свет фонаря скользнул по краю гобелена. Остановился.       Том ощутил, как ладонь Нотта сильнее давит ему в спину. Раздражение мигом вспыхнуло в груди. Но растворилось в горячем выдохе Гермионы.       Свет наконец исчез. Шаги завхоза медленно удалялись.       Какое-то время они ещё стояли.       Молча.       Близко. Неподвижно.       Лишь когда коридор снова погрузился в тишину, Теодор ослабил давление и, словно очнувшись, отступил первым.       Гермиона резко выдохнула и только сейчас разжала пальцы, наконец отпуская Тома.       Том ещё секунду не двигался, чувствуя, как бешено бьётся сердце Гермионы и ощущая её желание разорвать близость. Затем отступил на шаг и молча вышел из ниши. Лицо его было собранным, бесстрастным, взгляд тёмным и резким. — Нам не нужно было прятаться, — ровно сказал он. Без упрёка. Просто как факт.       Гермиона моргнула.       Да…       Конечно…       Том — староста.       Он же говорил, что договорится с Горацием.       Гермиона медленно прикрыла глаза. Стараясь не сгореть от стыда. Как последняя дура она втянула их непонятно во что.       Её самоунижение развеял смешок Теодора.       Они продолжили путь в гостиную Слизерина. На этот раз Гермиона шла посередине. Сон как рукой сняло. Тело снова напряглось. А в груди разрасталось странное непонятное пугающее чувство. Оно вытесняло уже привычную за последние дни пустоту.       Она инстинктивно затащила Тома в нишу. Он не сопротивлялся. Она могла поклясться Мерлином, что слышала, как быстро бьётся его сердце. У неё задрожали колени от осознания — насколько он человечен. Не эфемерное зло. Слишком настоящий. Слишком живой.       Теодор шёл молча, нахмурив брови. Расслабить лицо не получалось. Он инстинктивно прижал их обоих. Не только Гермиону.       Том шёл первым. Прозрачные глаза впивались в темноту впереди. Шаги были ровными. Спина идеально прямой. Он шёл, закусив щёку. Боль прояснила сознание. Позволяла удерживать злость — холодную, резкую, как жидкий азот, вспыхнувшую в груди и расползающуюся по телу.       В гостиной они разошлись молча.       Каждый — в свою спальню.       Слова были лишними.       Замок снова замкнулся. Стал таким, каким был всегда — равнодушным, спящим, закрывающим глаза на всё, что в нём происходит.       Камень стоял холодный и мокрый.       Не хранил дыхание.       Не запоминал шаги.       Гобелен опустился на место.       Ниша снова скрылась с глаз.       Но что-то в эту ночь сдвинулось.       Необратимо.       Границы нарушились слишком легко — не потому что кто-то этого хотел, а потому, что никто не остановился.       Никто из них ещё не понял, что именно в эту ночь равновесие треснуло.       И замок — древний, глухой — уже начал перестраиваться под новую трещину.       Трещину, грозившую разорвать весь мир.       Иногда короткое мгновение.       Одно решение тела.       Навсегда меняют будущее.