Бездна

***

      Душно. Темно. За глазницами давит тупой болью. Тео сидит в библиотеке, в самом дальнем зале, у большого окна. На часах, что мерно тикают на его запястье, 6:50.       Вокруг не горит ни одной свечи. И лишь созданный им холодный шар света мерно покачивается над страницами книги.       Второй час он здесь. Приходить раньше, пока никого нет, стало его привычкой.       Когда он проснулся, Дариуса и Хьюго в комнате уже не было. Тренировки сегодня нет. Куда им понадобилось в такую рань — не ясно.       Теодор оторвал взгляд от расплывающихся букв и посмотрел в окно. В Шотландии солнце ещё спало и встанет не раньше чем через два-три часа. Громадный кусок стекла стал зеркалом, отражающим усталого парня. Смотреть на себя было странно и отчего-то одиноко. Согнувшийся силуэт, подсвеченный белым шаром на фоне сжирающей тьмы библиотеки.       Теодор щелкнул пальцами, и свет погас. Несколько секунд понадобились ему, чтобы привыкнуть к темноте. Окно больше не отражало его. Теперь сквозь стекло проступал двор замка.       Чёрный. Мокрый. Декабрь. Голые деревья покачивались от быстрых рваных порывов ветра. Тонкие ветки растопырились и остервенело колыхались, словно молили само небо сжалиться над ними.       Небо, покрытое тяжелыми тучами, было глухо к их мольбам, выплевывая под порывы ветра блёклый тёмный снег. Теодор отвернулся от окна. Щелкнул пальцами, возвращая свет, и вновь погрузился в текст.       «Годами я думал, что мир ветвист. Выборы, что бесчисленными тропами расходятся по бытию, с каждым витком создают новую реальность.       Вопрос, который раз за разом остается открыт: Артефакт оборачивает время вспять или тело перемещается во временном пространстве?       Я смог разорвать завесу, но даже спустя столько путешествий не понимаю принцип.       В каждом путешествии я вижу себя. Значит ли это, что реальность едина и всё грядущее предрешено? Что если всё, что я делаю, уже вписано в историю.       Сколько бы я ни искал, я не вижу ответа.       Порой я пытаюсь вспомнить, как собрал маховик впервые. И не могу. Словно чья-то призрачная рука вела меня, дергая за нити разума.       Маховик великолепен! Это чудо, что мне удалось создать нечто подобное. Но даже спустя пять лет я не могу сказать, что до конца понимаю принцип его работы».       Теодор поморщился и потер лоб.       Блядство.       Он надеялся найти ответы. Но натыкался лишь на те же вопросы, которые выгрызают его самого! Хронокс не может рассчитать принцип перемещения. Он не дает никаких доказательств, что время линейно, только раз за разом описывает свои путешествия.       В первом дневнике Хронокс излагал теории, и Теодор их жадно впитывал, восторгаясь, насколько они схожи с его собственными. Во втором он надеялся найти доказательства этих теорий или хотя бы их опровержения! Но получал — ничего. Однообразные, лишенные полезной информации россказни. Расчеты, в которых не хватало переменных. Вопросы, на которые даже Хронокс не мог найти ответ.       Это раздражало Теодора. Злило. Он провел столько часов, расшифровывая эту блятскую латынь, и ни на шаг не приблизился к пониманию «почему исчез маховик».       Хронокс утверждал лишь несколько фактов:       1. Маховик невозможно запустить случайно. Просто провернуть механизм недостаточно. Без четкой цели и ясного понимания «куда я переношусь» — артефакт не запустится.       Но у них с Гермионой запустился!       2. Маховик всегда остаётся с магом, который переносится.       Но у них с Гермионой исчез!       3. Запуск маховика требует серьезной концентрации, точечно направленной магической энергии. Поэтому не каждый волшебник сможет его активировать.       Но они с Гермионой даже не пытались. Их магия вырвалась стихийно. Никто из них не был намерен запустить маховик.       И последнее — Хронокс не путешествовал дальше чем на полгода.       От этой мысли хотелось выть. Да, Теодор ни в одной книге о магии времени не встречал историй о дальних путешествиях, но он надеялся, он верил, что Хронокс уж точно пытался.       «Я не смею оставить Мэри. Если я ошибся с расчетами… Я не могу поступить так с ней».       Какая к чёрту Мэри?! Теодор искренне не мог понять, как можно стоять на пороге такого открытия и не рискнуть. — Нашел ответы, которые так долго ищешь?       Теодор резко поднял голову. В паре метров от него стоял Том. Холодный магический свет выхватывал из темноты его бледное лицо. За спиной — только пустота зала. Пол с едва различимым узором уходил в темноту, и на периферии смутно угадывались стеллажи, исчезающие в сводах потолка.       Реддл казался почти прозрачным, словно призрак, вырвавшийся из кошмаров Теодора. Единственная фигура в этом огромном пространстве.       Он даже не услышал его шагов. Теодор вновь уткнулся в книгу. — Что тебе нужно?       Том молча подошёл и сел в кресло. Перекинул одну ногу через другую и откинулся на бархатную спинку, продолжая смотреть на Теодора. — Просто интересно, что ты пытаешься вытянуть из этого нытья.       Голос эхом разнесся по залу. Тео вскинул голову и посмотрел в пустые глаза Тома. Брови дрогнули, проседая глубже. — Это. Не. Нытьё. — Да? — Том усмехнулся. Голос его был жесткий, как металл. — А что же? Старик пишет о своих душевных терзаниях и бесконечных попытках найти моральный ответ, имеет ли он право влезать в структуру времени. — Он создал первый маховик времени! — И хотел его уничтожить. — Что?       Том склонил голову. Короткая улыбка тронула его губы. — Хронокс пожалел, что создал маховик, и хотел его уничтожить, но министерство уже знало о его изобретении. — Бред. Зачем ему уничтожать то, что он пытался создать годами? — Страх?       Тео поморщился. — С чего ты взял, что он… — Дочитаешь — поймёшь. — перебил Том. Затем извлек из кармана сложенный пергамент и положил на стол перед Теодором. — Слизнорт приглашает тебя в клуб слизней. Будь добр, подтверди присутствие мне до вечера.       Том встал, собираясь уходить. — Передай профессору Слизнорту, что у меня другие дела.       Том замер. Посмотрел на Теодора долгим пронзительным взглядом. — Розье и Эйвери уже приняли приглашение. — Мне плевать. Ты не услышал с первого раза, Реддл?       В голосе Теодора сквозило раздражение. Он упрямо отказывался поднимать взгляд на Тома и пилил глазами латынь, не понимая ни слова.       Тишина затянулась. Теодор подтянул ближе пергамент и начал что-то записывать. — Каллис тоже будет.       Рука с пером замерла. — Я передам Слизнорту, что ты будешь. — сказал Том и, не прощаясь, ушел.       Перо переломилось в руке Теодора. Блядский Реддл. Чёртов ублюдок.       Хотелось схватить его за горло и держать, держать, чувствуя, как всё быстрее пульсирует артериальная вена, смотреть в эти ублюдские ледяные глаза и видеть, как из них уходит жизнь. Том Реддл раздражал Теодора больше, чем Волан-де-Морт. Это был полный бред. Но это было так.       Нотт начинал понимать, почему Гермиона не видит в Томе Волан-де-Морта. Ублюдок временами был чертовски человечен. И если Теодора это приводило в ещё большее неистовство, то Гермиона, кажется, реагировала абсолютно обратно.       Всякий раз, как его глаза пересекались с глазами Тома, внутри у Нотта всё заводилось и гудело. Существование Реддла было неправильным. Противоестественным. Он был дефектом этого мира.       Воспоминания об их с Томом секретном эксперименте порой вспыхивали в сознании в самый неожиданный момент, и Теодор замирал на середине шага, закрывал глаза и пытался пережить этот стыд.       Он знал, что мог убить Реддла, изменить состав зелья, увеличить концентрацию. И не сделал этого. Потому что хотел узнать результат эксперимента больше, чем убить врага.       Теодор резко выдохнул и отбросил поломанное перо.       Как Реддл нашел его в библиотеке?       И что он делал здесь в такую рань?       В мозгу, громыхая, бились сотни вопросов. О Хроноксе, о Реддле, о Гермионе и будущем, что он пытается для них сохранить. И ни одного ебаного ответа.       В соседнем зале раздался грохот опрокинутого стула и грязная британская брань. Теодор поднял взгляд и увидел взлохмаченную макушку Розье. Тот почти что выпал из арочного проема, соединяющего залы.       Теодор раздвоил шар света и отправил один к Хьюго, чтобы он не снес что-нибудь ещё. Розье игриво улыбнулся и махнул ему рукой.       Следуя за белым шаром, он подошел ближе и упал в кресло, в котором минуту назад сидел Реддл. — Вот ты где, Нахт. — Хьюго беспечно вытянул ноги и дёрнул галстук, ослабляя узел. — Погода — ад! — бросил он, кидая многозначительный взгляд на окно.       Теодор лишь кивнул, заматывая пергамент и закрывая дневник Хронокса. Сейчас дочитать его ему точно никто не даст. — Что тебе нужно, Розье? — голос Теодора был лишен всяких эмоций. Такой же мрачный, как это утро. — Кто-то сегодня не в настроении. — улыбаясь, протянул Хьюго. — Не грусти, Нахт! Вечером нас ждет кое-что очеееень интересное.       Теодор скептически приподнял брови и посмотрел на блондина. Тот подмигнул ему и закинул ноги на стол. Одну поверх другой. — Сегодня вечером я занят. — убирая вещи в сумку, сказал Тео.       Хьюго встрепенулся. — Нет, Нахт! Я с трудом достал проходки! Сегодня вечером мы идем! Это решено.       Хьюго наклонился ближе. Его золотые глаза хищно блестели, отражая магический свет шара. — Куда? — устало спросил Нотт, натягивая сумку на плечо. — Сюрприз! — весело ответил Хьюго и вновь улыбнулся, откидываясь обратно на спинку кресла. — Ты заноза, Розье.       Тео встал и двинулся прочь, обходя кресло Розье.       Хьюго схватил его под коленкой. Так точно и крепко, что мышцы свело, и Теодор едва не упал. — Твою мать, Розье! — В пять. У восточных ворот. Не опаздывай, а то Дариус начнёт истерить.

***

      На завтрак Нотт решил не идти. Отцепившись от Хьюго, он вышел из библиотеки и свернул в сторону западного двора. Из головы не выходили слова Реддла о том, что Хронокс захотел уничтожить маховик. Нужно дочитать дневники. Как можно скорее.       Он свернул из коридора и вышел в открытую галерею. Шаг сбился.       Скрестив ноги и опираясь спиной об арку на широком каменном борту, сидела Гермиона.       Теодор остановился на ходу и неосознанно замер в тени сводов.       Тяжелая изумрудная мантия окутывала её плечи и стекала складками по каменной кладке выступа. Её взгляд был устремлен вглубь дворика, и Теодор не мог видеть лица. Лишь часть щеки, абсолютно бледной. Гермиона выглядела безмятежно. Почти нереально.       С неба падали, разбиваясь о камень, маленькие водянистые снежинки. Кудри трепыхались и закручивались мелкими спиралями от резких потоков ветра. А сама она сидела неподвижно, словно Венера, секунду назад рожденная на свет и застывающая под покровом предрассветной тьмы.       Теодор смотрел на неё, и внутри разрасталось что-то невесомое, холодное, до боли растягивающее ребра.       И в этом хрупком ожидании рассвета память неожиданно зарябила далекими воспоминаниями о трёх подростках, когда-то стоявших у этой же самой арки.

***

Май 1994 года — Она ударила меня. Чёртова грязнокровка!       Тео и Блейз прыснули. — Что вы ржете?! Она дикарка! Я напишу отцу! Нужно запретить этой грязи учиться в школе.       Блейз не выдержал и захохотал в голос. Теодор до последнего пытался сдержаться, но всё же тихо рассмеялся, прикрывая рот рукавом рубашки. — Серьезно, Драко? Напишешь отцу, что тебя избила девчонка?       Малфой бросил в него яростный взгляд. — Она чуть не сломала мне нос! Нотт!       Блейз уже задыхался, сложившись пополам, захлебывался от слез в перемешку со смехом. — Я не могу… Мерлин, вхахаха, Грейнджер. — Блейз вытер слёзы. — Подружка Поттера избила наследника Малфоев. Я щас умру. Рита Скиттер была бы в восторге получить такой сюжет. Слушай, Драко, может, пошлешь ей весточку со своей душераздирающей историей?       Малфой пнул Блейза ногой. — Отвали, Забини. Вы не понимаете!       Теодор, всё ещё улыбаясь, положил руку ему на плечо. — Забей, Драко. Не пиши отцу. Это глупо. — Но… — Забей. Пойдём лучше найдем Пивза, у Блейза была какая-то тупая идея.       Теодор взял Малфоя под локоть и своими разговорами отвлек его от неприятной ситуации.

***

Декабрь 1944 года       Жар покалывающей волной прошелся по телу Гермионы. Кто-то наложил на неё согревающие чары.       Она обернулась в поисках этого человека, но галерея была пуста и тиха. И только шум ветра разносился по саду, унося к серому небу грустную улыбку Теодора.

***

      Без пяти пять он вышел из западных ворот замка. Небо было грязно-синим, как с утра, когда он шёл в библиотеку.       У теплиц потрескивали факелы, тёплый оранжевый свет едва выхватывал из темноты два силуэта в черных мантиях. — Заткнись, Розье, ты снова спустишь деньги ни на что!       По голосу Эйвери было слышно, что он закипает. — Откуда ты знаешь? В этот раз я выиграю. И загребу твои галеончики в карман. — Хьюго легко ухмыльнулся другу. — Размечтался. Выпей «Феликс Фелицис», и даже тогда твоя ставка сгорит. Ты не умеешь выбирать победителей, Розье. — Умею я! Просто в прошлый раз случилось непредвиденное, кто знал, что… — Что ты поставил на слабака? Я сразу сказал — этот — проиграет первым.       Хьюго хотел было продолжить спорить, но заметил Теодора. Обернулся. Лицо просияло. — Нахт! — промурлыкал он, — Ты пришел! — Я думал, у меня нет выбора.       Кивком он поздоровался с Дариусом. — В целом так и есть. — пошутил без смеха брюнет. — Все собрались, отлично! Пойдемте! — запевал Розье и подтолкнул обоих парней к калитке, ведущей в рощу.       Дариус стряхнул с себя руку Хьюго, Теодор лишь прикрыл глаза.       Спустя несколько минут они вышли за территорию замка. Ветер свистел в ушах, и снег под ногами проминался с чавкающим мокрым звуком. — Кто-то объяснит мне, куда мы идём?       Прервал необычное молчание Теодор. — Увидишь. — вновь мурлыкнул Розье. — Молодец, что не надел галстук. Там ни к чему знать, откуда мы. — Десять секунд, Хьюго.  — напомнил Дариус.       Хьюго цокнул и ещё до того, как Теодор успел нахмуриться, вцепился в его ладонь.          Волна воздуха ударила в живот, и Теодора закрутило в водоворот искаженного пространства. Не прошло и секунды, как твердая брусчатка вернулась под ноги. Резко. Снова выбивая из легких воздух. — Что за чёрт! — просипел Теодор, согнувшись и пытаясь прийти в себя после неожиданной трансгрессии.       Хьюго стоял рядом как ни в чем не бывало, одной рукой подбрасывал монетку, другой заботливо похлопывал его по плечу. — Ну как ты, Нахт? Всё хорошо? Не тошнит?       Борясь с тошнотой, Теодор медленно поднял голову. Взглядом он попытался разрезать Хьюго пополам. Но Розье будто не замечал этого убийственного настроя Теодора и продолжал что-то лепетать.       Послышался хлопок. Рядом появился Дариус. Он, в отличие от Теодора, приземлился с идеально ровной осанкой. Даже дыхание не сбилось. Эйвери расправил плечи и сразу же просканировал улицу своими синими глазами.       Теодор наконец разогнулся. Живот отпустило. Он тоже начал осматриваться.       Они стояли в узком, зажатом между глухими стенами переулке. Мелкая, противная морось била в лицо. Он накинул капюшон. Воздух пах мокрым камнем и помоями. Теодор против воли поморщился. — Где мы? — Рад, что вас не расщепило. — вместо ответа бросил Дариус. — Тебе некуда было полсотни галеонов деть? Мой портключ спокойно переместил бы нас троих. — Извини, Розье, что не доверяю монете с чёрного рынка. Хотел остаться с обеими ногами. — Мы с Нахтом с обеими ногами!       Дариус только отмахнулся от него. — Повезло. — Портключ? Где мы, блять? — напомнил о себе Теодор.       Хьюго хихикнул. — Успокойся, Нахт. Мы в Лондоне. — Хьюго поднял руки и покружился. — Самый зловонный в Англии Лютный переулок.       Он остановился и, прищурившись, посмотрел на Теодора. — Дно человеческой цивилизации. — намеренно зловещим тоном протянул Розье и расхохотался.       Дариус лишь закатил глаза и накинул капюшон. Затем натянул ткань на голову Хьюго. — Скрой свои золотые патлы, придурок. Блестишь как телёнок, — и уже тише добавил: — Только вместо удачи — одни проблемы. — Эй! — возмутился Розье. Но капюшон оставил.       Теодор только сейчас заметил, что Хьюго без своих белых перчаток. Ни одного кольца и даже фамильного перстня.       Значит, они в Лютном переулке…       Дариус откинул манжету. Часы блестнули серебром. — Идём. Скоро начнется.       Сухо сказал он и первым вышел из переулка.       Улица встретила их ещё более мрачным видом. Скосившиеся, нагромождающиеся друг на друга кривые домики. Треснувшие, местами вовсе выбитые окна. И густой тяжелый смрад тёмной магии. — Твою мать! — взвыл Хьюго, вляпавшись в лужу.       Дариус шикнул на него.       На улице было немноголюдно. Мимо прошли лишь два волшебника, так же скрывающие свои лица под темными капюшонами. Через минут пять они остановились у такого же серого и мокрого перекошенного здания, как и десятки других по улице. Дариус вытянул из-под мантии руку и крепко постучал. Деревянная дверь дрожала от каждого удара.       Секунду было тихо. Только дождь усилился. И капли более крупные и холодные забарабанили с новой силой. Послышались тяжелые шаркающие шаги, поворот ключа, и дверь распахнулась с протяжным, режущим уши скрипом.       В проеме стоял крупный мужчина лет за сорок. — Че вам? — Голос его был низким, хриплым и полным мокроты.       Хьюго резво вытянул из кармана три листочка и протянул мужчине. Тот грубо перехватил их. Пару секунд пялился в них. Затем прочистил горло и смачно сплюнул. Плевок упал в нескольких сантиметрах от туфли Теодора. Нотт крепко сжал губы. — Проходите. — гаркнул мужчина и, распахнув дверь шире, впустил всех троих внутрь.       Внутри пахло едва ли лучше, чем снаружи. Дверь за ними с грохотом закрылась. Замок щёлкнул. Они оказались в небольшом коридоре. Дальше проход уводил по грязной лестнице вниз.       На потолке, покачиваясь от хлопка двери, мерцала желтая лампа. Свет от неё шел тусклый и неровный. Казалось, она вот-вот потухнет, и крошечный коридор поглотит тьма. — Что встали? В первый раз у нас, что ли? — снова гаркнул мужчина. — Нет, нет. — задорно ответил Хьюго и подтолкнул Теодора, который стоял ближе всех к лестнице. — Давай, Нахт, спускаемся. — шепнул ему на ухо Хьюго.       Теодор думал не послать ли ему Розье куда подальше, но, услышав, как тип сзади снова прочищает горло, всё же двинулся вперёд. Ступени скрипели и стонали под ногами троих парней.       Теодор опустил руку на перила, но, ощутив липкость, молниеносно отдернул ладонь.       Что за чёрт. Где они?       С каждой ступенью гул внизу нарастал. Пока не превратился в абсолютную какофонию из криков, смеха, кашля и топота.       Спустя мгновение Теодор обнаружил себя в старом, потрепанном клубе. Небольшой зал, окруженный бордовыми стенами с вылепленными на них резными молдингами — отголоски былой роскоши. Парочка барных столиков и толпа пьяных нищих магов.       К потолку взметнулся сноп красных искр, и галдеж усилился. Зал пришел в абсолютный хаос. Люди начали раздвигать столы и, толкаясь, образовывали в центре зала пустой круг. Хьюго, схватив Теодора за рукав, потянул его через всю гущу в самый первый ряд.       Через несколько минут мимо прошел мужчина, он перекрикивался с другим типом, от которого знатно несло перегаром. Хьюго вовремя словил его и всунул в руку три монеты. — На Коллума.       Мужчина криво усмехнулся и, не сказав ни слова, убрал монеты в залатанный мешочек на поясе.       Через некоторое время толпа, галдя и ругаясь, всё же собралась, образовывая импровизированную арену в центре.       В живой круг вышел первый мужчина. Потертые рабочие брюки и расстегнутая сверху рубаха свободно сидели на его поджарой фигуре. Он не был крупным, но выражение лица и то, как злобно тот улыбался, обнажая желтые зубы, заставило живот Теодора инстинктивно напрячься. Хьюго восторженно дёрнул его за руку. — Я поставил на этого. — шепнул блондин ему на ухо. — Возможно, в этот раз ты прав. — послышался сзади сухой голос Дариуса. — В любом случае это копейки, Эйвери. — беззаботно ответил ему Хьюго. Он продолжал улыбаться и не отпускал рукав Теодора.       Толпа разошлась, выпуская на арену второго бойца. Молодой, на вид лет 25, не больше.       Он вышел в центр, обводя жадным взглядом толпу. Ударил себя в грудь. Толпа зашлась громче.       Бойцы подошли ближе друг к другу. Глаза Коллума были прищурены, желваки дрожали. Молодой улыбался и смотрел прямо.       В центр вышел судья. Он хлопнул по плечам обоих бойцов и что-то произнёс. Из-за общего шума Тео не расслышал слов. Судья поднял палочку, взметая сноп зеленых искр, и бой начался.       Молодой напал первым. С быстрым сильным ударом. Коллум увернулся и ударил в ответ. Кулак пришёлся ровно в челюсть. Голова молодого откинулась, Теодор заметил, как на секунду закатились глаза парня, но он устоял, отшатываясь на пару шагов.       Люди в толпе толкались, кричали и обтирались о Теодора потными телами. Он поморщился и плотнее запахнул мантию.       Парень замахнулся снова, но Коллум легко перехватил его руку. Завел ему же за спину. Молодой пнул Коллума по колену. Но тот не ослабил хватку. Кость провернулась с противным хрустом. Парень закричал и согнулся. И лишь тогда Коллум отпустил его. Парень рухнул на грязный пол, в ужасе ощупывая безвольную руку.       Дариус хмыкнул. Хьюго рядом чуть ли не прыгал от удовольствия. Теодор молчал, смотря на импровизированный ринг из-под капюшона. Он не испытывал ничего от этого представления: ни ужаса, ни азарта. Кучка нищих бьется на потеху публике. Омерзительно, но естественно для их натуры.       Судья снова вышел в центр, поднял палочку и прохрипел: — Победитель — Коллум! Следующий — Мурбак.       Тут и там начали выкрикивать имя нового бойца. Толпа загудела. Снова началась толкотня. Чей-то локоть врезался в бок Теодора. Он сжал зубы, на секунду прикрывая глаза.       Из тени выступил следующий боец — шире в плечах, с тяжёлыми кулаками, в которых угадывалась старая, выученная улицами злость. — Кто останется последним, получит всё! — крикнул судья, подначивая толпу. Та тут же подхватила хаотичным свистом и улюлюканьем.       У Теодора заболела голова.       Ставки полетели в руки сборщиков. Хьюго снова сунул кому-то монеты, не глядя. — На Коллума, — бросил он. — Он подустал, — тихо заметил Дариус, но Хьюго только ухмыльнулся.       Следующий бой длился дольше. Коллум был не таким быстрым. Противник крепче, бил напролом, не давая отдыха.

***

      После обеда она свернула в библиотеку, выискивая книгу для легкого чтения. Затем вернулась в сад. Сегодня в голове было странно ясно. Легкие просили свежего морозного воздуха, и она не стала им отказывать.       Расположившись в полюбившейся ещё с утра арке, она плотнее запахнула мантию, подтянула колени к груди и раскрыла книгу.       Нежные светлые легенды заволокли разум. Голова стала лёгкой, и нервное зудящее напряжение, что не отпускало последние недели, утихло.       Прошёл час, прежде чем кто-то опустился на каменный борт рядом. Гермиона рассеянно оторвалась от страниц и увидела Тома. Он не искал её взгляда, просто сидел рядом и смотрел на сад. — Красиво, Каллис.       Она моргнула и тоже перевела взгляд на сад. Ветер успокоился, и снег продолжал мерно падать, оседая на жухлой траве пушком. Деревья больше не раскачивались. Стояли, покрытые мягкой холодной ватой.       И правда, было красиво.       Она перевела взгляд на Тома. Снежинки опускались на его лицо и таяли, встречаясь с кожей. Брови расправлены. Глаза устремлены вдаль. Кожа красиво контрастировала с насыщенным каштаном волос. И на щеках проявился лёгкий румянец от кусающего мороза. — Что ты читаешь?       Она вздрогнула, услышав вопрос, и зачем-то посмотрела на обложку книги. Словно могла забыть, что читает. «Сказания о небесных часах» — название было вышито серебристыми нитями на кожаном переплёте. — Легенды об ангелах времени.       Том не изменился в лице, продолжая смотреть на сад. — И о чём там пишут? — Об ангелах, которым Бог дал право менять ход событий. Ничего важного, просто легенды о том, как был сотни раз спасён мир. — отчего-то смущаясь, закончила Гермиона. А затем в спешке добавила: — Я просто хотела разгрузить голову, почитать что-то легкое.       Том не улыбнулся, не хмыкнул, никак не посмеялся над ней. Он лишь перевёл свои прозрачные глаза на неё и задал самый неожиданный вопрос: — Ты веришь в Бога, Каллис?       Она нахмурилась, впадая в ступор. Не дождавшись ответа, Том продолжил: — В первых изгнанных. — В Адама и Еву? — ступор подотпустил, и она наконец смогла выдать что-то связное. — Разве они были первыми, кого Бог изгнал? — Том усмехнулся и снова посмотрел в сад.       Он был очень красив. И от него шло тепло. Живое. Человеческое. — Нет? — голос прозвучал тише, чем она хотела.       На время между ними повисла тишина. Мягкая, созерцательная, не требующая спешки. — На самом деле, это не сильно важно, — наконец ответил Том, — Люцифер или Ева. Их изгнали за одно и то же. — он замолк на минуту, давая Гермионе обдумать его слова. — За стремление к познанию.       Морщины глубже просели на её лбу. — Ева ослушалась Господа и вкусила запретный плод…       Том улыбнулся, поднимая взгляд к небу. — Запретный плод познания. Вкусив его, иллюзия распалась, и мир предстал перед Евой во всей своей дуальной «красоте».       Поток ветра прошёлся по саду, скользя до их лицам. Гермиона откинула прядь, прилипшую к губам.       Она никогда не задумывалась об этом. Не смотрела на библейское придание с такой точки зрения. Она думала о словах Тома и не могла отрицать — в этом что-то было.       Они продолжили сидеть в тишине. Деревья мерно покачивались, едва касаясь друг друга. Пушок снега в сердцевине сада становился всё более плотным. — Вы с Нахтом оба увлечены временем.       По шее поползли холодные мурашки. Она крепче сжала книгу. — Мм, да, наверное. — она сбивчиво пригладила волосы, которые и так лежали идеально. — Почему?       Простой вопрос, вонзившийся в Гермиону словно отравленный кинжал. Она сглотнула. Большой палец неосознанно постукивал по корешку книги. — Просто интересно. — вышло резче, чем требовалось. Гермиона попыталась вложить в голос больше непринуждённости. — Это ведь самая неизведанная часть магии. Так много теорий и так мало… — Доказательств. — закончил за неё Том. — Да. — выдыхая, согласилась Гермиона. — Чем-то похоже на религию.       Гермиона засмеялась. Том нет. Её звонкий смех затих в пространстве пустого сада. — Нахт хочет управлять временем. — Том не спрашивал — утверждал. — Можно ли сказать, что он хочет стать кем-то подобным Богу?       Гермиона нахмурилась. — Что? Нет! Конечно нет!       Безумное сравнение. — Бог бы изгнал нас, Каллис, за то, что мы делаем с миром, если бы мы уже не были изгнаны.       Сказал Том и поднялся. Он покинул сад, оставляя её одну с книгой о детских легендах и брошенной так легко фразой.

***

      Следующие несколько боёв слились для Теодора в одно месиво из криков, хруста суставов и мокрых ударов. Коллум валил одного за другим. Тяжело и грязно. Когда очередной парень рухнул на пол, судья снова вышел в центр. — Ну что, господа? Кто готов сразиться с нашим победителем? — он обвел прищуренным взглядом толпу и крикнул громче: — Кто-нибудь осмелится?! Давайте, господа, последний шанс забрать выигрыш. Считаю до трёх.       Раз.       Два.       Теодор шагнул. Неожиданно для Хьюго, неожиданно для Дариуса и неожиданно для себя самого. Три широких шага — и он уже в центре круга. Толпа вновь взревела, заулюлюкала, приветствуя добровольца.       На мгновение брови судьи подпрыгнули, но тут же вернулись на место. Маг расплылся в широкой мерзкой улыбке. — Отлично, господа! У нас есть доброволец! Ваше имя? — Не важно. — выплюнул Тео.       Судья растерялся на долю секунды, после чего вновь принялся петь дифирамбы форме Теодора, который, уже сбросив мантию и бросив её ошарашенному Хьюго, начал засучивать рукава.       Толпа зашумела громче. Вместо привычного общего гомона послышались отдельные шепотки. Они увидели его шрамы. Плевать.       Ботинки липли к кровавым разводам на полу. Теодор поднял голову, встречаясь взглядом с голодными дикими глазами напротив. И вдруг ощутил внутри невозможно сильное желание разорвать. Вся злость, копившаяся последние годы, вдруг вскипела в нём, собралась в один разрывающий кипящий шар. Он ненавидел всё. И больше всего себя.       Ненавидел, что ничего не смог сделать. Что не смог сохранить ничего из того, что было ему дорого. Он ненавидел войну, которая выжгла всё, что он любил. Всё, ради чего он жил.       Теодор ненавидел Тома, который стал причиной всего этого. Теодор ненавидел себя за то, что слишком часто понимает его. Мерлин, как сильно он ненавидел себя!       Он не услышал, как барменша снова ударила в колокол. Как раскрылись в восторге глаза Хьюго и сузились в напряжении веки Дариуса. Уловил лишь, как сдвинулся ботинок напротив.       Левая нога. Значит, удар будет справа. Теодор отклонился и перехватил кулак Коллума так быстро, будто заранее знал, куда тот ударит.       И он знал.       Однако радоваться было нечему. Другая рука Коллума ударила Теодора прямо под дых. Нотт согнулся пополам, сухо выдыхая.       Теодор никогда не был силён в рукопашном бою. Но сейчас всё, чего ему хотелось, — разрывать! Растерзать Коллума так же, как мир, совесть и боль растерзали его. Теодор не хотел победы, он хотел крови. Густого металлического запаха. Тяжелого и липкого. Оседающего в легких, наполняющего тело чем-то помимо боли и сожалений.       Он поднырнул и, взяв Коллума в захват, словно таран, побежал вперёд. Спина противника с глухим стоном врезалась в стену. Дешевые картины рядом качнулись, одна соскочила с гвоздя и рухнула на пол.       Коллум зарычал и, сжав плечи Теодора, снова ударил его в живот. На этот раз коленом. Теодор не успел ничего сделать, широкий кулак мужчины прилетел ему ровно в челюсть. Голова откинулась в сторону, губа лопнула.       Теодор ухмыльнулся. Боль приносила странное, мощное облегчение. И чем сильнее ныли его мышцы, тем слабее он ощущал своё сердце. Он сплюнул сгусток крови и посмотрел на Коллума.       Тот тяжело дышал. На стене позади Теодор увидел красный след. Значит, он приложил его и затылком. Хорошо.       Коллум снова замахнулся на него. Теодор неизвестно как увернулся от двух ударов. В третий раз мужчина просто схватил его за грудки и, прорвавшись сквозь толпу галдящих зрителей, силой вжал Теодора в стол. Дерево под ним всхлипнуло, ножки дрогнули.       Стоящие рядом вскрикнули, расступаясь. Коллум занёс кулак, чтобы наконец нокаутировать его. Краем глаза Теодор заметил вилку. Всё длилось каких-то полсекунды, но для Теодора они растянулись в вечность.       Кончиками пальцев он сумел дотянуться до неё, и через мгновение четыре зубца глубоко вошли Коллуму в бок. Его рубашка была порвана от предыдущих драк, и вилка без сопротивления вошла в мягкие ткани.       Коллум взревел и отскочил, инстинктивно отпуская Теодора. Нотт не стал ждать, пока противник придёт в себя. Он встал. Голову кружило. Но последний удар раззадорил его. Мир сузился до нескольких метров, в которых был он и тот, кто против него.       Теодор схватил со стола чугунную кружку. Коллум даже не смотрел на него. Пот струился по его лицу, перемешиваясь с кровью из разбитой брови. Он судорожно вцепился в рукоятку вилки, решаясь выдернуть её.       И в этот момент Теодор ударил. Кружка обрушилась на голову Коллуму. Удар заставил его пошатнуться. Вслед за кружкой, не терпя ни секунды, в висок прилетел кулак. Затем с другой стороны. Ещё раз. Ещё.       Лицо Коллума распухло, глаза заплыли. Он едва стоял на ногах и пытался вслепую нанести ответный удар.       Теодор подошел ближе, схватил Коллума за грудки и силой толкнул. Тот рухнул как подкошенный. Нотт сел сверху, осыпая Коллума новыми ударами. — Я буду жить. Я. — бормотал он почти бессвязно.       Костяшки стёрлись, рубашка треснула. А он продолжал и продолжал наносить удары.       Толпа вокруг замерла, не в силах пошевелиться. Даже судья застыл. Никто не останавливал его. Никто не просил прекратить. Теодор не заметил, как Коллум перестал сопротивляться и обмяк. Он продолжал вбивать ярость ему в лицо.       Будто можно было вырвать её из себя и пересадить в другого. Будто можно забыть, кто ты есть на самом деле. Будто можно сделать хоть что-то.       С костяшек капала густая кровь. Внутри было уёбищно пусто.

***

      Она нашла его на балконе восточной башни. Знала, что он будет тут.       День казался наполовину сном, наполовину кошмаром. Было ощущение, что вот-вот раздастся звон будильника, она откроет глаза и окажется, что все смерти, война и перемещение во времени — весь этот ужас ей просто приснился. Она ждала этого не в первый раз. Но будильник не звонил. И она не просыпалась.       Том стоял на балконе и снова смотрел вдаль. Ей казалось, он чувствует то же, что и она. Странное, сводящее тело судорогой ощущение, что что-то вот-вот должно случиться. Что-то, после чего не будет дороги назад.       После дня рождения Ориона она много думала над вопросом Тома.

«Чего ты хочешь, Каллис?»

      В первый день вопрос злил.       Какая разница, чего она хочет, если её желание неосуществимо?       Никто не вернет её домой, не сотрёт воспоминания и не предложит прожить другую жизнь.       Чего она может хотеть?       Всё, ради чего она когда-то жила, разбилось, не оставив ей даже осколков.       Она не чувствовала себя. Она не чувствовала ничего, кроме боли, обиды и отвращения к самому факту своей жизни. Тёплые и нежные воспоминания прошлого казались насмешкой над ледяной пустотой, которую ей пророчит будущее. Есть ли у неё вообще будущее?       Ей надоело строить планы. Они всё равно крошатся, стоит ей подойти ближе. Пора признать, что Гермионы уже давно нет в собственной жизни. Задачи, долг, чужие судьбы, которые она пыталась защитить, и обязательно продолжит. О, она продолжит. Она не даст судьбе обнулить свою жизнь совсем. Но напоследок обязательно возьмёт кое-что для себя. — Я хочу знать больше! — Прости?       Том обернулся, и впервые в его глазах мелькнуло удивление. — О твоём детстве, жизни и планах на будущее! Я хочу знать больше.       Том усмехнулся. — Каллис, с чего вдруг…       Она преодолела расстояние в три шага, снег взметнулся, цепляясь за полы её мантии. Том застыл на полуслове. Она подошла к нему вплотную. Встала так, что ощущала тепло, исходящее от его тела.       Как Том сказал сегодня утром… «Бог изгнал бы нас за всё, что мы делаем». Она никогда не была верующей. Бог не спас её родителей, Бог не спас тех детей в подземельях.       И она уже чувствовала себя изгнанной.       Они убьют его. Обязательно убьют. Но всё это будет позже. А пока…       Она делает ещё шаг, сокращая последнюю дистанцию. Приподнимается на носочки и касается чужих, неподвижных губ.       Секунды кажутся непозволительно долгими. Какое-то время ничего не происходит. Дыхание перехватывает горечью и стыдом. Сердце Гермионы пропускает удар. Тяжело оседает на дно. А затем взметается галопом, когда Том отвечает.       Его губы мягкие и неожиданно тёплые. Они накрывают её собственные, разбивая неподвижное касание. И ей хочется умереть, распасться на сотни частиц, и одновременно неожиданно сильно хочется жить.       Он не касается её, лишь слегка склоняет голову, продолжая целовать. Его движения идеально плавные, с тем напором, который необходим. Словно он знает, что ей нужно. Как ей нужно.       Когда от недостатка кислорода в голове начинает гудеть, Гермиона отстраняется. Тело горит. На улице холод. Том смотрит на неё своими прозрачными глазами, и понять, о чём он думает, невозможно.       Она поцеловала дьявола. Или того, кто им станет. И небо не рухнуло, не разбилось об их головы, погружая мир во тьму. Не изменилось ровным счетом ничего. Она переступила грань, которую сама же придумала.

***

      Из бара они вышли молча. Точнее сбежали. Позорно и в панике, в которой никто никогда не признается. Теодор не помнил, как очнулся. Помнил, как превращал лицо под собой в месиво. А в следующую секунду его запястье крепко сжимает влажная ладонь Хьюго. Как в бреду они протискиваются через толпу.       Почти все спешат в центр зала, посмотреть, проверить павшего бойца. И только они трое бегут в сторону лестницы. У самой двери, преграждая путь, вырастает мужчина, который пару часов назад впустил их сюда. Дариус оглушает его проклятием. Хьюго отталкивает парализованное тело в сторону, и через секунду они с грохотом вырываются под ледяной лондонский ливень. Но даже тогда не прекращают бежать.       Теодор еле передвигает ноги, но не отстает. На его запястье адским пламенем горит хватка Хьюго. Ледяные капли затекают за шиворот, вода застилает глаза, и ему приходится смаргивать.       И почему-то в этот глупый, чертовски безумный момент Теодор впервые за долгое время ощущает себя живым. Не существующим ради миссии, не оружием ордена, не защитником Грейнджер. Задыхаясь, набирая полные туфли грязной вонючей воды, он впервые за годы ощущает себя собой.       Это чувство настолько мощное, настолько сюрреалистичное, что он не выдерживает и заходится смехом. Громким, срывающимся на хрип смехом.       Сквозь стену дождя он замечает, как оборачивается Хьюго, его округлившиеся золотые глаза, приподнятые брови и открывшийся в шоке рот. Теодор ухмыляется ему и, прибавив ходу, обгоняет обоих. И Эйвери, и Розье.       Они бегут под сгущающимися сумерками по старым подворотням Лютного переулка. И Теодору впервые не хочется быть лучше, чем он есть.