Парадокс

Галерея на Манхэттене полна раздражающих запахов и звуков: духи, смешанные с вонью человеческой стаи, вино и сигары, звон бокалов и гул голосов. — Потрясающе… атмосферно… Альберт не морщится и не отворачивается, хотя ему претит болезненное искажение реальности, поглядывающее на него с картин Фрэнсиса Бэкона. Он не ищет компании и разговора. Он просто должен быть здесь, как один из меценатов этого убожества. Имидж совладельца корпорации-благотворителя, не более того. Он ходит в пестрой толпе сгустком мрака — черные брюки, черная рубашка, черный пиджак, черные очки. Все строго функциональное и баснословно дорогое. Он ценит удобство, а его воспринимают как гениального ученого-подвижника и богача — а кто из них без пары странноватых привычек?        Следующая экспозиция не лучше. Альберт предпочитает мраморную чистоту статуи Антиноя Фарнезского, а не сляпанные из пластика и проволоки дешевые поделки наглецов, мнящих себя художниками новой эпохи. Мусор. Уродство с претензией на гениальность может зайти на корм лишь этой бездумной толпе. Альберт не выносит пошлость и грязь. Альберт не выносит людей. Его душит смрад безликого стада, довольного своей посредственностью. Мусор.        — Брат, — если он мог любить людей, он бы сказал, что любит сестру. — Алекс, — он коротко кивает, разглядывая холеное женское лицо сквозь темные стекла очков. Идеально окрашенные карминовым губы сестры похожи на извивающихся червей. — Завтра собрание директоров. Ты должен присутствовать. Ненависть такая же глупая эмоция, что и любовь. Нет. Альберт считает эмоции лишними и просто слушает. — Эскелла в Нью-Йорке. Было бы неплохо, если бы ты уделил время этой женщине. Алекс довольно умна и рациональна. Она хочет подложить под брата эту лощеную суку из Европы в обмен на инвестиции. Альберт мог бы ее трахнуть, но не приемлет тусклых огоньков эмоций в глазах женщины, когда чувствует на себе тяжелый влекущий взгляд, полный жалкой надежды на нечто большое.        Любовь? Слабость. Биохимическая аномалия, мешающая человеку раскрыть потенциал чистого разума. Альберт принимает похоть как часть физиологии. Три раза в месяц он открывает ноутбук и тщательно выбирает кандидатов на одноразовый секс. Он требует, чтобы фотографии объектов не носили следов коррекции. Он тщательно рассматривает обнаженные тела и лица, увеличивая изображение до максимума. Никаких шрамов. Никаких замаскированных увечий. Никаких щербин между зубами, кривых ног и синюшных вен. Он не против косметических операций. Хирургия способна хоть как-то исправить несовершенство лиц. Наконец он выбирает объект, никогда не интересуясь именем и прошлым. Женщина или мужчина получат большие деньги, подписав многостраничный контракт с обязательными пунктами: — Абсолютное молчание в постели. Альберт не выносит стонов, всхлипов и шепота. — Абсолютное послушание. Альберт играет лишь в свою игру. Ему плевать на чужие желания. Длинный список, начинающийся с обязательных гигиенических процедур в помещении для «гостей» — естественно, не в ванной комнате Альберта, — заканчивается подпиской о неразглашении. Альберт слушает отточенные до стерильности фразы сестры и вспоминает последнюю женщину. Он приказал ей раздеться, как обычно, под безжалостным оком ламп дневного света, осмотрел тело и нашел изъян, которого не было на презентационном фото. Синяк под коленом, тщательно замаскированный оттеночным кремом. Отвратительно, но отсылать объект прочь нерационально, ведь ему пришлось бы потратить время на поиск нового кандидата. Он удовлетворил животную часть своей натуры, а через час, с балкона, услышал всхлипы и срывающийся от злости и обиды голос патентованной шлюхи, тело которой Ханк пытался впихнуть в автомобиль: — Я чувствовала себя… себя… скотом… вещью… я… я… никогда… Даже низшим существам дано прочувствовать истину, верно?        Следующий зал. «Лица улиц». Черно-белые фото-плакаты. Уродство, запечатленное ремесленником в шелковом кашне, на потеху тем, кто считает себя элитой человечества. Мусор — вновь звучит в голове. Раздражающий комариный писк перекрывает голос сестры: — Я жил неделю на улицах гетто... А ночи проводил в метро… А вот и звезда вечера. Именитый фотограф и ахающая смелости фальшивого гения публика. Альберт прекрасно знает, что опасность городских окраин ничто в сравнении с зиккуратом — той сверкающей гробницей, в котором он вырос. Особняк опекуна. Он позволяет себе улыбнуться, вспомнив о мерзком старике, возомнившим себя богом для всего мира и двоих детей, купленных у настоящих родителей как парочка породистых щенков. Хорош же тот бог, что последний год не мог принимать твердую пищу и гадил в подгузники. Альберт достаточно разбирается в химии и биологии, чтобы созданный им препарат не оставил следа в теле сгнившего божка. Медленное угасание ненавистного старика развлекло его, хоть и ненадолго. Он прошептал в покрытое пигментными пятнами ухо: — Я убил фальшивого бога, граф Спенсер, — понимание и бессильная ярость в мутных глазах полутрупа были эстетически прекрасны. — Я убил вас… Если Алекс и догадалась о причине загадочной болезни опекуна, у нее хватило разума промолчать.        Он равнодушно разглядывает фотографии дна жизни и его обитателей, стараясь отвлечься от рассказов Алекс о финансах их корпорации. Альберт — ученый. Его мир — царство формул и химических реакций. Созидание. Контроль. Власть. Он хотел бы не покидать лабораторию вовсе. Он хотел бы вновь работать с Уильямом, кого считает почти равным себе, но… доктор Биркин — живое доказательство ущербности человека. Талант гения покрылся сажей семейного очага. Жена. Ребенок, несносное глупоглазое существо, фотографию которого Уильям так настойчиво совал ему под нос. — Очень мило, — Альберт вынужден соблюдать рамки. Мозг Биркина еще пригодится ему в исследованиях. «Bronx Park East» — Альберт останавливается у очередного набора снимков. Грязь. Ущербность. Лица, в которых давно умер свет. Человеческий мусор. В каждом кадре — лишние люди, живое доказательство деградации человечества. Пустые глаза, дешевые татуировки, обтрепанная одежда. Впрочем, разодетые в дизайнерские тряпки зрители кунсткамеры — не лучше. Скука. Предсказуемая, невыносимая скука. Альберт совершенно точно знает-предугадывает каждое движение, каждое слово, каждый манерный вздох и глуповато-восхищенный возглас. Он уже собрался уйти, отследив в теле повышенное артериальное давление, работу надпочечников и иллюзорную нехватку кислорода — все признаки раздражения, как вдруг его блуждающий взгляд встретился с чужим — застывшим во времени взглядом незнакомца с черно-белой фотографии. Хаос. Неизвестная в четко выверенной формуле.        Снимок. Искусственно состаренный монохром. Стайка подростков, толкущаяся у входа в метро. «Homeless youth» Мальчик, сидящий на бордюре. Альберт равнодушно смотрит на тощие юношеские пальцы с неровными ногтями, сжимающие сигарету, на тонкую шею с торчащим кадыком. Потом… Он разозлился. Всплеск эмоций, непонятный и неудержимый. Он не может толком разглядеть лица — капюшон намокшей куртки надвинут низко на лоб, а под ним, по этой убогой уличной моде, еще и тонкая шапка. Неопределенного цвета волосы, наверняка грязные, слипшимися прядками спадают на лоб и скулы. Альберт не видит губ и подбородка из-за поднятого воротника. Он вообще ничего толком не видит в этом лице — лишь темные круги под запавшими глазами и взгляд. В этих глазах — усталость, вызов, дурман, ирония, горечь, холод и дождь, уязвимость, равнодушие и… доброта? свет? чистота? То, что незнакомо Альберту. Интересно, какого цвета эти глаза?.. Альберт отворачивается от Алекс и идет к автору фотографий. Он ученый. Он хочет знать все. Он должен понять, почему взгляд отброса с улицы пронзил его насквозь. — Я хочу купить эту работу, — он бесцеремонно обрывает невыносимо скучный разговор фотографа и поклонницы. — Не замечала за тобой интереса к контркультуре, братец, — Алекс за спиной охает в смешливом удивлении. — Смени помаду, сестра. Этот цвет тебе не идет, — он разворачивается спиной к сестре, не обращая внимания на заледеневший взгляд. Алекс — родная по крови — и чужая, как любой из гостей сияющей дешевыми огнями шкатулки-галереи.        Через два часа Альберт дома. Он бережно раскладывает фотографию на идеально чистом наборном паркете из палисандра. Сомневается минуту, но стягивает тонкие лайковые перчатки с руки — и кончики пальцев касаются изможденного лица незнакомца. Он медленно обводит каждую линию, представляя, какова будет живая плоть на ощупь. Скальпель отрезает с фотографии все ненужное — дождь, граффити, облезлую стену, азиатку, опершуюся на плечо мальчика, гнилозубого старика поодаль. Остался лишь он. Альберт звонит фотографу. — Мне нужны ваши исходники. Пленки. Все, что не пошло на выставку. Цена не имеет значения. И — информация. Следующие сутки он смотрит и ищет. Он собирает портрет неизвестного по фрагментам — подземка, угол бара с мерцающей неоном вывеской, горящие баки и остов брошенного автомобиля, блеклый круг света фонарного столба, подземный переход, сломанная скамья и черный скелет мертвого дерева на углу замызганного перекрестка. — Они не очень-то любят фотографироваться. Отказались даже за деньги. Пришлось снимать тайно, — Альберт нашел неизвестного по мешковатой куртке-милитари и грязно-белым кроссовкам еще на пяти фото. Два раза — с азиаткой, которую он возненавидел и которой завидует, ведь она была рядом с незнакомцем, касалась его, чувствовала запах, возможно — знает, от чего у этого мальчишки такой взгляд… Ни одного кадра с открытым лицом. Всегда в тенях. Всегда в полоборота или спиной. — Я так понял, мелкий уличный криминал. Болтаются по улицам. Выходят к вечеру… Фотограф ничем не помог ему, кроме места съемки. — Я видел их там лишь сутки, потом они исчезли. Альберт связывается с Ханком. — Найди этих людей, — отсылает отсканированные фотографии. — Как можно быстрее. Охота началась.        — Прошу прощения, сэр. Вы уверены? Альберт и сам знает, что его кашемировое пальто, кожаные ботинки и рубашка из тонкого египетского хлопка стоят больше, чем все обитатели этого района. Он будет выделяться здесь, как драгоценный камень в куче навоза. Плевать. Он уверен в себе, ведь давно превратил свое тело в идеально работающую машину. Он брал уроки у лучших мастеров боевых искусств и сейчас превосходит каждого из них. Ханк немного раздражен, но не спорит. На самом деле он не уверен, что нашел тот самый объект. Слишком мало информации. Он предлагал доставить несколько объектов, похожих на человека с фото, в одну из квартир, принадлежавших корпорации, да показать Альберту. Оптимально. Логично. Но именно сейчас разум Вескера сопротивляется логике. Странно и тревожно. Альберт не собирается знакомиться с незнакомцем, нет. Вчера в лаборатории, склонившись над электронным микроскопом, он задумался, вспомнив те глаза — и непростительно ошибся в анализе вирусной цепочки ДНК. Тогда он захотел убить незнакомца — как агента хаоса в его жизни. Устранить угрозу. Но пока… пока он просто хочет посмотреть.        Он выходит из автомобиля — ныряет в ночь, полную запаха ржавчины, сладковатой вони мусорных баков и сухого треска мигающих люминесцентных ламп. Гниющее чрево мегаполиса, далекое от помытых ароматным составом сияющих витрин, мертвого великолепия стеклянных башен и пентхауса с видом на Гудзон, в котором живет Альберт. Прохожие редки, жмутся к серым стенам, испачканным грязными словами и мочой, и от каждого колокольчиком прокаженного звенит нищетой и вечным голодом. Эти животные чуют неразвитым мозгом опасность, таяющуюся в его бледном лице и бесшумной походке. От него прячутся даже облезлые шлюхи в жалких нарядах. Голые, несмотря на дождь, плечи и животы, уродливые коленки, обвисшие груди в дешевом синтетическом белье — и пугливые взгляды из-под выжженных краской волос. Думают, что он — маньяк из богачей? Из тех, кто приезжает на взятых на прокат тачках с залепленными грязью номерами, снимает отброс за большие деньги — и увозят навсегда, в мир извращенных удовольствий, откуда не возвращаются. Альберт знает парочку таких, в высшем свете — банкир и адвокат. Что же, у каждого свои игры.        Альберт ныряет в переход с тусклой надписью Subway. Мокро, стыло, грязно, осклизло, липко — прокурено и проссано, безвозвратно изгажено человечеством, как большая часть планеты. Здесь умываются из бутылок, блюют по углам и сосут член среди окурков и битого стекла за пару долларов или пакетик дешевой дури. Так непохоже на его обычные угодья, но он все равно — хищник. Он идет за человеком, который не должен был его заинтересовать, но уже стал алогичной необходимостью. Туннель метро мигал алыми лампами, глушил сквозняком, мечущимися по шпалам мятыми бумагами и вонью крысиного дерьма. Ночь. Следующий состав минут через пятнадцать. На перроне редкие тени — работяги с пивом, пара безумных старух, давно забывших, зачем они таскаются по городу с сумками, набитыми гниющим хламом, подгулявшая пьяная компания, перепутавшая остановку и… Он. Вескер узнал незнакомца. Мальчишка стоял у стены, устало прислонившись к измазанной гарью плитке, и курил. Лицо… Альберт разочарован — и очарован одновременно. Обычное личико, этакий классический бейби-фейс. Голубые глаза. Светлые прядки волос. Нежная линия щеки. По-детски мягкая складка поджатых губ. Скучно и мило. Но… Удивительно красивое в неидеальности лицо. Не ухоженный глянец, который так часто видит Альберт. Сизые синяки под глазами. Темное пятно на скуле — след удара? Царапина на подбородке. Заеды в уголках рта — низкий иммунитет и дурное питание. Лопнувшие сосуды на белке глаза. Болезненно бледная кожа. Все это Альберт увидел в момент, словно выпил залпом стакан виски — и опьянел. А после он просто стоял и смотрел, смакуя незнакомца по глотку, лишь его — не обращая внимания на компанию рядом. Не интересны — ни остроносый испанец, ни простоватая шатенка, ни здоровяк рядом — возможно, брат этой девушки? Неважные детали, как смех пьяницы слева, как шарканье ног, как сиплое пение безумного бомжа с покрытыми псориазом руками в рваных перчатках.        — Опять ушла? — испанский акцент. Незнакомец докуривает и щелчком посылает ошметок сигареты на рельсы. Пожимает плечами. Молчит. Криво усмехается. Альберт вновь ловит взгляд мальчишки — в никуда. Глаза оказались чистого бледно-голубого цвета. Расширенные зрачки — то ли от полутьмы подземки, то ли от наркотиков, то ли от алкоголя. Удивительный… дождливый взгляд. Альберт хотел бы услышать голос — но мальчик молчит. Он стоит в окружении людей, но будто не с ними. Нечто внесистемное. Вескер подходит ближе, теряясь в тенях. Еще ближе. Он хочет почуять запах этих растрепанных волос, бледной кожи и затасканной куртки. Его вроде бы не замечают. Испанец дружески хлопает незнакомца по плечу, шатенка смеется, мальчик улыбается — формально, но мягко. Альберт завороженно наблюдает, как губы приоткрываются, а кадык на тонкой шее дергается — незнакомец пьет нечто очень дешевое из стеклянной бутылки, передает испанцу, а Альберт гадает, каким может быть тело под этими мешковатыми тряпками. Вряд ли мягкие линии чудных статуй позднего эллинизма, нет. Что-то острое, поджарое, десяток раз битое… Вескер просто стоит и смотрит. Нечто удерживает его на месте — чудное ощущение драгоценности момента, когда нельзя двинуться или громко вздохнуть, иначе вспугнешь… Смотрит, как обтрепанный мальчишка кривит губы, стреляет глазами, вновь курит — живет жизнью, что не вырастишь в лаборатории.        Его оглушает нарастающий шум поезда. Грохот. Свист. Визг тормозов. Топот ног. В ночные электрички всегда набивается толпа. Мальчишка теряется в момент за спинами и лицами, за грязными рюкзаками и запахом фастфуда, бранью и смехом. Дерьмо. Альберт вновь чувствует приступ искренней пьянящей злобы, как хищник, уже нависший над жертвой, что вдруг исчезла. Он впервые в жизни торопится, расталкивает толпу, крутит головой — и вдруг, на долю секунды вновь видит бледное лицо с дождливым взглядом, совсем рядом, так, что его плечо, затянутое в дорогой кашемир, бьется о острое, потрепанное, еще мальчишеское под всеми слоями заношенных тряпок. Доля секунды и видение исчезает. Он отшвыривает перепившего толстяка, старуху, толкает в спину какого-то латино с шакальей мордой — поздно. Электричка трогается с лязгом и лишь в последний момент Вескер видит сквозь тусклое стекло вагона край куртки милитари и тоненькую серую шапку, из-под которой торчат растрепанные светлые волосы. Лишь спустя долгие минуты он понимает… Его карман пуст. Кошелек с наличными и парой карт. Смартфон. Он точно знает, что не оставлял вещи в машине. А еще — уверен, что не потерял на улице, ведь Альберт Вескер никогда ничего не теряет. Кроме этого мальчика в толпе. А еще он лишь сейчас вспомнил, как меланхоличный дождь исчез из глаз незнакомца. Мальчик резанул его взглядом, острее скальпеля — без страха или насмешки. Главное, — без интереса. Отбросу плевать на его кашемировое пальто и запах парфюма, что стоит больше месячной аренды клоповника в этом районе. Отбросу плевать на его холеное лицо и дорогие ботинки. Плевать на то, что заблудившийся богач может быть гением от генетики и вирусологии. Содержимое карманов интереснее, верно? Дерзкий уличный звереныш. Дворняга. Грязь. Но… — Слишком смело, мальчик, — холодно говорит Вескер в пустоту туннеля.        — Получите записи с камер наблюдения на станции, — Ханк кивает. — Там лучше видно лицо. Найдите помойку, где он живет. Узнайте все. Не трогать. Не пугать. Альберт опьянен эмоциями. Злоба, ненависть, алчность, болезненный интерес — он еще не решил, что сделает с мальчишкой. И с собой тоже. Как он мог так расслабиться? Ведь в его телефоне ценнейшая информация — файлы по исследованиям, за которые конкуренты отдадут миллионы. Конечно, он помнит все формулы, но…        Утром он сидит на заседании совета директоров Umbrella Corporation и вновь вспоминает тот взгляд. Вечером он заказывает первого попавшегося мужчину из каталога. Светлые волосы, голубые глаза, худое тело. Достаточно. Конечно, он не снимет очки, перчатки и не разденется. Лишь расстегнет брюки и возьмет свое. Впрочем, Альберт Вескер щедро оплачивает боль.        Следующая неделя была странной. Альберт никогда не знал детского предвкушения праздника. Не чувствовал нетерпеливого предвкушения при виде яркой коробки с блестящим бантом. Не разворачивал подарки под елкой в Рождество. Лорд Спенсер лишил ребенка всего детского в попытке вырастить сверхчеловека. Но эти дни для Вескера были именно такими — предпраздничными. Этот мальчишка — не сверхчеловек, нет. Не самый лучший, не самый сильный и не самый красивый. Мелкая зверушка, выживающая на дне жизни, не более. И все же… Вескер никогда не искал людей. Лишь использовал, перекраивал, уничтожал. — А если он вздумает сбежать из города? — люди Ханка уже нашли дыру, в которой живет мальчишка. Отследили по камерам. Подняли связи в полиции. Залезли во все базы. Мальчик-бродяжка. Сегодня он в Нью-Йорке, а завтра рванул автостопом в Миннеаполис. — Тогда мы перекроем мышонку лабиринт, — отвечает Альберт, не отрывая глаз от экрана с нарезками видео. Камеры-камеры-камеры. Камеры есть везде, даже в трущобах мегаполиса. Он смотрит на мальчишку — в отражении витрин, у кофейного автомата на углу, в переулке у мусорного бака — мочится, как животное, на угол, обоссаный сотню раз до него. — Ребятам показалось, что он их пару раз спалил, — Альберт чуть морщится, услышав сленг, но не делает замечаний. Он уверен, что мальчишка действительно заметил слежку. Дворняги — чуткие существа, не такие, как домашние болонки, хорошенькие, вычесанные и… непроходимо скучные. Уже не незнакомец, как и его азиатка. Леон Скотт Кеннеди. Восемнадцать лет. Приводы, отработки по суду — драки, хулиганство, мелкое воровство в магазинах. Сирота, что до сих пор числится в базах никому не нужных пропавших детей, сбежавших из приюта. Асоциальное поведение. Отказы опекунских семей. А еще… еще у Альберта есть скан старой фотографии, что добыли его люди. Школа маленького городка на Среднем Западе. Милый светлоглазый мальчишка с удивительно взрослым и очень добрым взглядом. Щечки с ямочками. Пухлые губки. Прозрачные пальчики, сжимающие классического медвежонка Тедди. Наконец Вескер определяется с датой и временем. Небольшие подготовительные мероприятия. Он не снизошел до личной встречи с мисс Вонг, лишь посмотрел запись из полицейского участка. Уверенная в себе, хитрая и продуманная женщина хорошо скрывала удивление тем, что ее мелкие аферы с кредитными картами внезапно всплыли. А еще — не показала виду, что растерялась, когда за пару мелких эпизодов ей отказали в залоге. Что же, оранжевая роба подследственной ей к лицу. Он придет к мальчишке не как враг и не как спаситель. Он придет как чертова неизбежность.