Парадокс

О чем может просить высшую силу молодой человек восемнадцати лет? Удачу в учебе и в отношениях, здоровья родителям, денег, интересные поездки по миру, модные тряпки или карьеру… Леону Кеннеди не нужно многого от мира. — Give me a break… — шепчет он, устало волоча ноги по ночным улицам. — Give me a break… Хотя бы на сутки — просто остановить бесцельный бег, лечь и забыться. Забыть о арендной плате. Забыть о парочке неудач в делах и пустом желудке. Забыть об Аде Вонг.        Иногда он не знает, зачем они с Адой терзают друг друга. Затем, чтобы напомнить самим себе, что еще живы и хоть что-то чувствуют? Или затем, чтобы убить себя скорее. Незрелое, но искреннее подростковое чувство двух одиночек давно превратилось в пытку. Наверное, они оба не созданы быть парой, обычными сожителями, барахтающимися по жизни. Они созданы для того, чтобы сходиться, терзать друг друга и разбегаться прочь. И сейчас, когда он не видел Аду уже пару недель, он не знает, хочет ли новой встречи. Но его душа полнится фантомным страданием от потерянной конечности с хронически зажатым нервом, боль от которого не снимет алкоголь или дурь. Те деньги, что он нашел в манерном кошельке с вензелями AW, он потратил на дорогущие духи для Ады, а мог бы купить себе новые кроссовки да проплатить аренду на месяц вперед. Мог бы раздать долги. А он идиотом торчал у витрины магазина в районе, куда старается не заходить лишний раз — слишком чисто и светло. Не для Леона Кеннеди. Зашел и тут же оказался под обстрелом презрительных взглядов продавцов, решивших, что потрепанный мальчишка хочет украсть пробники с полки. Леон мог бы, даже окруженный тремя встревоженными женщинами, но именно сейчас он захотел купить подарок. — Подскажите, пожалуйста, что-нибудь… — он задумался и вспомнил оно из любимых словечек Ады, — что-нибудь роскошное… Ему показали пару вариантов, цедя сквозь зубы описание, и лишь потом оттаяли и смотрели с гадкой жалостью, когда поняли, что у него есть деньги — и они последние. Упаковка с раззолоченной бутылочкой внутри до сих пор стоит на тумбочке в убогой комнатушке, что они сняли на пару три месяца назад. Ты дурачок, Кеннеди. Ада так и не вернулась. Она пропадала и раньше, после очередного: — Мать твою. Если я родилась в дерьме, это не значит, что я должна в нем жить! Ада прожигала его взглядом цвета переспелой черешни, словно Леон виноват в их тягомотном падении на дно. — У тебя вообще есть желания, а? Мечты? Хоть что-то? Леон не мог сказать, что у него уже давно ничего нет, лишь пепел и темнота. — Предлагаешь ограбить банк? Выбирай любой. Я сделаю, — и Ада бесилась еще больше. Бесилась от его равнодушного голоса и опущенных плеч, бесилась от понимания, что Леону настолько насрать, что он может взять тот пистолет с перемотанной клейкой лентой ручкой, и действительно пойти на грабеж. Правда, Леон не уверен, что эта ржавая рухлядь сможет выстрелить хоть раз. Это будет быстро и смертельно. Пара шагов, театральное «Всем стоять!» — и пуля в спину от охраны. Она бесконечно курила, курила, курила… пила кофе, пила виски, пила ненавистное ей пиво, закидывалась таблетками… вновь курила и металась по очередной облезлой комнате подешевле. Леон тоже курил и беспомощно смотрел, как Ада кидает на пол вещи, новые и потасканные, украденные ею или Леоном, рвет очередную шелковую блузку и остро хохочет, падая на гору тряпья. Курить Леон начал, кстати, потому, что Ада курит. Они познакомились случайно — две неприкаянные души на улицах большого города. Шестнадцатилетний мальчик, в очередной раз сбежавший из склепа под названием «Католический приют Святого Луки» — и молодая женщина, едва разменявшая совершеннолетие. Леон брел, бесцельно и устало, как сейчас, по улице, услышал мат и учуял тонкий запах гвоздики. Стройная девушка, умело прятавшая яд в венах от толпы, стояла на перекрестке. Попала в капкан, когда тонкая шпилька каблука застряла между решетками слива. — Лучшие туфли, — шипела красавица, затягиваясь тонкой сигареткой, и смеялась. Горечь этого смеха опьянила, как фарфоровая кожа и перелив черных волос. — Помочь? — просто спросил Леон, глядя на тонкую лодыжку, увитую позолоченной цепочкой. Получил оценивающий взгляд и надменный изгиб бледно-розовых губ. А потом короткий кивок. Нежная кожа согрела его холодные пальцы. Леон спас туфлю и вытащил шпильку, почти не ободрав каблук. А потом — короткий разговор. — Где ты живешь, малыш? — и хриплый смешок. — Ясно. Как и я. И они пошли в никуда вместе. Вместе разбилось быстро — о сломанные крылья, торчащими осколками которых они царапают души друг друга уже пару лет. Несчастливое выживание приковало их друг к другу сильнее, чем чувства, описанные в книжках. — У нас свободные отношения, малыш, — кидала ему в лицо Ада и исчезала. Исчезала на ночь или на неделю. Возвращалась — горькая и разочарованная, будто ищущая боли и наказания: — Какого хера ты молчишь? Ничего спросить не хочешь, а? — «Слабак» — кричал ее чернильный взгляд. Леон мог бы кинуть в фарфоровое лицо, что Ада — редкостная сука. Что он не виноват и она не виновата, что их ебаный старт в жизни ниже ватерлинии. Что они просто не способны, по своей дурной натуре, обратиться за помощью в многочисленные благотворительные организации, получить работенку типа посудомойки или мусорщика, да и то, блядь, там — занято, как заняты места в бесплатной ночлежке вниз по улице. Что очередной хер или очередная афера Ады была лишь секундным взлетом, в который она успевала купить себе дорогую брендовую сумку, которую продаст за копейки через неделю, чтобы пожрать или закинуться белой пылью. Он мог бы ее ударить. Послать на хуй. Выгнать или уйти в ночь самому… Но… он не может оскорбить женщину, как и не хочет сделать больно больше, чем их бьет жизнь. Ада падала к нему в кровать, срывая пропахшие улицей и душным баром тряпки, терлась о плечо острыми лопатками и замирала, спрятав лицо в плоскую подушку, потрепанную и неудобную — как они сами. Леон лежал минут пять, разглядывая потолок, а потом осторожно гладил тонкую линию позвоночника и прижимал к себе напряженное тело. — Пошел на хер, — шептала Ада и втискивала себя в него сильнее. У них с полгода как нет секса. А сейчас и Ады — нет.        — Кеннеди-и-и… мой юный друг! Я так рад тебя видеть! — а вот и комитет по встрече. Леон и не заметил, как добрел до дома. Шестиэтажная коробка. Социальное жилье, выведенное с баланса города и выкупленное за копейки под дешевую аренду. Комнатки-клетки. Удобства на этаже с вечно перегоревшей лампочкой, без окон, так что Леон таскается в душ и моется с фонариком в зубах. На ступеньках — трое. Леон должен им денег. Вернее, должна Ада, но какая разница? Он знал, что этот день, вернее, ночь наступит. Пытался заработать, но после удачи с тем… Айсбергом?.. в подземке полоса везения кончилась. Наверное, надо было прислушаться к себе — к тоненькому голосу внутри, что шептал — не лезь к нему. Этот человек опасен. Это не просто богач, решивший посмотреть, как выглядит подземка в гетто. Это… И все дни после кажется, что его преследует этот взгляд, скрытый за черным стеклом очков. Леон набегал немного денег — жалкие копейки, часть из которых пришлось банально проесть. Попробовал еще и кое-что. Тоже неудача. Его, обычно незаметного в толпе, неинтересного даже самому себе, внезапно остановили копы — которые в этом районе и из машины-то редко выходят. — Права? Ай-ди? Руки на капот. Дерьмо. Леон шустрый. Одно движение, и пакетик с порошком моментально улетел в круглогодичную лужу у обочины. Копы уехали, оставив его ковыряться по щиколотку в мутной воде. Спустя полчаса Леон нашел товар, но полиэтилен лопнул и содержимое оказалось безнадежно испорченным. Подарок головастикам. Это уже не продашь. Очередной должок. Остается лишь один вариант. Встать в ряд таких же, как он, потеряшек по жизни, и попытаться продать единственное, что досталось от жизни даром, — свое тело. Леон презирает себя за то, что этот вариант уже не кажется ему отвратительным. Правда, и это место будет стоить вступительного взноса. Он останавливается перед людьми с серыми лицами и просто ждет, сунув руки в карманы. Он не собирается бегать или молить об очередной отсрочке. В глубине души он хочет, что все — все это — что началось с далекого вечера в уютном доме далеко отсюда, когда он маленьким ребенком играл в свои машинки, был нужным, был любимым, был беззаботным — чтобы все это закончилось здесь и сейчас. — Где твоя подружка, малыш? Давненько не слышно ее цок-цок каблучками, — Бейкер скалит зубы, но его глаза мертвее пластиковых пуговиц. Леон пожимает плечами. Он действительно не в курсе. — Как всегда разговорчив, — улыбочки, показательная разминка пальцев, украшенных безвкусными металлическими печатками. Несмотря на пошлость, металл при ударе кулаком неплохо впечатывается в кожу. Леон уже в курсе. — Деньги? — интересуется Лукас для проформы. Леон молча лезет в карман, достает любовно сложенные бумажки — десятка, десятка, двадцатка, полтинник. Смех. Он и сам посмеялся бы. Прискорбно мало. Бейкер картинно тянется, разминает плечи и поднимается со ступенек. Пластмассовые пуговицы-глаза блестят предвкушением, как и у его подручных, словно из тела Леона можно выбить нужную сумму. Нет. Он просто любит делать больно. Леон мог бы сбежать из города, но… как его найдет Ада? Она не будет звонить на старенький телефон с треснутым стеклом, что лежит у Леона в кармане. Он подумает то, что подумал бы сам Леон. Она решит, что ее бросили. Леон мог бы убежать сейчас, отсрочив плевки кровью и осколками зубов на асфальт, синие отеки на ребрах и сломанные пальцы, но… Ему все равно. Он просто ждет. — Доброй ночи, — Бейкер замирает, повиснув в воздухе статичным уродцем. Металлический холодный голос, лишенный малейшей эмоции. Леон медленно оглядывается. Ему некуда торопиться. Он отчего-то знает, кому может принадлежать такой голос. А еще думает, что этот человек не знает, что такое доброта. Просто набор букв, идиома, пустота.        Лишние люди, посмевшие претендовать на его объект, Вескеру неинтересны. Те минуты, что он провел в машине с Ханком, наблюдая за возней низших существ, он потратил с толком. — Возьми их позже, — Ханк кивает. — Отдел вирусологии. Утилизировать обычным путем. Сейчас отребье улыбается ему, с вызовом, но в глазах Альберт видит инстинктивный страх. Они еще не знают, что мертвы. Просто чувствуют, как лабораторная мышь с выпученными глазками-бусинками, что скоро получат свой укол смерти. Альберт любит решать задачи рационально. Корпорацию обложили бесконечными правилами и ограничениями, что мешают развитию науки. Людей-добровольцев найти крайне тяжело. А этих никто не будет искать. Мальчик интереснее. В его глазах нет страха, лишь резонирующее в воздухе напряжение. — Сколько вам должен этот молодой человек? — Альберт любит поиграть. Глупые люди переглядываются, ухмыляются, расправляют плечи. Забавно. Подумали, что он — странноватый богатей, что решил спасти бедняжку? — Две штуки, — низшее существо плюет под ноги и скалит желтые от табака зубы. Мальчишка, кстати, тоже курит — и это не нравится Вескеру. И сейчас — лезет в карман потрепанной куртки, достает мятую пачку дешевых сигарет, прикуривает от такой же дешевой зажигалки, вроде бы скучает — но бросает острый взгляд-скальпель на Вескера, на автомобиль, у которого маячит мрачной тенью Ханк, пропадает в себе на мгновение — холодеет взглядом, как настороженное животное. Альберт помнит, что его люди довольно намаялись с слежкой за объектом. Умение теряться в толпе. Умение вовремя опустить голову, исчезнув для вездесущего ока камер видеонаблюдения. Умная или очень интуитивная зверушка. Под взглядами лишних людей Вескер медленно лезет в карман за портмоне. Отсчитывает наличные… и впервые слышит голос мальчика. — Точнее, тысяча восемьсот, — под рваными интонациями улицы Альберт слышит хорошо скрытый провинциальный акцент. — Проценты, Кеннеди, — живой мертвец выхватывает наличные и с видимым облегчением отходит, щелчком пальцев отозвав свою свиту. — Приятной ночи, малыш, — подмигивание, чмоканье губами с понятным намеком, — с твоим новым дружком. Лицо мальчика не меняется. Все та же бледная маска усталости с дождливым взглядом. Молчание. А потом объект, все также молча, разворачивается и медленно бредет вверх по лестнице, не задав не единого вопроса. Альберт тихо следует за фигурой в безразмерных тряпках, разглядывая напряженно поднятые плечи.        Коридор с бесконечными рядами дверей с липкими от человеческого жира ручками вызывает желание утилизировать всю одежду, что есть на Альберте, и дезинфицировать тело и дыхательные пути антисептиком. Мальчик сует ключ в замок, отработанным движением подпирает плечом дверь, дергает, — и разболтанный механизм сдается. Альберт, конечно, игнорирует снятые при входе разбитые кроссовки и проходит в комнату, оставляя следы от ботинок на… на довольно чистом полу. По крайней мере объект не гадит там, где живет. Убого. Тускло. Бьющая в глаза нищета, облепляющая мир — выцветшие остатки обоев, облупленная разномастная мебель, пожелтевший потолок с лохмотьями побелки. Запах? Запах… приятный, под всей пылью и никотином, под остатками раздражающего абмре той женщины — от висящей на дверце шкафа красной тряпки-платья, — запах юности и чистоты. Запах этого мальчика. А потом все исчезает, ведь мальчишка стягивает с себя разом куртку, худи, шапку, бросает мятым комом на стул, — а Альберт смотрит на мелькнувшую под задравшейся футболкой выгнутую спину с впадиной позвоночника и лопатки, грозящие прорвать ветхую ткань. Наблюдать за ним интересно — также, как за волшебным многоцветием вирусных культур, бурлящих в чашке петри. То, как он наклоняется, ныряет под кровать, достает коробку из-под обуви, кидает на стол, открывает — Вескер видит свой смартфон, кошелек и кредитные карты. То, как роется по карманам, достает смешные для Альберта копейки и кидает следом. Мы бедные, но очень гордые, да? То, как падает на кровать с серым, застиранным постельным бельем — на этой кровати он сношал свою азиатку? — упирается спиной о стену, устало трет виски, вновь — раздражающая сигарета, пепел в замызганную жестяную банку из-под консервов. Хаотичная, не поддающаяся прогнозу жизнь. Наконец усталые, но бесстрашные глаза смотрят прямо на него. — Денег уже нет, — тихо говорит мальчик. — Только это. Можете вызывать копов. Или избить меня. Обметанные губы складываются в манящее «о» и они оба наблюдают за колечками дыма, поднимающегося к потолку. — Но вы пришли не за этим, верно? Вескер впервые в жизни не знает, каков будет конечный результат эксперимента. Но с первой фазой он уже определился. — Верно, Леон, — мальчик не удивляется, что Альберт знает его имя. Лишь зябко обхватывает себя за плечи тонкими руками с едва заметным рельефом мускулов. Тощие пальцы с обломанными ногтями. Шрамы. Пара синяков на предплечье. Ущербный идеал, потресканный и измаранный грязью, как чудная статуэтка, найденная в помойной куче, не знающая кисточки реставратора. Пока не знающая. Молчит. Альберт дает объекту помаяться неизвестностью. — Вы следили за мной, — да, природа одарила мальчика неплохой интуицией. — Верно. — Вы — псих? Хотите меня… наказать по-своему? — и не дурак. Умеет читать людей. Догадывается. Чует угрозу. — Патрик Бэйтман на пенсии? Вескеру вдруг становится легко. Словно он вновь уехал из бетонной тюрьмы Нью-Йорка в Швейцарию, вышел из одинокого шале на склоне горы, посмотрел на мир без людей и вздохнул полной грудью чистый воздух, напоенный ароматом альпийских лугов. Ему становится весело. Он хочет улыбнуться. — Вы считаете всех сорокалетних — стариками-пенсионерами, мистер Кеннеди? Мальчик хмурится, отводит глаза в сторону, словно устыдившись своей бестактности. — И маньяками по совместительству? Усмехается бледными губами и на секунду Альберт видит на щеках те самые детские ямочки. Мальчик живой, пусть поломанный и искривленный, но упрямый, как сорняк, пробившийся в трещину на асфальте. И явно не привык к официальному обращению — все это «вы» и «мистер» в мире простейших коробит слух. То, что должно быть признаком уважения, воспринимается как оскорбление от высшего — к низшему. Альберт на это и рассчитывает. — Я — ученый. И коллекционер. Его пентхаус действительно уставлен редкостями, что он скупает по свету. Удивительные вещи, что смогла создать малая, но драгоценная часть человечества. — Я изучаю и коллекционирую интересные вещи, — он подходит ближе и не скрывая, рассматривает сжавшуюся в комок фигуру, понимая, что мальчик чувствует его взгляд сквозь черное стекло. — Я не вещь. И не интересен, — объект пытается кусаться. — Так почему вы здесь? Забавно. — Потому, что я выбрал вас, — выходит слишком тяжело, слишком окончательно. Альберт делает отметку на полях быть сдержаннее. Мальчишка чуткий. Услышал кое-что хорошо скрытое в голосе. Леон вжимается растрепанным затылком в стену и Альберт, как вампир, наслаждается животным страхом, поднявшимся в светло-голубом взгляде. Впервые. — Вы — извращенец? — зверек снова пытается кусаться, по-детски прячась за вызывающими интонациями. — Из тех богатых в шелковых подштанниках, что покупают людей и… Забавно. Для отброса, лишившегося девственности в скотском соитии на подобных, заляпанных выделениями, простынях, мальчик довольно стеснителен. Не договаривает. Смотрит в сторону. Кусает губу. Зубы неплохие. Белые, ровные. И совсем немного налета от курева и дешевого растворимого кофе. — Три тысячи долларов за сутки, — коротко чеканит Альберт и смотрит, как зрачки расширяются во всю радужку, а тощие пальцы комкают простынь. — Возможно, я ограничусь сутками. Возможно, продлю. — По обоюдному согласию, — добавляет маленькую ложь. Альберт ни с кем не встречался дважды, но допускает, что согласие мальчика будет… малозначимо, скажем так. Неизвестность очаровывает. Мальчик смотрит на него широко раскрытыми глазами. Искушение, да? Легко играть в мораль, имея деньги. Нищета — всегда компромисс с ненужным рудиментом, что глупые люди зовут совестью. Молчание. А потом зверушка удивляет — или нет? Все худое тело опадает разом, стекает в нечто уязвимое, обреченное и очень… настоящее. — Вызывайте копов. Или своего бульдога снизу. Мне не нужны ваши деньги, — холодно, даже надменно отвечает существо с голодным блеском в глазах, мечтающее плеснуть кипятком в пластиковый стаканчик с порошковым пюре, стоящий на колченогом столе-уродце из пластика, так далеком от чудесного венецианского гарнитура восемнадцатого столетия, что украшает столовую Вескера. — Вы сможете уехать из города, — Альберт, конечно, не обращает внимания на этот жалкий вызов. Мальчик моментально выдает себя быстрым взглядом на мятую красную тряпку, на вульгарные женские сапоги-ботфорты в углу. Конечно, смешная привязанность к азиатке. — Подумайте, мистер Кеннеди, — он кидает на кровать папку с обычным контрактом. Конечно, в урезанном виде — не стоит пугать объект длинным списком сексуальных девиаций, знакомых любой проститутке, верно? А потом Вескер злится и хочет сдавить это тощее горло, припасть губами к открывшемуся в агонии рту и выпить последний вздох, ведь его отвлекает короткий сигнал телефона. Он забыл. Забыл в возне с хаотичной переменной о деле жизни. Лаборатории корпорации работают круглые сутки. С утра ученые лаборатории мутагенов запустили цепочку реакций и наблюдают, как РНК вируса встраивается в ДНК человека, меняют и создают нечто новое. Альберт Вескер — куратор проекта. Он должен присутствовать. Должен, а хочет присесть на облупленную табуретку, задержаться в этой помойке, да поговорить с мальчиком. Например, спросить, что он любит читать, ведь Альберт увидел стопку потрепанных книжек — обычная белиберда. Кизи, Сэлинджер, Стейнбек, и внезапно — маленький томик Киттса. Он хочет раздеть этого мальчика, поставить под яркий свет и потребовать зачитать изящную «Оду соловью» — вот с этим уличным, отрывистым, замешанным на глухую провинцию, акцентом. Кеннеди не шевелится, не берет документы. Уже в дверях Вескер слышит тихий вопрос: — Почему вы в темных очках? Что вы скрываете?.. Уходит молча, погруженный в привычный самоанализ, ведь этот вопрос зацепил больше, чем хриплое карканье отвратительного старика, укравшего его человечность.        Поздним утром Леона разбудил странный звук. Звонок его старенького телефона. Правда, Леон не уверен, что вообще спал. Он и так не может похвастаться хорошим сном, а визит этого человека окончательно выбил его из равновесия, так что даже хроническая усталость не смогла выкинуть его в спасительную темноту. Гость словно выстудил его комнатушку, и Леон остаток ночи мерз, укутавшись в тонкий плед, куртку, скрутившись в комок из локтей и коленей. Albert Wesker Doctor of Medicine Vice President Umbrella Corporation Гласила витиеватая надпись на визитке, прицепленной к папке. Леон вспоминает, как увидел этого человека впервые. Опасность, которую хочется потрогать. Словно ему мало ежедневных невыразимо скучных бед. Не больших трагедий, вроде смерти родителей, что ломают твой хребет об колено и ты навсегда остаешься инвалидом, нет. Просто выживание, просто каменистая дорога, усеянная ямами, ошметками говна и ржавыми гвоздями. Мало, Кеннеди. Утопи себя сильнее. Сунь руку в карман мужчине, который выглядит то ли киллером на отдыхе, то ли богом, спустившимся глянуть, как трепыхаются смертные в земном аду. Белое мраморное лицо, будто никогда не знавшее солнца, ветра или секущего кожу дождя. Лишь холод. От Вескера веяло чем-то чужим, нечеловеческим, но самоубийственно притягательным. Леон не обратил внимание на предупреждающий взгляд Луиса — дескать, не связывайся. И на свой инстинкт тоже забил. Он впервые в жизни украл не потому, что был вынужден, а потому, что захотел. Захотел, по-детски глупо, сунуть руку в огонь, зная, что обожжет пальцы. Тогда, в толпе, они были невыносимо близко друг к другу. И кажется, что Леон впустил в себя нечто, увидев в черных стеклах бледное лицо призрака — свое лицо.        Вновь звонок, длинный, настойчивый. Он откашливается, трет глаза, неловко поворачивается, морщась от боли в боку — мать твою, Кеннеди, ты как столетний старик, тянется к телефону и его хриплое: — Слушаю… Перекрывается автоматическим голосом: — Звонок за ваш счет. Федеральное казенное… — треск и шипение… — скажите «да», если согласны на переговоры. Странно. У Леона есть немного денег на счету и он сонно мычит «да», сам не зная, зачем. Просто чутье. — Наконец-то. До тебя, как до мертвого, ма-лы-ыш… Лучше б я действительно был м… Искренняя, инстинктивная радость при звуке голоса Ады мгновенно сереет, когда Леон считывает те самые, классические сучьи нотки в каждом слове. — Я спал, — отвечает коротко, прижимает телефон плечом к уху и пытается нащупать сигареты. Его ежеутренняя диета. Жаль, что кончился кофе. — А я торчу тут с утра, — он щелкает зажигалкой, пытаясь понять, что не так. И понимает. Не так — это хорошо запрятанное под самоуверенным упреком напряжение. Не так — это гомон голосов на заднем плане. Не так — странные щелчки в трубке, словно Ада звонит не по сотовому, а по… — Слушай, у меня мало времени… — Ада вдруг запинается, и Леон мгновенно расшифровывает многоточие — ей нужна помощь, она в беде. Выпрямляется, резко, щелкает зажигалкой и замечает, что его пальцы дрожат. — Где ты? Короткий смех. Вальяжные нотки. Ирония, скрывающая растерянность. — В тюрьме, представь. Это должно было случиться. Их бег не может быть вечным. Когда-нибудь они споткнутся и упадут. Вот только Леон не думал, что Ада будет первой. Он думал, что упадет он, а она переступит и пойдет дальше… — Не знаю, что они ко мне прицепились, но… Ада говорит быстро, четко, просто перечисляет — обвинения в мошенничестве, хранение сильнодействующих лекарств без рецепта врача… — Проблема с документами. Проблема с легальным пребыванием в стране, — Леон знает, что живет с женщиной, называющей себя Ада Вонг, и только то. — В общем, мне нужен… Голос Ады перекрывается хриплым дискантом с латиноамериканским акцентом. Что-то вроде «шлюшка, быстрее! тут всем нужно поговорить» — Да подождите, суки, — огрызается на невидимок Ада, а Леону становится тяжко за грудиной, ведь он никогда не слышал в голосе Ады таких ноток под ее обычной самоуверенностью. Привкус страха. Привкус отчаянья. Дерьмо. Леон хорошо представляет, что такое тюрьма. Он был в католическом приюте. Он знает, на что способна стая против одиночки. А Ада — одиночка, как и Леон. — Я знаю, ты вряд ли поможешь, — шепчет Ада в трубку, — но мне нужен ебаный адвокат… то бесплатное дерьмо от штата меня засад… Короткие гудки.        Леон курит. Мечется по комнате, как бешеное животное, попавшее в капкан. Казалось, жизнь била его достаточно, чтобы не теряться, а принимать очередной удар с тупым терпением тягловой лошади, но… Это не про него. Это — про Аду. Он помнит каждую их ссору. Он помнит ночи, полные одиночества вдвоем. Он помнит циничную усмешку и пьяное признание: — Ты просто хорошенькое личико, малыш. Тебя просто захотелось погладить, как щенка, чтобы ты завилял хвостиком, — и грудной смех, и раскосые сучьи глаза, и стук каблуков, бьющих в висок: я опять ухожу, малыш. свободные от-но-ше-ния. Но он знает и другую Аду. Тихую, как утреннее море в штиль, хрупкую и податливую в его руках, ломкую до каждой косточки женщину, которая так редко позволяет себе побыть слабой, немного усталой и очень нежной. Он чувствует губами шелк черных волос и тонкую руку, обнимающую его за шею. Он помнит смешной, кривослепленный корж с единственной свечкой: — Пусть у тебя будет день рождения сегодня, Леон. Леон открывает интернет, матерится на старенький телефон и смотрит расценки на адвокатские услуги. Ознакомление с делом. Посещение в местах изоляции. Участие в судебном заседании. Подача апелляции. Он смеется в голос и бессмысленно дергает себя за отросшие волосы. Его взгляд вновь и вновь падает на папку с документами. Серьезная папочка с золотым тиснением. Манерная шариковая ручка, любезно подсунутая внутрь. Десяток листов мелким шрифтом. Его имя уже вбито в шапку: «Я, Леон Скотт Кеннеди… " даже номер его номер социального страхования. Леон крутит в дрожащих пальцах визитку. Леон говорит себе, что ничего страшного с ним не случится. Если бы его хотели пытать, изнасиловать, убить — его просто схватили бы и увезли в тихое местечко за городом. Ему не предлагали бы деньги за участие в какой-то забавной игре для богатого человека, прячущего глаза. Наверное, будет унижение, грязь, издевка — он потерпит. На визитке нет номера телефона, но он находит ряд цифр, пролистав контракт. Сам контракт Леон не читает. Думает мгновение, ставит подпись. Когда он набирает телефонный номер, его пальцы уже не дрожат. — Говорите, — незнакомый голос, безликий и равнодушный, как мир вокруг. Леон выдыхает. — Я… меня зовут Лео… — Вы подписали контракт, мистер Кеннеди? — спрашивает его робот. Будто он лежит в теплой ванне. После долгих сомнений он наконец вскрыл себе вены и теперь наблюдает, как из него красными реками вытекает жизнь. Это легко: — Да. — Вы находитесь по своему адресу? И снова его губы шепчут такое легкое: — Да. — Будьте готовы через сорок минут. За вами приедут.        Ровно через тридцать девять минут Леон борется с тошнотой от десятка, а то и больше выкуренных сигарет, изжеванные останки которых гадкой кучкой высятся между его кроссовок. Идет мелкий городской дождь, несущий лишь озноб и запах металла, но Леон не прячется под козырек. Просто сидит, уткнув нос в воротник куртки и ждет. Может быть, это дурная шутка? — но из-за поворота появляется невиданная в этом районе тачка, на которую сворачивают головы редкие прохожие. За ним приехали. Эта машина красивая, идеально чистая, черная с хромом, изящных линий — но Леону кажется, что за ним приехал катафалк.