Парадокс

Леон чувствует себя отравленным Альбертом Вескером. Секс за деньги за считанные часы стал большим, чем унизительная безысходность ради спасения женщины. И это — плохо. Очень-очень плохо.        Дверь в ванную комнату закрывается тихим хлопком, словно крышка гроба — с насмешливым почтением к усопшему. Конечно, здесь все шикарно — и отчетливо напоминает склеп. Мраморные полы могильными плитами, халат белым саваном, сияющая холодным металлом душевая стойка — оградой у могилы. Это — не ванная комната хозяина, конечно. Ни одной личной вещи. На полке у зеркала — запечатанные упаковки. Щетка, зубная нить, паста, станок для бритья, пена, какие-то флаконы — все это одноразовое. Как ты сам, Леон. Одноразовый. Не обманывай себя.        Леон чувствует себя чужим в мертвой роскоши. Грязным и мелким. Сломанным. Его волосы через сутки потеряют блеск и вновь повиснут жалкими прядками, слипшимися от городской пыли и дождя. Его кожа вновь поблекнет под неоновыми огнями ночных улиц, щеки ввалятся от усталости и голода, плечи ссутулятся в желании быть незаметным в толпе, а где-то через полгода он наверняка заработает скол на зубе, подравшись в очередной подворотне с обблеванными углами. Леон медленно стягивает галстук-ошейник и чудится, что его глаза меркнут, теряя искусственный лазурный свет. Голый, он долго стоит перед зеркалом. Шрам на плече. На ключице — синяк. На боку — шрам от ножа. Кожа на коленях навечно изуродована воспитанием в опекунской семье — удивительно, как шланг от стиральной машины может сдирать кожу до мяса. Леон знает, что его спина тоже изуродована — следы все того же воспитания, уже в другой семье. Пряжка ремня впилась в тело и вырвала плоть с клочьями кожи. Леон старается не думать о прошлом, внушает себе, что не помнит, откуда шрамы, но Вескер, как безжалостный хирург, вскрыл его память. Каждая метка — слово в потрепанной книге, которую Вескер прочёл до конца и закрыл без сожаления. Скучное чтиво. Я поговорил с тобой и все понял. Теперь — помой себя тщательно, ведь мне интересно лишь твое тело, щенок, а все, чего я касаюсь — должно быть чистым.        Леон встает под душ. Он играется с режимами — ливневый, массажный, каскадный, водный, мать его, туман. Красота. Наслаждайся, Кеннеди, где ты еще так кайфанешь? Он трет кожу до красноты, будто может стереть все, что он чувствует этим вечером. Он хочет уничтожить огромное, бездонное и пугающее чувство: «Я нужен этому человеку» Ложь. Ты никому не нужен. Ты не нужен ни себе, ни, будь честен, Аде. Еще немного и она выплюнет тебе в лицо вместо «У нас свободные отношения» отвратительно правдивое «Этой ночью я ебалась с мужчиной, а теперь я здесь, потому что он не предложил мне остаться», и ты уже не вытерпишь, Леон. Ты не вытерпишь стройной фигуры в черной комбинации, которую ты чудом украл для нее в магазине нижнего белья, ты не вытерпишь бесконечных сигарет и разочарованного изгиба розовых губ, ты не вытерпишь провокации в раскосых глазах. Ты сорвешься. Ты не знаешь, как, но в конце, в конце, Леон, ты останешься один. Леон закрывает глаза и прислоняется горячим лбом к мраморной стене. Странно, стена холодная, хотя ванная клубится горячим паром. «Тебя влечет этот человек, хотя все внутри орет «беги от него. Ты же чуешь, что между вами есть нечто…» Заткнись, идиот. Тупая нищая шавка. Между вами ничего нет, кроме каприза богатого извращенца и нужды бродяги. Ничего. «Трусишка. Ты ему нужен. Ты не знаешь, для чего, но нужен. Не твоя задница. Ты-ты-ты». Нет. Страшно. Страшнее голода, одиночества, всех ночей на улицах и в приютах. Потому что если он нужен Вескеру, значит, его могут сломать, переделать, изменить, отполировать и позолотить, как вещь в коллекции. Ведь доктор Альберт Вескер… он именно такой. Он чувствовал, как дрожит внутри под раскаленными струями воды, но не от страха. От борьбы с собой. Леон не должен идти туда. Не должен ложиться с ним. Но он уже знает — он пойдёт. Не за деньги. Чушь, говорит себе Леон, и выключает воду. Это всего лишь бизнес.        Альберт не жалеет, что груминг кролика был закончен лишь на половину. Объекты, выбранные им для одноразового секса, проходят полный комплекс — их полируют, намывая снаружи и внутри, подготавливая к одной единственной ночи с Альбертом, но кролик — не породистая шлюха из каталога. Кеннеди — дикая дворняга, которую не исправишь скрабированием или обертыванием. Да и не нужно. Альберт хочет вкусить естественное несовершенство. Альберт хочет настоящее. Леон сидит на краю кровати, как приговоренный к смертной казни. Халат, в который он завернулся, как в скафандр, велик ему, так что шея и запястья выглядят особенно жалко-тощими. Красивыми. Кролик намочил волосы, сведя на нет работу стилиста, и спрятал глаза под мокрой челкой. Не единой попытки сделать себя привлекательным. Ни кокетливой позы, ни томного взгляда — даже волосы не расчесал. Абсолютно асексуальное, нахохлившееся существо, втянувшее голову в острые плечи, со сдвинутыми как у школьницы, коленками, целомудренно прикрытыми полами халата. Бунт? Детский вызов, дескать — смотрите, доктор, за что вы платите? Альберту и это нравится. Нравится настолько, что он вновь раздумывает сломать эту цыплячью шею — слишком много алогичных эмоций вызывает мальчишка. Он может одним ударом ребром ладони размозжить нервно дернувшийся кадык, а вместо этого его пальцы, затянутые в кожу, по-хозяйски проходятся по спутанным волосам и убирают растрепанные прядки за уши, открывая бледное лицо. Кролик лишь нервно выдыхает, опустив глаза, и сжимается еще больше. Забавная смесь провокации и смирения перед судьбой. Обычно Альберт меняет перчатки на тонкие медицинские, но сегодня — особенный день. Глупый кролик не понимает своей исключительности, когда Альберт медленно стягивает перчатки. Он будет изучать свой подарок голыми руками.        Под тонкой кожей ниже уха лихорадочно стучит пульс — биение жизни. Альберт наслаждается, впервые за годы коснувшись человека без перчаток. Кролик теплый. Кролик живой. Кролик чувствительный. Кролик кусает губу, кролик нервно дышит, кролик покрывается испариной страха, сжимает коленки и тискает шелкую простынь тощими пальцами с неаккуратными, разбитыми десятикратно, костяшками. Вескер медленно стягивает халат с правого плеча. Он уже знает из досье, что увидит там. Шрам от пули. Клочок уродства. Безобразная шершавая клякса, ведь в провинциальной муниципальной больнице не будут думать о эстетике, латая осиротевшего мальчишку. Альберт медленно обводит каждый келлоидный рубец, наслаждаясь несовершенством, и слушает дыхание Кеннеди — поверхностное, слишком быстрое. Конечно, и психотравмой ребенка никто не занимался. — Это… это… — Молчи, — обрывает сбивчивый шепот. — Вспомни инструкции. Теперь — ни одного звука без моего разрешения. О, эта пьянящая смесь беспомощности, злости, отчаянья и вызова в светлых глазах. Никто и никогда не смотрел на Альберта так. Кеннеди стискивает зубы и терпит, словно пациент на приеме у одного из тех смущающих врачей — андролога или проктолога, кто вторгается в стыдные для человека области с профессиональным интересом и бесстыдно рассматривает беззащитное нутро. Пальцы Альберта двигаются выше, вновь останавливаясь на пульсе. Кролик нервничает так, что Вескер видит биение кровотока под белой кожей. Губы. Губы кролика — мягкие на вид и на ощупь. Непристойно мягкие. Такие губы будут порваны в уголках, если сунуть в рот три-четыре пальца по костяшки и выебать так, как Альберт собирается сделать позже с другим отверстием, когда раздвинет поджарые ягодицы и вторгнется в тело, чтобы прочувствовать жизнь изнутри. Эти губы будут распухшими, воспаленными, больными и выдадут владельца, сделают это невинное, вопреки всему, личико — лицом шлюхи, что давилась членом всю ночь. Чудесные губы. Альберт давит кончиками пальцев. Любой профи уже понял бы, что от него требуется, но кролик — не профи. Кролик не понимает. Кролик дергает головой так, что приходится схватить за влажные волосы на затылке и дать легкий шлепок по губам. — Открой, — коротко приказывает Альберт. Стыд в голубых глазах дурманит. Кролик шумно сглатывает и подчиняется. Альберт прекрасно знаком с процессами, происходящими в человеческих телах, с каждым рефлексом и взаимосвязью, но примитивное-животное в людях делает его брезгливым. Он не выносит контакта с биологическими жидкостями сверх необходимого, но сегодня все иначе. Вескер пока не решил, будет ли он целовать кролика, но сейчас наслаждается горячей влагой в чужом рту. Мягкие губы послушно обхватывают пальцы, но глаза смотрят в пустоту за его плечом. Он не хочет пугать кролика или делать больно. Кролик привык к боли. Он закроется душой и просто вытерпит. Кролика нужно манить другим, тем, что он никогда не испытывал в своем скучном соитии с азиаткой. Он хотел бы трахнуть этот рот пальцами, до позорной рвоты, чтобы кролик с полыхающими от стыда щеками бестолково суетился и извинялся, но вместо этого делает вид, что просит: — Пососи. Используй язык. Смотри мне в глаза. Злость и отчаянье в глазах человека забавны, когда тот вынужден смириться и обсасывать чужие пальцы. Неумелый язык, слюна, текущая с уголка рта, но сосательный рефлекс младенцев дремлет в памяти взрослых, особенно когда взрослый хочет спрятаться внутри самого себя от унижения. Вескер наслаждается, когда светлые глаза теряют остроту, затягиваются дымкой, стекленеют в покорности — и кролик сосет его пальцы, без малейшего эротизма, как ребенок, кто упрямо сует большой палец в рот, чтобы успокоиться. Это возбуждает больше, чем профессионально-заученные движения самой роскошной проститутки. — Молодец, — поощряет голосом и лаской, приглаживая светлые волосы. — Достаточно. Кролик отпускает его пальцы, раскрасневшийся и растерянный, и да, верно — мягкие губы уже припухли, влажные, приоткрытые и манящие. Альберт не может себе отказать и прижимается к этим губам своими. Когда он целовал кого-то последний раз? Если только подростком, прячась от лорда Спенсера в дальнем углу особняка. Но Аннет выбрала Уильяма Биркина. Альберт Вескер был слишком пугающим для женщины. Кролик удивляется, растерянно выдыхает в губы — не думал, что его, дворняжку, будут целовать так? Наслаждаясь, смакуя каждый вздох, нежно прихватывая мягкие губы? Альберт хотел бы прокусить плоть насквозь и напиться пряной крови, но сдерживает себя. Кролика нужно приручить лаской и нежностью. Время интересных игр наступит позже. Когда Альберт отрывается от сладкого рта, его добыча задыхается, дрожит от пугливого предвкушения, смотрит пьяно и беззащитно, — и влечет сто крат больше. Он поднимает Леона, раздевает и осматривает худощавое тело, наслаждаясь каждой линией и стыдом во взгляде. Хорошая генетика — широкие плечи, узкие бедра, длинные стройные ноги, и все это дикое, необъезженное, выкованное выживанием, не походами в спортзал по расписанию. Нет мягких линий статуй позднего эллинизма, лишь остроуглая функциональность дикого зверька, данная природой. — Ляг на живот, — мальчишка подчиняется, пряча бледное лицо в предплечья. — Раздвинь ноги, — Альберт ловит маленькую капельку испарины, бегущую меж сведенных лопаток. — Ты уже был с мужчиной так? — прохладная кожа поджарых ягодиц ласкает пальцы. Молчаливое отрицание движением головы. — Голосом, Леон, — шепчет в розовеющее ухо. — Нет… не был… Мысль, что Кеннеди не тронут мужчиной до Альберта, дурманит. Вескер навсегда впечатает себя в это тело. Заклеймит собой. Леон не забудет эту ночь. Никогда.        Леон действительно чувствует себя вещью. Игрушкой, недостойной того, чтобы хозяин разделся в постели. В то же время кажется, что вещь драгоценна для коллекционера. Он думал, что его будут унижать. Сделают с ним извращенные омерзительные вещи в угоду пресыщенному богу, но Вескер удивительно терпелив и аккуратен с ним. — Я не сделаю тебе больно, Леон. И он хочет верить низкому металлическому голосу. — Я хорошо знаю человеческое тело. Тебе будет приятно, если ты не будешь сопротивляться. Он прячет горящее лицо в предплечья, когда Вескер заставляет его раздвинуть ноги шире, оттягивает ягодицы в стороны и рассматривает… — Я могу дать тебе препарат. Он расслабит твое тело и сознание. Страшно. Леон не хочет терять остатки себя в химическом дурмане. — Но я хочу, чтобы все произошло естественно. Поэтому мы будем стараться вместе. Ты согласен, мой кролик? Стокгольмский синдром. Ритуальная жертва благодарна за милость бога. Она слушает размеренное «расслабься… подыши… легкий дискомфорт пройдет» — и спустя минуту его тело сдается, принимая в себя палец, щедро смазанный прохладным гелем. — Молодец. Я знаю, это непривычно для девственника в анальном сексе. И лишь немного коробит, что у возбужденного мужчины рядом не сбивается дыхание, не хрипнет голос, ведь Леон чувствует эрекцию мужчины, прижатую к его бедру, но скрытую за тканью брюк. — Хорошо, кролик. Леон мечтает оглохнуть, чтобы не слышать постыдной правды: — Ты прекрасно принимаешь, — меж ягодиц тянет сильнее, — ты просто создан для этого. …он будет трахать меня, не снимая черных очков?.. бьется нелепая мысль в висок, а потом все плывет в тяжком мареве, когда длинный палец с хирургической точностью нащупывает точку внутри, давит, давит, натирает — и Леон чувствует мутное возбуждение вперемешку с усталостью, заставившее его всхлипнуть и бессильно повести бедрами в попытке то ли сбежать, то ли насадиться на палец глубже. Божество трактует его желание однозначно: — Не торопись, кролик. Ты еще не готов взять меня без последствий. Странно слышать в холодном голосе заботу и… жажду обладания. Странно возбуждаться от этой иллюзии больше, чем от настойчивого давления на простату. Странно вдруг захотеть быть удобным для этого человека и приказать себе расслабиться, в желании принять больше. Ты просто хочешь, чтобы все это закончилось быстрее, говорит себе Леон, зная, что это — ложь. Вескер открывает его тягостно медленно, так, что пачкая простынь своим возбуждением Леон готов умолять поторопиться, но может лишь простонать, принимая в себя третий, или четвертый палец, он уже не знает, утонув в ровном голосе и ощущении наполненности внутри. — Непослушный кролик нарушил правила, — довольно комментирует божество. — Как же его наказать? Леон вновь хрипло стонет, ведь умелые пальцы вновь жмут на простату, позже — раздвигаются широко, словно Вескер хочет его порвать. — Может быть, минус сто долларов за каждый звук без разрешения? Что скажешь, Леон? Или оплата болью? — Мне нужны деньги, — Леон прикусывает предплечье, готовясь принять наказание. — Я выбираю боль. — Как и всегда, да, малыш? — понимающе хмыкает божество над ухом. Боли нет. Лишь пустота, когда его растянутое тело покидают чужие пальцы. Его вход пульсирует и истекает вязкой смазкой в попытке сжаться. Это стыдно. Леон чувствует себя испорченным. — На спину, Леон. Он обреченно разворачивается, ожидая получить удар кулаком в лицо, пощечину, он ждет боль, а видит… видит, как его хозяин-на-сутки раздевается. На сутки, ли, Кеннеди?        Альберт Вескер вновь разбивает наивные представления Леона о богатых эксцентричный ученых. Обнаженное тело, белеющее в полутьме, рельефное, холеное, без единого шрама или родимого пятна, — тело бойца. Леон не знает, сколько лет божеству — сорок, сорок пять? Но его тело не ведает признаков старения. Оно идеально. — Тебе нравится то, что ты видишь, мой кролик? Вескер не знает стыда, не скрывая наготу и возбуждение, а Леон машинально сдвигает ноги и хочет прикрыться простыней. — Если бы вы были лысым липким толстяком, я бы попросил больше, — он выдавливает из себя очередную шутку — признак своего волнения. Вескер гортанно смеется. — Отвратительно прекрасное чувство юмора. Снова. А потом Леон впервые видит признак сомнения в ледяном короле. Пальцы застывают у виска, медлят — и темные очки падают на пол. — Мать твою… — выдыхает Леон, впервые увидев глаза. Оранжевые. Оранжевые глаза. Ледяной король с огненными глазами. — Ты боишься меня, Леон? — тихо и странно напряженно спрашивает Вескер. Леон молчит и искренне прислушивается к себе, прожигаемый насквозь янтарным взглядом. — Нет. Это… странно… и… красиво, — признается Вескеру и себе. Он почему-то знает, что цвет радужек — настоящий. Это не линзы. Леон все же получает немного боли. Вескер нечеловечески быстр. Белое тело будто размазывается в воздухе — и Леон задыхается, схваченный за шею твердыми пальцами. — Не лги мне, кролик, — шипит змея с золотистыми глазами. — Я… не… лгу… — выкашливает Леон, — я… видел… людей… пострашнее вас… гораздо… хуже… Он действительно честен. Он вырос в грязи. Его воспитало безмолвное равнодушие приютских стен и кричащая злостью ржавчина улиц. Он был сломан еще ребенком, потеряв родителей. Он был бит просто за то, что живет. Он знает, что истово верующий семьянин бывает хуже торчка с сгнившими венами. Леон наконец может дышать. Вескер отпускает его и медленно проводит костяшками пальцев по мокрой от непроизвольно выступивших слез скуле. — Кролик храбрый и честный. Я вижу. Но ты меня не знаешь, Леон. Звенит ли холодной печалью металл голоса? Леон не знает. — Верно. Секс — не повод для знакомства, доктор Вескер. — Он снова шутит, — задумчиво тянет белый бог и склоняется над ним ближе. — Ты отвратительно прекрасен, Леон.        В пять утра Альберт сидит в комнате наблюдения перед экранами. На каждом — прекрасные сцены. На каждом — он берет своего чудесного кролика. Разные ракурсы. Разные позы. Он смотрит, нажимая на паузу, в попытке запечатлеть навсегда свое обладание Кеннеди. Позже он сделает альбом с лучшими моментами. Первая страница — кадр, где мальчишка впервые принимает его в себя. Эта откинутая назад голова с беззащитной линией шеи, эти широко распахнутые глаза, прикушенная губа, стройные ноги на его плечах, этот хорошенький член, еще полутвердый, но уже текущий маленькими каплями предэякулята, блестящими на коротких светлых волосках внизу живота. Дальше — прогнутая в пояснице спина, сияющая испариной, поджарые бедра волчонка, изукрашенные красными пятнами от пальцев Альберта. Эта коленка на его талии, испорченная шрамом, этот рот, открывшийся в стоне удовольствия — о, Леон должен ему много, очень много боли за нарушение правила тишины. Альберт не взял свой долг этой ночью. Он ласкал непривычное к вниманию тело, впервые в жизни наслаждаясь тем, что человеку под ним хорошо. Альберт Вескер — ученый. Он знает, как работает механизм наслаждения в человеческом теле. Каждая точка на теле кролика была исследована его руками и губами. Каждая реакция изучена и будет жить в его памяти. А здесь Леон до забавного растерян, когда Альберт взял в рот этот вкусный член. Думал, что это унизительно? Смешно. Вескер хотел пожрать кролика целиком. А этот кадр будет ближе к концу. Он посадил мальчишку на себя и помогал, поддерживая легкое тело за бедра. Кролик талантлив. Первая неловкость прошла, и Леон раскачивался на нем, гибкий, эстетичный… …великолепный… Вескер меняет ракурс, чтобы насладиться недоступным тогда видом сзади. Увидеть, как меж влажных ягодиц мелькает его член, растягивающий горячее нутро кролика. Эти сведенные лопатки, эти слипшиеся от пота волосы, прилипшие к шее… Альберт подносит к лицу пальцы, еще хранящие запах смазки, спермы и пота Кеннеди. Весь он пахнет мальчишкой, ведь впервые в жизни Альберт не принял душ с тщательной дезинфекцией тела после секса. В конце он поднял мальчика на дрожащие ноги и едва ли не волоком притащил в зеркальную комнату. — Смотри на себя, Леон, — шептал он в взмокший висок. — Смотри, какой ты сейчас… Заклейменный Альбертом Вескером. С липкими бедрами, вымаранными белесой спермой, вытекающей из открытого тела. С красными отпечатками ладоней на ягодицах. С распухшими губами, ведь Альберт заставил кролика взять член в горло глубоко и держать, долго, чтобы насладиться трепетом узкого горла. Мальчишка был чудесным. Вымотанным после пары оргазмов, а третий, уже сухой, сотряс это стройное тело так, что член Альберта сжало в липкой глубине почти до боли. И этот размазанный блядский взгляд в сочетании с опороченной невинностью лица… Нет. Альберт не будет утилизировать кролика. Не сейчас. Кролик слишком хорош снаружи. Кролик слишком хорош внутри. Его тело, живое, горячее, внутри — изумительно нежное и шелковистое, ритмично дрожащее, так тесно сжимающее его пальцы и член. Уничтожать кролика было бы неразумной тратой.        Альберт щелкает пультом и переключается с записи на онлайн трансляцию. Кролик спит, едва прикрытый шелковой простыней. Спит неглубоко, несмотря на усталость. Вздрагивает, хмурится во сне. Чуткий. Альберт должен сделать еще кое-что, так что ему придется помочь Леону заснуть крепче. Он, обнаженный и босой, бесшумно возвращается в спальню, полную животного аромата их тел. В тумбе, в ящике под электронным замком, он находит желаемое — несессер с медикаментами. Шприц с снотворным. Он присаживается к спящему мальчишке, откидывает от шеи светлые прядки. Да, мальчишка чуток подобно дикому волчонку. Слипшиеся ресницы дрожат в полусне. Губы приоткрываются в томном выдохе. — Ада… — слышит Альберт и усмехается. Глупенький кролик. Он делает укол в шею, когда трепещущие ресницы начали подниматься, обнажая сонную лазурь радужек. Через минуту Леон крепко спит, плавая в медикаментозном сне. Альберт может лишь пожать плечами, удивляясь простоте своего плана. Он берет телефон и укладывается рядом с кроликом. Альберт мог бы использовать кадры их ночи, но не хочет делиться своей собственностью. Он делает несколько фотографий. Он прячет лицо на остром плече, показывая лишь их очевидную близость — свои предплечья, обнимающие кролика через грудь. Сонное, такое хорошенькое лицо с припухшими губами. Белая шея с ожерельем засосов. Обнаженное бедро, собственнически зажатое под его коленом. Последний снимок — общий ракурс стройного тела, белеющего в шелках индиго, в роскошной комнате. Леон удивительно подходит его жилищу — так, как никто другой. Даже сестра выглядит здесь инородным элементом, царапающим сетчатку глаза. Когда первые лучи солнца робко стучат в металлические жалюзи, Альберт Вескер делает очередное-новое — ложится в кровать с человеком, прижимается к торчащим лопаткам и целует уродливый шрам на плече.        Теплая, тягучая, как сироп, тишина. Слишком чистый воздух. Слишком мягкая кровать. Слишком шелковистое белье. Леон просыпается медленно, будто не желая возвращаться в реальность из теплых объятий сна. Он удивительно хорошо выспался, так, как мог только в детстве, когда родители укладывали его с собой. Папа обнимал его, а мама тихим голосом напевала волшебную колыбельную. Он один. Он помнит, что ночью, вымотанный и едва стоящий на ногах, думал уйти. Он посчитал, что Вескер вышвырнет его обратно, в объятия неоновых улиц, но… — Нет, кролик. Сутки еще не закончены. Вескера нет. Остался лишь запах — тонкий, холодный, свежий, будто мята с лимоном. И кажется, что хозяин незримо наблюдает за ним. Обволакивает… Он идет в душ, неловко двигая бедрами. Мать твою, вот что значит быть оттраханным, да? Странно, он не испытывает неловкости, будучи обнаженным в этой роскошной комнате. Странно и горько. Со стены на него с насмешкой смотрят темные лики картин в тяжелых золоченых рамах. Дворняжке понравился мягкий коврик, да?        Он надеется, что мраморные стены не слышат его стыдных мыслей. Это проданная ночь лучше всех ночей с Адой. Лучше… Ада никогда не ласкала его так. Она требовательна, капризна, эгоистична в своей жадности до удовольствия, а Леон всегда считал, что должен. Он должен, как мужчина, удовлетворить женщину, пусть она вряд ли считает себя его женщиной. Он старался, очень, а она лишь принимала его усилия и всегда, мать твою, всегда он видел в раскосых глазах чайный остаток разочарования. А доктор Вескер… боже… Он так и простонал вчера: — Боже… — когда его хозяин ласкал его член языком. — Вы… боже… — Повтори это, кролик, — плотоядно улыбнулся мужчина с огненным взглядом. — Назови меня так. И Леон повторил. Он помнит горячий шепот в ухо. Никто и никогда не говорил ему такое. Вроде бы пафосные старорежимные комплименты из книг про прошлый век, сказанные металлическим голосом с идеальным акцентом: …у тебя дивные бедра… …восхитительный живот… …прекрасные плечи… …ты великолепен, кролик… до последнего шрама… Но он чувствовал, что Вескер не смеется над ним. Блядь. Он кусает сам себя простой мыслью: Ты пришел за деньгами. Ты пришел продать себя, а не искать то, что не существует. Он вытирается и видит приготовленную для него одежду. Его старые тряпки и тот костюм, в котором он был вчера. Все выстиранное и идеально выглаженное. Два выбора, да. Ты не должен чувствовать, Кеннеди. Ты не должен хотеть остаться. Леон влезает в старые вещи и они липнут к его заморенному телу напоминанием о том, кто он есть.        В столовой он видит хозяина дома. — Присаживайся, Леон. Завтрак. Холодный блеск серебра. Аромат настоящего кофе, не той бурды, что привык пить Леон. Яйцо пашот. Зелень. Хрустящий хлеб. Тишина. Они завтракают молча, словно эта ночь была лишь порнофильмом, просмотренным в интернет.        — Твои деньги, кролик, — он принимает из рук, вновь затянутых в перчатки, кипельно-белый конверт. — Кстати, зачем они тебе? Как я понимаю, ты не зарабатываешь на жизнь проституцией. — Близкий человек попал в беду, — коротко отвечает Леон. Вновь темные очки. Вновь его бледное отражение в стекле, скрывающем глаза цвета ветренного заката. — Конечно, — Вескер склоняет голову, разглядывая будто видит впервые. — Возьми, — Леон тупо смотрит на квадрат бумаги с телефонным номером. Визитка без имени. Он не понимает, почему его рука тянется за ней автоматом, берет и убирает в карман. — Это мой личный телефон. Неужели этот, будто разрезанный бритвой рот, может быть таким нежным? Он до сих пор чувствует на себе тонкие губы… — Позвони, если снова будешь нуждаться в деньгах. Леон неожиданно загорается усталой злостью. Забавно для человека, у которого ноет пустотой выебанный за бабки зад. — Я не шлюха, сэр, — огрызается, готовый сбежать, но замирает настороженным псом, когда обтянутые тонкой кожей пальцы осторожно отводят растрепанную прядь с лица и заправляют за ухо. Первый намек на их близость ночью. — Я знаю, кролик. Я веду светскую жизнь. Могу сводить тебя в оперу. В ресторан. Просто в кинотеатр. Леон не понимает себя, когда его истрепанная щебнем улиц душа загорается жалкой надеждой на… черт знает что. — Вы снова отмоете меня от дерьма и выдадите маскарадный костюм? Вескер не реагирует на его укусы. — Мы можем пойти в демократичное место. К тому же, ты чистоплотный мальчик. К тебе не липнет грязь.        Не липнет… Леон возвращается в смог и пыль утреннего мегаполиса на любезно предоставленной Вескером машине. Он не морщится, вдохнув запах забродившей помойки за углом после дорогого аромата кожаных сидений и тонкого послевкусия французского коньяка, бутылку которого он нашел на сиденье, обмотанную алым бантом. Презент. Его вчерашний конвоир, молчаливый неприметный человек с глазами убийцы, нет нет и поглядывает на него в зеркало над лобовым стеклом. — Что? — фыркает Леон в ответ на очередной взгляд-рентген. — Да так… — водитель вроде бы сомневается, говорить ему или нет, но все же позволяет себе пару слов: — Есть в тебе что-то… Леон пожимает плечами и показывает бутылку с коньяком. — Я сам не знал, что у меня настолько талантливая задница. Или он каждому дарит коньяки после секса? Водитель хмыкает и они продолжают путь в молчании.        Он входит в серую комнатку с почерневшими хлопьями обоев и оглядывается. Сигареты. Наконец-то. Он с наслаждением закуривает, открывает зубами коньяк, выплевывает пробку на пол и делает большой глоток. Вот ты и дома, Леон. Забудь. Забудь обо всем. Его старенький телефон. Он начинает поиск юриста для Ады, прихлебывая густой напиток. Он забывает, но когда солнце пляшет оранжевым по стене, хмурится и отводит взгляд, успокаивая себя полутьмой. Забудь. Забудь. Забудь.