Парадокс

Вескер наблюдает, как Леон неловко орудует столовыми приборами. Он не смеётся — он восхищён. Он наслаждается мальчишкой, как терпким сухим вином, с каждым деликатным глотком. Он наслаждается силой — тем, как этот юноша рвёт в клочья шикарную ткань вечера своим настоящим-искренним. О, как много объектов сидели на его месте. Патентованные породистые шлюхи. Талантливые ученые. Хитрые политики. Президенты и вице-президенты корпораций, что тайно правят миром. Все — одноразовые люди. А этот… загадочное явление. Он поражает Вескера так же, как первобытных людей — молния. Непонятно. Пугающе прекрасно. Это тихое: — Здравствуйте, — прислуге, подающей им вино. Конечно, обслуга Вескера вышколена, как должно — люди-невидимки, но Альберт видел, как глаза человека расширились в удивлении, ведь никто — никто из высшего общества или высокорейтинговых проституток — никогда — не здоровался с ними, не говорил «спасибо» людям, главная функция которых быть незаметными и угождать. Сейчас мальчик занят сражением с устрицами. Конечно, он никогда не ел этот моллюск. Видел в кино? Вескер слышит тихое: — Мать твою, — и видит каплю крови на пальце. Конечно, порезался о острый край раковины. Профи из мира Вескера прекрасно знают, как есть устрицы, а еще — научены, как служебные собаки, выходить из любых неловких ситуаций. А этот… мальчишка просто сует палец в рот, потом — в лед, на котором лежат устрицы, а Альберт ловит себя на остром желании попробовать на вкус эту алую кровь. Путается в приправах, льет все сразу — конечно, закашливается от большого количества лимонного сока вперемешку с уксусом, хватается за бокал, оставляя жирные пятна на богемском хрустале, и залпом выпивает чудесное сухое вино из личной коллекции Альберта — так, словно это газировка из автомата. Они встречаются взглядами и волчонок показывает зубки. Нарочито похабно вытирает рот тыльной стороной ладони и нахально ухмыляется — пошлые повадки, что прилипли к кролику на улицах гетто. — Ты злишься, — коротко комментирует Альберт. Мальчик отвечает не сразу, ждет, когда молчаливая обслуга поменяет бокал, вновь наполнит и исчезнет в тенях огромной столовой. Не привык не замечать людей, верно? Слишком человечный. Снова пьет. Нервничает. Альберт не против. Он медленно распаковывает свой подарок, и нет ничего лучше, когда объект захмелеет и расслабится. — Я перестал быть безупречным? — снова пытается кусаться. — Тебе идет злость, — Альберт делает деликатный глоток и отставляет бокал. — Ты красив, когда злишься. Впрочем, когда не злишься — тоже. Альберт наслаждается, когда видит нежную кожу на скулах, окрасившуюся розовым. Мальчик не привык к комплиментам. Эта ядовитая азиатка явно не ценит его, как должно. Отлично. Они оба слушают тонкие переливы фортепиано. Странно, сегодня любимый Альбертом Григ звучит механически, почти мертвенно, по сравнению с мальчиком, сидящим напротив. Альберт впервые в жизни жалеет о покупке этого длинного стола. Он не выносит близость людей, особенно за едой. Дыхание, причмокивание, лоснящиеся губы, все эта отвратительная человечья физиология противна ему. А кролик — кролик нравится ему целиком. Смена блюд. Утиные грудки, апельсины и вяленые томаты не так пугают кролика, как устрицы. — Оставьте, пожалуйста. Че ходить туда-сюда. Я и сам могу себе налить. Альберт уверен, что не смотря на строгий запрет, обслуга будет сплетничать об этом ужине долго. Ведь ни один из гостей доктора Вескера не был так бестактен и неловок, не фонил нищетой и улицей, не резал ухо интонациями провинциальной дыры и помойки мегаполиса. Ни один не был таким… живым. Альберт кивает в ответ на испуганный взгляд официанта — и бутылка вина остается рядом с бокалом мальчика. Альберт насторожен сам к себе. Если его одержимость кроликом выйдет за рамки — мальчика нужно будет уничтожить. Он никогда не интересовался прошлым объектов, с кем делил постель. А пока он наслаждается. Мальчик очаровательно захмелел. Вескер не выносит пьянство, но сейчас любуется кроликом, как шедевром эпохи Возрождения. Эти блестящие голубые глаза, эти мягкие светлые волосы, эта бледная кожа, окрашенная тенью румянца на скулах. Даже родинка на шее выглядит пикантно и влекуще. — Почему ты убегал из приемных семей? Разве бродяжничать лучше? Кеннеди пожимает плечами. Не спрашивает, откуда Альберт знает подробности его биографии. Ценное качество — не требовать ответ на очевидный вопрос. — Одни пытались мне объяснить правду жизни, — загибает палец. Улыбка — горькая, как долька грейпфрута в салате перед ним, но без злобы. Удивительная для мальчишки взрослая горечь и понимание. — Вторые пытались сделать из меня, — глаза в потолок, — не знаю… игрушку? Нет ни жалоб, ни рассказов об изощренных издевательствах в воспитательных целях. Люди Ханка довольно поработали, чтобы Альберт знал подробности. Кеннеди не давит на жалость, не пытается манипулировать — чует, что доктор Вескер лишен эмпатии? Нет. Скорее, не считает нужным. Прячет шрамы. Не хочет сочувствия. Гордый. А мог бы и рассказать то, что уже знает Альберт, — о детстве в клетке. — Другие были экзорцистами, — Леон почти смеется. Вескер удивлен. Пытается найти в памяти нечто схожее по описанию. — Поясни. Мальчик очаровательно фыркает. — Они пытались изгнать из меня бесовское упрямство, — тон легкий, но кадык нервно дергается, а рука вновь тянется к бокалу. — Сми-ре-ние и пос-лу-ша-ние! Альберт сопоставляет информацию и услышанное. Да. Он видел файл. Религиозные фанатики. Наказания викторианской эпохи. Ханжеская жестокость. Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его — и прочий соломонов бред. — Я вижу, экзорцисты явно потерпели неудачу. И впервые слышит тихий, смущенный смех мальчишки. Кеннеди катастрофически не везло с опекунами. Хотя это не просто невезение. Это — система. Низкие люди чуют спинным мозгом сладкую жертву. Банально миленький мальчик наверняка изысканно красив в страдании. Но мальчик убежал. Не сломался. Не погас душой. Выжил. Выбрал голодный обморок и пыль большого города. А ты, Альберт, остался в клетке. Даже сейчас ему чудится тень лорда Спенсера — там, у книжных полок. Слышится похоронный звон тяжелого шага в коридоре. Сверлит висок презрительный взгляд — Ты разочаровываешь меня, Альберт. Возможно, я переоценил твои способности. Опекун не практиковал физические наказания, даже не повышал голос, но делал так, что без его одобрения ты был никем. Ничтожество. Пыль. Амбиции не позволяли Вескеру быть ничтожеством. Альберт стал гордостью человека, которого ненавидел. Мучительное гниение от вирусного мутагена, что сожрал тело старика, было лишь малой компенсацией за годы рабства и свою детскую слабость. Сейчас, разглядывая хаотичную жизнь напротив, Альберт понимает это. А мальчик будто читает мысли: — А что сделало вас таким? — Каким же? — Альберту любопытно. А мальчик, такой сломанный, но живой, по-детски упирается подбородком в ладонь, и кидает на него пусть хмельной, но острый взгляд. — Идеальным, но… скучающим? Не знаю. Почти… — белые зубы прикусывают нижнюю губу. Альберт слушает и предвкушает, как сам вопьется в эти губы, поцелуем или укусом, он еще не решил. — Почти… несчастливым, хотя… — взгляд на молчаливое богатство столовой. Какая самоубийственная смелость. Кролик отчаянный. Кролик чувствует опасность, опускает глаза и тихо шепчет: — Извините, — нет. Не опасность. Кролик думает, что задел доктора Альберта Вескера. Кролик не хочет причинять боль. Смешно. — Я расскажу тебе позже, Леон. От этого наивного сочувствия вдруг стало легко. Альберт смотрит сквозь темное стекло на окружающий его мир — странно, но гнетущая тень Спенсера исчезла. Его нет. Он умер. Удивительно. Этот помойный мальчишка, шваль с грязных улиц, маленький кролик… прогнал призрака прочь.              Леон очевидно выполнил программу минимум на этот вечер. Он напился. Он напрягается наедине с белокожим богом, как девственница перед первым свиданием, и пьет, пьет, пьет. Алкоголь глушит тревогу. Божество напротив уже не леденит своим присутствием, как раньше. Теперь Леон просто нервничает, как человек, впервые в жизни решивший продать свое тело. А когда Леон нервничает, он… шутит. Он складывает ладони рупором и смотрит на идеальную статую, сидящую далеко-далеко, за другим концом стола: — Передайте, пожалуйста, соль, доктор Веске-е-ер… — Приправы и специи перед тобой, Леон, — звенящий металлом холодный голос тоже больше не пугает, наоборот… Леон опускает голову и ковыряется в очередном диковинном блюде. А чего ты ожидал, собственно? Но спустя минуту вдруг слышит: — Я понял. Ты пытался пошутить по поводу размера обеденного стола. Он тихонько фыркает под нос. — Точно. Я вижу, докторскую степень вам дали не зря, сэр… Звон бокала заставляет его поднять голову. Тонкие губы холодного человека напротив изогнуты почти человеческой улыбкой. — За тебя, Леон, — доктор Вескер поднимает бокал. — Твое чувство юмора отвратительно прекрасно. Как ты сам. — Отвратительно… — шепчет Леон. Он слышит дрожь в своем голосе — от тепла в животе, от слов, от ощущения, что его видят. Да. Вескер видит его. Весь ужин идол смотрит только на него, хотя глаза скрыты за зеркалами темных очков. Вескер смотрит как на… явление? Это лестно. Никто никогда не смотрел на него так. Будто он что-то значит. Даже Ада. Они пьют до дна. А потом Вескер резко хлопает в ладоши. — Довольно. Встань, — резкий приказ-пощечина. Леон покорно поднимается. Вескер напомнил ему, кто он есть — и зачем он здесь.        Тяжелая рука собственнически сжимает шею, словно Леон может убежать. Тишина. Ковёр гасит звук шагов, а воздух неподвижен, как в музее. Тяжелая резная дверь без ручки. Вескер касается незаметной панели и полированное дерево мягко скользит в сторону. Кромешная тьма. Леон замирает в дурном предчувствии. В голову лезут картинки из виденного как-то порно — комната извращенных удовольствий богача? плети, наручники, цепи… Толчок в спину. Тебе некуда бежать, Леон. Он делает шаг вперед, а потом замирает, ослепленный… собой. Зеркала. Каждая стена, потолок, даже пол — из безукоризненного стекла. Мириады отражений, в которых Леон видел себя, себя, себя… бесконечно. — Блядь… — Добро пожаловать, — тихо сказал Вескер, входя за ним, — в мою обсерваторию. Я в аду, думает Леон. Ад, где он впервые не может отвернуться от себя. Сотни отражений. Тысячи глаз. Он пытается спрятаться от самого себя, но сотня растерянных мальчишек с отчаянными глазами натыкается на белого призрака в черном. Куда бы он не повернулся — Альберт Вескер всегда стоит за его спиной.        Зеркальная комната развлекает Альберта второй год. Он построил ее, когда понял, что рутина не дает его организму нужной остроты. Эти зеркала видели многое. Крики, боль и унижение. Здесь люди плакали, умоляли, выли, испражнялись от страха и пытались убить себя, бросаясь на зеркальные стены в надежде разбить и убить себя осколками. Конечно, безрезультатно. Вескер предугадал малодушное желание побега, так что эти зеркала не бьются. Последний раз здесь исходил смрадом животного ужаса журналист. Мелкая провинциальная шавка, вздумавшая расследовать дела корпорации. Альберт уже едва помнит его имя. Нечто итальянское. Бертолуччи? Он доставил немало приятных минут, мутируя от нагловатой бравады до животного ужаса. Альберт Вескер филигранно обращается со скальпелем и с человеческими телами, а зеркала усиливают эффект, бесконечно умножая страдания. Смерть одного человека в этой комнате равна тысяче, а Альберт мечтает о миллионах, жаждет великолепного очищения Апокалипсиса, что сметет одноразовых людей, оставив лишь достойных. Он работает над судным днем для человеческого мусора каждый день, в лаборатории, а пока довольствуется отражениями в царстве зеркал.        Сегодня — особенный день. Альберт не хочет пытать кролика. Он хочет любоваться им. Мальчишка действительно удивительно интуитивен. Чувствует, сколько жизней поглотили эти зеркала. — Чем вы здесь… занимаетесь? — шепот почти испуганный. Почти — заводит. Альберт еще сделает так, чтобы кролик испугался. Но не сейчас. — Сегодня? — губы почти касаются очаровательного уха, проглядывающего сквозь растрепанные волосы. — Сегодня я любуюсь.        — Чем?.. — это место угнетает. Вернее, Леон угнетает себя сам, своими же взглядами, своим же бледным лицом, смотрящим на него отовсюду. — Тобой, кролик. Вескер не касается его. Черноглазый призрак просто стоит за спиной. Он все также пугающе спокоен, почти бесчеловечен, но Леон вдруг захотел спрятаться от самого себя на широкой груди, затянутой в черное. — Мной? — он хрипло смеется, надеясь, что это не похоже на плач. — Чем тут любоваться? Смешно. Леон смотрит на себя и стыдится. Ряженый в чужую, так не подходящую нищеброду одежду. Загнанное животное. Мужчина, не придумавший ничего лучше, как продать свой зад, чтобы попытаться спасти женщину. Кажется, что к его телу навечно прилипла уличная грязь. Он навсегда пропитался смогом, дешевым виски, ядовитым кайфом и отчаяньем. — Закрой глаза, кролик, — странно, что у ледяного человека теплое дыхание. Он подчиняется, не в силах смотреть на себя. — Забудь, кто ты, — приказывает звенящий металлом голос. Он вздрагивает, когда тяжелые ладони стискивают плечи. Вескер заставляет его выпрямить спину. — Забудь, откуда ты пришел. Забудь, кем ты был, — алкоголь вновь ударяет в голову или это давящая близость божества зеркального мира? — Я хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами, кролик… Желание божества закон для смертного. Невозможно противиться темному обаянию этого голоса. Или он просто перепил и устал… Леон увидел нового себя. У другого Леона блестящие, ухоженные волосы. У другого Леона яркие голубые глаза, ведь галстук, подобранный доктором Вескером, подчеркивает цвет радужки. На другом Леоне отлично сидит пиджак, а рубашка соперничает в белизне с гладкой кожей. От другого Леона пахнет роскошью и негой изысканного вина. Конечно, у другого Леона серая тьма под глазами — возможно, он просто не выспался. Это исправимо. У другого Леона наверняка шикарная кровать с хрустящим чистотой бельем. У другого Леона нет проблем — с деньгами, с временем, с домом, ведь другой Леон принадлежит богу, что обнимает его за плечи. — Это не я, — выдохнул он. — Это ты надел на меня… маску… — Разве? — Вескер склоняется ближе. — Я только снял грязь, кролик. Ты — был этим всегда. Ты просто не знал. Леон опускает глаза, отворачивается, но бесконечно встречает самого себя в отражении. Бесконечно. А потом хрипло выдыхает сквозь зубы, ведь скрипящие кожей пальцы хватают его за волосы. — Мне нравится твое сопротивление, Леон, — тонкие губы касаются его скулы укусом змеи. Не противно. Приятно. Приятно, потому что в Леоне поселилась жажда — жажда быть увиденным именно так. Не всеми, лишь доктором Альбертом Вескером. — Ты — настоящий, Леон. Поэтому — прекрасен.        Леон мог бы усмехнуться да сказать, что вся эта сцена — чертово эссе из псевдоумных книжек с претензией на философию или психологию. Что все это — дешевая игра, которой развлекает себя скучающий бог. Что он забудет эту игру через сутки, получив деньги, когда вернется в понятный своей жестокостью мир большого города. Возможно, вдыхая прогорклый воздух улиц он по пьянке или под кайфом признается случайному знакомому: — Знаешь, я как-то встрял в интересное дерьмо… Мог бы. Но не станет. У него нет сил сопротивляться правде, ведь он почуял, пусть и не осознал головой — все это лишь предисловие.        Жаль, что кролик так быстро стряхнул с себя морок. Дворняги всегда выносливее породистых щенков. Шаг из зазеркалья, и Альберт вновь видит сосредоточенный взгляд. Кролик не сдается. Кролик готовится к сексу, как к войне. Голубые глаза лишь на секунду распахиваются в детском страхе, когда видят кровать, застланную темно-синим шелком. Альберт предпочитает черное, но именно сегодня он выбрал насыщенный индиго. Его подарок будет прекрасно смотреться в этом цвете. — Ванная комната, — он разворачивает мальчишку за приподнятые плечи. — Помой себя тщательно. — Одежду оставишь здесь, — по виску из-под светлых волос бежит одна-единственная, маленькая капля пота. Альберт и это хочет попробовать на вкус. — А… — мальчик неловко переминается с ноги на ногу, такой чистый, такой неиспорченный, несмотря на выживание в трущобах. — Халат. Кролик смотрит на белый халат как на паука и вдруг слабенько улыбается. — Мужчины в халатах… выглядят забавно… — Неужели? Альберт почти развернул подарок, поэтому может позволить минутный разговор. К тому же, с кроликом удивительно приятно разговаривать. Кролик неглупый. Кролик смелый. Кролик искрит жизнью, которую хочется испить до дна. Если бы Альберт был вампиром из глупых людских сказок, он бы запер здесь кролика навечно. Он приковал бы его к кровати, воткнул бы в эти синие венки трубки и тянул бы из него кровь-жизнь, сцеживая в богемский хрусталь. Пил и пьянел от удовольствия. Он холил и лелеял бы это существо, кормил и поил лучшим, обтирал бы бледную кожу, расчесывал мягкие волосы — и наслаждался. Кролик будет жить бесконечность, лишь для него, как тот вирусный штамм, что он растит в лаборатории который год, доводя до совершенства. — Да… — Леон вновь слабо улыбается. — У опекуна был… не такой, конечно, а полосатый… он ходил в нем круглые сутки… пояс под пузом, носки чуть ли не до колен… врывался ко мне в каморку: Вставай, щенок, если не сдох за ночь… Мальчишка резко обрывает себя. Снова та самая гордость, верно? — Он был смешной. Простите, вам это не интересно… — Не решай за меня, Леон, — Альберт удивлен своему искреннему интересу. Впрочем, сейчас он должен удовлетворить голод тела. У них еще будет время поговорить. Он будет препарировать кролика очень долго.        Дождавшись шума воды за дверью, Альберт идет в комнату отражений. — Сегодня вы видели удивительное, — говорит он зеркалам. — Бог преклонился перед человеком. Свет гаснет. Сейчас зеркала отражают лишь темноту. Слепые и немые, они вновь свидетельствуют парадоксальное — Альберт Вескер смеется. — Только никому не говорите. Иначе я вас уничтожу.