Парадокс

— Доктор Вескер, если позволите, я могу предложить силовой вариант решения вопроса. Альберт и без Ханка знает о силовом варианте. Он может отдать приказ. Объект будет блокирован, взят под контроль, доставлен в одну из корпоративных квартир или в охраняемый научный комплекс Umbrella. Идеальный вариант — закрытая клиника, крыло для неконтактных пациентов. Альберт лично составит необходимую рецептуру, подберет идеальный коктейль нейролептиков и седативов, займется коррекцией поведения лично — и проблема будет решена за квартал-полгода максимум. Нет. Не подходит. Пока не подходит. Альберт — учёный. Чистота эксперимента. Методология. Наблюдение. Тонкая корректировка естественных процессов. Он коротким жестом отсылает подчиненного прочь. Одно движение — и экраны в комнате наблюдения мелькают десятками оживших воспоминаний. Кролик спит, заморенный сексом и успокоенный снотворным, что иногда подкалывает ему Альберт, чтобы насладиться целомудренной близостью гибкого тела без помех. Кролик выгибается под ним, закинув длинные ноги на плечи, уязвимый и открытый для своего покупателя. Кролик сидит, укутанный до плеч одеялом, и зябко греет ладони о горячую чашку с чаем. Кролик прохаживается по столовой, в одной футболке и трусах, босой — гибкий, поджарый и узкокостный, как племенная борзая. Альберт видит редкую породу, проступившую сквозь облезлую шкуру дворняги, и знает, что это открытие принадлежит только ему. Кролик робко берет очередной конверт с наличными, неловко переступая с ноги на ногу, словно стесняется самого себя, или… словно у него медово тянет меж ягодиц, ведь Альберт пользовал его всю ночь, как должно. Кролик думает, что один в столовой, оглядывается, забавно морщит нос, встает на цыпочки, как ребенок, дабы разглядеть антикварную резьбу на дверце шкафа. Благоговейно касается тонкого лика китаянки на панно. Детский восторг. Непосредственность. Чистота под уличной грязью. Альберт проверял кролика десяток раз — оставлял, якобы невзначай, наличные, дорогие часы, кольцо… Кролик и не попытался ничего украсть, нет. Кролик робко проходит в рабочий кабинет доктора Вескера и изумленно рассматривает резной стол красного дерева, на который позже обопрется грудью по щелчку пальцев и выставит задорные ягодицы, белеющие в полутьме. Кролик возмущенно фыркает, но подчиняется, когда Альберт вновь и вновь принуждает его посетить медицинский центр Umbrella, отделение спа. Кролик едва ли не подпрыгивает, когда Альберт Вескер объявляет, что они вдвоем идут в кинотеатр, на задний ряд, где кролик будет смотреть в экран сияющими глазами, а Альберт будет смотреть только на него, лишь в конце сеанса позволив положить руку в перчатке на колено. Кролик усмехается. Кролик потягивается. Кролик пожимает плечами. Кролик хмурится. Кролик смотрит на Альберта, лаская чистой лазурью широко распахнутых глаз. Кролик… кролик… кролик… Альберт любовно оглаживает тисненый кожаный переплет альбома, что достал полчаса назад. За бронированной дверцей сейфа, глубоко в сердце комнаты наблюдений, спрятано не оружие, не вирус, а то, что Альберт Вескер ценит больше всех своих разработок. Альбом. Тяжёлый, с обложкой из свиной кожи, натянутой туго, как мембрана на барабане. Металлические уголки, чтобы не портились края. Мелованная выбеленная бумага высочайшего качества. Он несёт его на рабочий стол. Меняет перчатки на одноразовые хирургические. Он открывает альбом, медленно, страницу за страницей, перелистывая методичную летопись — этапы эксперимента. Ощущение сродни вскрытию тела на операционном столе. Тысячу раз виденные перламутровые внутренности, розоватые легкие, канаты артерий и паутина сосудов — беззащитное разноцветное нутро человека. И каждый раз Альберт находит нечто новое в блеске глаз и изгибе губ.        — Стадия третья, — шепчет он. — Побег. Бунт.        Фотографии, тщательно вклеенные в хронологическом порядке. Домашняя камера, неумолимо запечатлевшая все — от их ужинов до соития. Много уличных, зернистых, смазанных, вырезанных с потоковых видео городских служб.        Леон Кеннеди. Его кролик. Его объект. Его эксперимент.        Бледный и взъерошенный, у входа в подземку, почти затерянный в толпе лишних людей. Напряженный, мрачноглазый, в очереди у федеральной тюрьмы, тискающий замерзшими пальцами пакет с сигаретами и кофе для азиатки. В кресле, в кабинете Альберта, расслабленный, чуть сонный, влекущий дождливым взглядом в никуда. Обнаженный, с забавной привычкой к целомудрию даже после секса, — ищет халат, прикрыть беззащитное тело, мерцающее в свете лампы.        Пометки на полях. Дата. Время. Пульс. Эмоциональная реакция. Триггерные точки, слабые места, любая информация — от мрачной истории сиротства до простеньких на грани пошлости предпочтений в музыке и пище.        На развороте — Homo vitruvianus , кропотливая работа черной тушью самого Альберта. Объект размечен и препарирован с методичной точностью — каждый шрам, каждая точка удовольствия — с краткими комментариями по реакциям на тактильную близость.        Вкладки с рукописными пометками после встреч. Уличная дерзость после пары бокалов вина: «Я иногда смотрю на вас и думаю, что в той зеркальной комнате вы дрочите на самого себя и кончаете от своей божественной идеальности, док-тор Вес-кер». И каждое поражение-стон «Альберт… боже…» после обещания: «Милая шутка, Леон. Я заставлю и тебя кончить от моей божественной идеальности».        Всё зафиксировано. У Альберта Вескера точная эйдетическая память.        Между фотографиями — распечатки переписок, отчеты группы наблюдения, записи разговоров, схемы биохимических изменений, сделанные на основе анализов крови. Он останавливается на одной странице. Тот вечер на Бродвее. Он уговорил кролика на фотографию с бумажной маской Призрака Оперы в руках, что выдавали зрителям. Вескер медленно обводит линию подбородка. Приоткрытые губы. Блестящие растерянностью и восторгом чистые глаза. — Ты думаешь, ты ушёл, — говорит он вслух, почти шепча. — Глупый кролик. Идеальный сбой в моей системе.        Последняя страница. Распечатка сообщения из мессенджера: «Я до сих пор не знаю, как вас называть — доктор Вескер или Альберт. Но я знаю, что не подхожу для вашей коллекции. Спасибо вам за все. Прощайте». Он достаёт из ящика чёрную ручку. Делает пометку: Стадия четыре: Возвращение объекта. Снова закрывает альбом, осторожно, будто укладывает спящего ребёнка, ставит обратно в сейф. Альберт Вескер терпелив. Он не знает сострадания, но знает, как рационально управлять жизнью. Он знает, когда полезно быть наблюдателем, а когда — кукловодом. Фармгигант Umbrella подобна паутине, спеленавшей незаметными, но крепчайшими нитями большую часть страны. Строительный бизнес, массмедиа, силовые структуры, банковский сектор, церковь. Председатель городского суда — честнейший человек, с больным ребенком на руках. Одобренные федеральным регулятором стандартные лекарства не могут спасти дитя. Но научные разработки корпорации поддерживают жизнь в тупиковой, нефертильной, дефектной особи, интересной лишь своим родством с высшим судейством. Один звонок посредника — и рассмотрение дела мисс Вонг откладывается на неопределенный срок. Болезнь судьи. Замена прокурора. Вновь открывшиеся обстоятельства. Месяц превращается в квартал. Альберт пересматривает отрывистые кадры с камер наблюдения, разглядывает фото и видео фиксацию от групп наблюдения. Кролик исправно таскает раздражающей Альберта женщине сигареты, кофе, конфеты — но избегает личных свиданий. Очень мило. Альберт уверен, что напиши он кролику о болезни, попроси о помощи — и хаотичное существо примчится к нему. А потом искусает протянутую руку и вновь сбежит. Альберт мог бы устранить женщину, но эта самка человека еще пригодится ему. Как и Эскелла, как Алекс, как и трусливый доктор Уильям Биркин, испугавшийся феноменального открытия, что может скорректировать дефекты человеческой породы.        Леон тонет в зыбучих песках выживания. Платит адвокату. Таскается по улицам. Выживает. Нарушает закон, пошло, по мелочи — и жалко пересчитывает набеганные за сутки копейки. Сидит, натянув на лоб капюшон, под цементной крошкой городского дождя и механически жует сухие галеты из магазина Dollar Tree . Вытирает рукавом обтрепанной куртки рот, поднимает бледное лицо и дождливый взгляд встречает плачущее серым небо. Сам кролик не плачет — не из плаксивых. Коротко выдыхает, трясет головой, тяжело поднимается на ноги и уходит в никуда.        Альберт наблюдает и ждет. Читает доклады. Заполняет альбом.        Кролик и остроносый испанец выходят в ночь вместе. Автомобиль, по дурости брошенный владельцем на углу неблагополучного района. Если бы не группа наблюдения Ханка, Альберт не узнал бы кролика. Шапка на глаза. Поднятый воротник. Куцый шарф с вытертыми нитками. Испанец присматривает за входом в мотель, где скрылся владелец авто. Кролик ковыряется в замке. Долго. Время. Кролик решительный и глупый. Удар локтем в стекло. Сигнализация. Испанец паникует. Бросается бежать. Кролик пожимает плечами, спокойно ныряет в автомобиль. Мотор. Брызги грязи, пачкающие выскочившего на тротуар хозяина автомобиля. Исчезающие в ночи города габаритные огни. Альберт думает, что так выглядит отчаянье. Кролику везёт. Пока — везёт.        Леон не дурак. Знает, что везение капризно и коварно. Встречи со знакомыми. Разговоры. Десяток выкуренных в сомнении сигарет около благотворительной помойки, предоставляющей работу лишним людям. Какую работу может получить сирота без образования и полезных знакомств?        Кролик сражается. Сломанный, но упрямый. Мальчишка, что мог заработать тысячу долларов за сутки — ресторан и ночь на шелковых простынях, тратит бесконечные сутки, работая за копейки — в чаду, дыму, пыли и грязи. Это раздражает Вескера… и восхищает. Неведомая эмоция скребёт изнутри грудную клетку, но он душит её железной волей человека, кто не умеет сопереживать.        Альберт Вескер проектирует страдания, не испытывая их на себе. Он архитектор боли, которую не чувствует, лишь понимает — в теории.        Он ждет, когда Леон поверит — и отравит себя надеждой. Ждет, когда к его кролику впервые подойдет напарник по работе, обрюзгший небритый мужчина, кому уже не подняться выше мелкого распорядителя на стройке, похлопает по плечу и попытается угостить сэндвичем, который дала ему на работу оплывшая бесформенная жена. Кролик гордый. Кролик отказывается. Но Альберт знает, что мрачный взгляд загнанного мальчишки посветлел и налился слабым отблеском адриатической лазури. — День пятый, — сухо диктует он в микрофон. — Объект нашёл работу в районе Спрингвилль. Подсобный рабочий. Контакт через посредника. Сообщить о «проблемах с документами и биографией». Увольнение — в течение суток. Его голос ровен, без капли иррациональной злобы или ненависти. Альберт Вескер не мстит. Он создаёт ситуацию. Строит путь.        Он нажимает клавишу. Появляется видеозапись: Леон сидит на скамейке в городском парке. Руки в карманах. Тлеющая сигарета в уголке рта. Взгляд в никуда. Вескер приближает изображение. Глаза Леона. Светлые. Упрямые. Открытые. Усталые. Иронично-горький излом нежных губ. Мнимый покой бледного лица. Час назад его уволили, заплатив копейки, которых не хватит и на неделю скромной жизни. Альберту не нужно присутствовать, он и так все видит и знает. Его кролик не унижается и не умоляет, лишь усмехается и исчезает в темноте. — Такой редкий материал, — говорит он сам себе, чуть склоняя голову. — Чистая, упрямая порода. Но даже самый крепкий камень раскалывается при верной температуре. Любую генетическую последовательность можно скорректировать. Любую иммунную клетку можно уничтожить вирусом.        В драгоценном альбоме появляются новые отметки, фотографии, сноски.        — Кафе на 34-й улице. Объект устроился на кухню. Проверить владельца. Задействовать проверку санитарной комиссии. Основание — жалоба от клиента. При отсутствии реакции — закрытие заведения через три дня.        Леон снова теряет работу. Не скандалит, не спрашивает, не упрекает. Стоит, чуть склонив растрепанную светловолосую голову и молча слушает нелепые отмазки работодателя. Кивает. Уходит. Гордый кролик. Снова улица. Снова дождь. Леон — не сломлен, но искрит напряжением, трещит, как тонкое стекло в мороз. Вескер это видит, впитывает, изучает — не с жалостью, которая недоступна ему, а с одержимым восторгом ученого-аналитика. — Скоро, мой бесценный кролик, — говорит Вескер, глядя на очередное фото. Упадок, грязь, разноцветная мазня граффити, окурки — и его кролик на корточках, трется спиной о треснутый кирпич стены. — Скоро ты поймёшь, что можешь быть кем угодно. Но только со мной — кем-то настоящим. Альберт выключает мониторы. На сегодня всё.        Мертвенно бледное городское утро. Серое, промозглое, как замирающее дыхание умирающего человека. Леон выходит из автомастерской, одурманенный вонью краски, масла и бензина. Он отработал шестнадцать часов подряд. — Извините. Вы нам не подходите. Голос начальника как заевшая запись. Человек, хваливший его работу целую неделю, даже не смотрит в глаза. Леон сжимает в ладони мелочь — пятьдесят семь долларов. Неплохо, Кеннеди. Хватит на Аду, на пару хотдогов, на сигареты, на… — Я так и понял, — коротко говорит он пропахшему горелой резиной человеку, поворачивается и уходит. Не привыкать. Он вроде бы совершенно спокоен, получив ожидаемое нет — в который раз. На черта он пытался подпрыгнуть с затопленной дерьмом ступеньки на одну выше? Зачем? Леон проходит мимо витрины магазина, чудом пережившего прошлогодний кризис. Шикарная витрина — отрыжка былого величия. Костюмы, рубашки, галстуки. Всё чужое, маскарадное, тревожащее душу воспоминаниями. Он смотрит на своё отражение. Мокрые волосы, ввалившиеся щёки, призрак щетины на подбородке, обметанные губы, ввалившиеся от недосыпа глаза. — Вот и ты, — произносит он почти шёпотом. — «Я хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами». Он смеется. Не кричит, просто бьёт кулаком в стекло. Один раз. Потом второй. Витрина плачет паучьей сеткой ран, и его отражение рассыпается. Леон накидывает капюшон и исчезает в суматохе улиц под надрывный писк сигнализации. Он перепачкал куртку кровью из рассеченных стеклом костяшек. Неприятно. А хотя… насрать. Звонок телефона. Он ни от кого не ждет звонка, но стены домов, облитые краской и наивными лозунгами уличных банд о мнимой свободе, вдруг делают фееричный кульбит вокруг оси. Он долго не решается достать телефон. Ругает себя. Но аппарат настойчиво пищит, выламывая звонком переносицу и виски. Он достает телефон. А. Лысый голубь. — Мистер Кеннеди. Я хочу напомнить, что вы пропустили обязательный платеж. Я посещал мисс Вонг дважды… Леон нащупывает пачку сигарет в кармане. Осталось две штуки. Хреново. Закуривает. — Ага… И вдруг цедит с неожиданной злостью, порвавший его тупое безразличие. — И в душе не ебу, когда смогу заплатить вам в следующий раз. Зря, Кеннеди. Адвокат — неплохой человек. Искренне расстраивается. Недоумевает. Наверное, сочувствует — «не понимаю, мистер Кеннеди», «впервые сталкиваюсь, мистер Кеннеди», «вроде бы преступления, инкриминируемые мисс Вонг, не требуют…» Леон давно запутался в юридических хитростях, отменах, переносах и обстоятельствах. — Я понял. Я… — лысый голубь мнется, покашливает, — я надеюсь, вы решите вопрос с бюджетом. Я продолжу вести дело мисс Вонг на добровольных началах… Леон едва может выдавить из себя простое «спасибо». Не потому, что не благодарен. А потому, что не удивится, если голубь исчезнет завтра, или его найдут в его адвокатской конторе повешенном на галстуке, или… Просто такая судьба, Кеннеди. Он стоит. Дышит. Давится воздухом. Слез нет. — Да пошло оно все на хуй. Леон сворачивает в благоухающий ссаньем и мокрой глиной переулок. Находит знакомую парочку. Он думает, что эти люди пустили корни в битый асфальт и уже не смогут выжить на свету. — На все, — сует в исколотые даже между пальцев опухшие ладони мятую наличку. Не то чтобы он был наркоманом. Он просто хочет исчезнуть из мира, хотя бы на сутки. Невыносимо долгий путь до полузаброшенной площадки на окраине. Мёртвая трава. Обрезанные качели. Проржавевшие турники. Скамьи с выломанными сиденьями. Клумбы-урны. Битое стекло. Здесь ему никто не помешает. Леон усаживается на корточки под обколотой стеной с остатками цветной плитки, разворачивает пакетик и слабо улыбается. Наконец-то. Он просто ждёт химической темноты и покоя, чтобы раствориться в воздухе. Чтобы не быть. — Фаза отчаянья. Объект снова взаимодействует с криминальной средой. Прогноз: 96% вероятности возврата к исходной точке. Хорошо. Вескер задумывается на секунду и поправляет сам себя. Берет тушь, тонкую перьевую ручку-атавизм и развлекает сам себя: Длинная черта. Исходная точка жизни кролика. Дуга вверх. Пик — их близость. Дуга вниз. Ниже, ниже, ниже исходной точки — свободное падение на дно. Кролик уже не сможет вернуться к исходной точке, нет-нет. Не после их ужинов, не после их близости, не после их рассветной дремы в объятиях друг друга. Альберт Вескер делает пометку в альбоме, медленно и кропотливо вырисовывая каждую букву витиеватой каллиграфией: Стадия готовности. Холодный воздух городской ночи кажется гуще, чем обычно. Обволакивает, липнет к коже мелкими чешуйками цементной крошки, словно наказывает Леона за одно только существование. Дождь моросит, не смывая грязь, а запечатывая её в асфальт. Леон и сам чувствует себя грязью, идет медленно, почти лениво, как будто идет не домой, а просто… …туда, где никто тебя не ждет… Это был обычный день — один из тех, которые сливаются в бесформенное «всё равно». А вот вечерок выдался интереснее. Его только-только выпустили из полицейского микроавтобуса. Конечно, последним. Он думал, что попал под обычный рейд, но… …ему задавали много вопросов… Паранойя, Леон. Паранойя. Он сворачивает в переулок, где свет фонарей не добирается до асфальта, минует неделю как не вывезенный контейнер с гниющими отбросами, и поднимается по дрожащей лестнице. В коридоре привычно пахнет пылью и мокрым деревом. Лампочка сухо треснула и погасла. Он лезет в карман за телефоном и подсвечивает дорогу. Останавливается, вспомнив кое-что. Направляет узкий луч света на верхний угол, между лестницей и бесконечным коридором. Пауки здесь жили дольше него. Все на месте. Лохматая паутина, трупы мух и черный сгусток с длинными лапами в центре. — Здорово, уродец, — беззлобно шепчет Леон. — Как охота? А потом застывает, пораженный отчего-то важной для него мыслью. Нет, он не упорот и не пьян, просто… просто только сейчас понял, что страшное чудище в центре паутины мертво. Наверное, давно, ведь Леон ни разу не видел, чтобы паук двигался. Это пугающая тварь — сухая оболочка, мумифицированный труп, как и его растерявшая крылышки добыча. А ведь Леон, пробегая мимо, каждый раз втягивал голову в плечи, опасаясь, что чудовище упадет ему на голову и вцепится суставчатыми лапами в волосы. Всего лишь декорация. А ты боялся, глупыш. Здесь дохнут даже пауки. Леон не снимает куртку, ведь еще неделю назад прикрутил вентиль батареи, чтобы не платить лендлорду за отопление, так что комната превратилась в стылый склеп. Он долго роется в душащем пылью шкафу, проверяя каждую полку. Он ищет Адины заначки. Пусто. Пусто. Пусто. Удача. Он едва читает название на хрустящем алюминием блистере. Что-то обезболивающе-успокаивающее-рецептурное. Колеса вряд ли справятся с тупой душевной болью загнанного животного, но хотя бы приглушат… Разжевывает, не запивая водой, чуть сморщившись от горечи. Он падает на кровать, руки в стороны, взгляд в потолок с пожелтевшими лохмотьями побелки. Он спокоен. Нет ни боли, ни ярости. Только пустота, как будто всё выгорело, осталось лишь безвоздушное пространство и пепел. — Ну и хрен с ним, — пробормотал он в пространство. — Ничего, не в первый раз. Он закрыл глаза и начал слушать тишину, пытаясь задремать. Тишина сипло стучала в окно мелкими каплями дождя, скрипела рассохшимся деревом, колотила в висок стуком собственного сердца. Чертова память. Он вспоминал руки Вескера — крепкие, обжигающе горячие. Вино и блеск оранжевых глаз. Те проклятые зеркала. Взгляд ледяного бога. Альберт смотрел на него так, как будто хотел вырезать из реальности и унести в свой личный музей, поставить на бархат под стеклянный колпак, защитить сигнализацией, а доставать лишь для особых случаев… в той уютной спальне… Леон вспоминает, как он — сдался. Сначала телом. Потом… ещё чем-то, что циркулирует в его крови как ебучий вирус. Он сжал пальцы, впиваясь в влажную простынь. — Это была просто сделка. Просто тело. Просто секс. Просто тело… просто тепло… Просто… Но внутри было не просто. Он ощущал, будто Вескер оставил в нём отпечаток. Тихий яд. Такой, что не убивает сразу, но меняет вкус жизни — воды, еды, искажает голоса и звуки шагов, глушит свет фонарей. Он пытается успокоить себя. Ты просто продался в первый раз, Кеннеди. Просто дал себя выебать мужчине. Просто позволил себе отдохнуть, отпустив жесткие поводья самоконтроля и не заметил, как на твоей шее оказался ошейник, мягкий, замшевый, ведь ты был послушным мальчиком. Ты позволял наряжать себя, как куклу. Ты не спорил, когда твой хозяин выбирал для тебя жизнь — все, от плана на вечер, блюд, выпивки — и позы в сексе. И тебе понравилось, да? Понравилось занимать, по неведомой причине, почетное место на полочке, между антикварным подсвечником и куском янтаря с невиданным существом внутри, который ты рассматривал в свете свечей в его гостиной. Ты вырвался, сбежал — но на тебе уже есть инвентарная метка коллекционера. Леон пытается ненавидеть себя, но усталость сжирает даже омерзение к себе. Он больше не чувствует, что борется так, как привык. Леон больше не выживает. Он… доживает, в восемнадцать-то лет, — доживает, без цели и смысла, словно его жизнь — просто затянувшаяся тоскливая пауза. Пальцы машинально нащупывают в кармане зажигалку. Он щёлкнул ею раз… два… три. — Он не любит запах никотина… — шепчет Леон. — А что он любит… любит… И вдруг тишина взбунтовалась. Низкий гул мотора. Хлопок скрипучей двери в подъезде. Гулкое эхо ступеней — мерное, чеканное, расчетливое. Что-то очень знакомое. Хищное, точно запрограммированное, неотвратимое. Что-то, что знает тебя лучше, чем ты сам. Он выдохнул, судорожно сглотнув горечь. — Только не сейчас. Я устал. Подожди до утра. Но доктор Альберт Вескер не был из тех, кто ждёт.        Альберт стоял под мелким ночным дождём и не чувствовал холода. Тусклый свет фонаря отсвечивал на лакированных ботинках, капли воды бисером усеивали кашемировое пальто и аккуратно зачесанные волосы. Отличное местечко выбрал себе кролик. Убогое здание, облупленное, скривившиеся затянутыми катарактой нищеты окнами, фонящее бесконечными коридорами, как труба, в которую засасывает неудачников. Плесень, мусор, лужица блевоты у лестницы, ржавые перила, пьяные крики за стеной — всё это не трогает его. Человеческий мусор и должен обитать в помойке. Все, кроме глупого, упрямого, влекущего хаосом кролика. Леон — там. Там, где не должен быть. Он коротко стучит в притолоку у обшарпанной двери, близняшки десятка таких же дальше по коридору. Тишина. Стучит снова. Альберт может вынести хлипкий замок с одного удара, но терпеливо ждет, пока за дверью не прошлепают босые ноги. Щелчок замка. Он выдыхает, удивляясь своему жадному предвкушению, словно он оставил на сутки в пробирке вирусную культуру и возвращается в лабораторию с утра, с трепетом и жадностью ожидая результат эксперимента.        Альберт заходит в убогую дыру, где прячется кролик, и замирает, не сделав и пары шагов. На него смотрит дуло пистолета. Дальше? Чертовы фотографии и видео лишь бледное подобие чудесной реальности. Вескер злится. Нет. Алогичное испепеляющее пламя можно назвать бешенством. Посеревшая бледная кожа. Неестественные для юного лица морщинки в уголках обметанных губ. Серая грязь синяков под глазами. Худой, как паршивая уличная собака на последнем издыхании. Леон был так красив под ним. Был спокоен, почти счастлив, накормлен, избавлен от поверхностного сна бродяжки. Леон был отредактирован должным образом — от волос до списка блюд, в которые Вескер тайком добавлял разработанные им же витаминные комплексы, аминокислоты, даже немного нейролептиков и седативов, чтобы скорректировать поведение кролика в нужную сторону. А сейчас Вескер смотрит на чудную вещь, которая… сама себя ломает. Отвратительно прекрасный мальчик. Альберт, конечно, вернет кролика в уютную клетку. Не ради него, конечно. Ради самого себя.        Вескер не обращает внимания на пистолет, подрагивающий в тощих руках. Входит в стылое помещение, что с трудом можно назвать комнатой. Он открывает сумку. Методично достает запакованную еду из ресторана, вино, посуду в отдельных коробках. Он ставит всё это на вытертый стол, будто сервировал ужин в своей столовой. Огромные светлые глаза не мигая смотрят за каждым его движением. Кролик не опускает пистолет, осторожно делает шаг назад. Альберт вновь думает, что из кролика может выйти толк помимо постели. Он может отправить Леона на тренировочную базу корпорации на остров Рокфорт. Но позже. Сперва он должен закончить эксперимент. — Что это за цирк? — разбивает молчание тихий сиплый голос. Вескер чует четко — Леон очень, очень устал. Отлично. — Называй как угодно, — спокойно ответил Вескер. — Но ты голоден. Конечно, голоден. Альберт видит дернувшийся кадык на худой шее и лихорадочный блеск глаз. — Вы всем своим мальчикам и девочкам носите жратву в ночи? — Конечно, нет, — Альберт игнорирует злость и вызов в голосе. Это пройдет. Кролик измотан. Его не хватит надолго. — Присаживайся, Леон. Но кролик не двигается с места. Оружие все также наготове. Старенький, мелкокалиберный ствол с перемотанной скотчем ручкой. Смешная игрушка. Вескер может выбить пистолет одним ударом, но не спешит. Сначала нужно выяснить причину. — Тебе так не понравился наш последний раз, что ты решил меня застрелить, милый кролик? Альберт усаживается на скрипучий табурет, наблюдая сквозь темные очки за злющими усталыми глазами. Кролик умный. Кролик не поддается на провокацию. А еще кролик врет: — Мне насрать на наш последний раз, доктор Вескер, — и свое «Альберт, боже» кролик не вспоминает. — Скажите, сэ-э-э-эр, вы знаете Лукаса Бейкера? Иногда Альберт жалеет о своей уникальной памяти. Да. Помнит, как помнит инвентарный номер каждой лабораторной крысы. — Нет, не знаю, — легко лгать, когда ты лишен чувства вины от природы. Кролик хмурится и цедит сквозь зубы то, что Альберт прекрасно помнит. Та уличная шваль, которой он выплатил долг кролика в первый визит сюда. — Его нашли в пластиковом мешке в доках. Как и его дружков. Весь квартал сегодня дергали копы… — также тихо и ровно продолжает кролик, но Альберт видит подозрение в запавших глазах. Да, Леон отличный интуит. Врожденное чутье, обостренное выживанием, но… он слишком устал. — Обычно всем насрать, когда здесь всплывает очередной жмур. Но копы были в шоке, когда посмотрели на то, что осталось от Бейкера… Альберт слушает краем уха. Он обязательно накажет исполнителя, что решил избавиться от биологических отходов подобным образом. Доктор Вескер дал четкие указания еще полгода назад. Утилизация строго на территории комплекса Umbrella, оборудованного печами, прессами и измельчителями. Непростительная оплошность, достойная комнаты отражений. — Это сделали вы? — выпаливает кролик и отводит глаза в сторону. Стесняется безосновательного обвинения, построенного исключительно на чутье. Вот она, людская слабость. — Нет, Леон. Я не имею отношения к его смерти. Кролик верит и не верит. Болезненно щурится, вглядываясь в лицо Альберта покрасневшими глазами. Сдается. Опускает пистолет. — Насрать, — сипло шепчет и зябко поводит плечами. — В любом случае. Уходите. Я вас не приглашал. Вы не имеете права быть здесь. Тихие слова вновь заставляют вскипеть — так, что Альберт почти чувствует резкий выброс адреналина, норадреналина и кортизола. Он медленно поднимается под настороженным взглядом, один стремительный шаг — и кролик бестолково дергается в его хватке. Альберт впервые применяет всю силу, отточенную тренировками, спецпитанием и препаратами. — У меня нет права? — смеется в взмокшую тонкую шею, прикрытую потемневшими темными кольцами волос. — Я купил это право. Заплатил за него. Ты сам продал его мне, когда пришёл в мою постель. Леон сопротивляется. Стискивает зубы, когда виснет на выкрученных запястьях, делая себе еще больнее. Упрямый, выносливый, но очень уставший. Наконец, сдается, взмокший от бессильного пота, и повисает у него на руках. Силы остаются лишь на пустые слова: — Мы вроде в расчете… дедуля… я свое отработал… Вескер наслаждается этой грязной, потной и липкой близостью. Он хочет слизнуть каплю пота, ползущую по виску из-под линии волос, но сдерживает себя. Не время. — Мне сорок лет, милый кролик. Зови меня… — и шепчет прямо в розовеющее полупрозначное ухо: — Папочка. — Сука, — Леон бестолково переступает ногами, дергается, вновь замирает, хрипло выдыхая. — Мне не нужно от тебя ничего, — рычит жестко и пусто. И очень лживо. — Ни денег. Ни слов. Ни игр с зеркалами. — Ложь, — Вескер смеется. — Тогда почему ты дрожишь сейчас? Ты ненавидишь себя не потому, что я тебя тронул. А потому что ты хотел этого. — Сколько раз тебя ломали, кролик? Что ты сам теперь ломаешь себя хуже всех? — Отпусти, — прошипел Леон. — Или я… — Ты ничего не сделаешь, — тихо, с нежной насмешкой. — Потому что ты хочешь, чтобы сделал я. Скажи мне — хочешь ли ты, чтобы я тебя наказал? Альберт получает очередное «пошел на хуй, псих» — но это звучит слишком сладко. Слишком побежденно. Он не собирается останавливаться. Кролик слишком честен с собой. Он не из тех, кто будет трусливо бегать от правды. Осталось лишь немного дожать. — Ты сбежал не от меня, Леон. Ты сбежал от себя. От того, что я сделал с тобой ночью. От своей уязвимости. От понимания, что можешь быть слабым. От осознания, что тебе нужна забота, помощь, контроль. Ты не справляешься с бесполезной свободой, кролик. Ты должен жить в уютном безопасном месте, под присмотром. Он наконец касается губами влажной от пота кожи на виске. Кролик сладкий. Кролик дрожит. Кролик почти сдался. — Тебе… скучно от недостатка власти, да, Альберт? Ты… ты… прогнул всех вокруг и хочешь прогнуть меня? Спортивный интерес? Хочешь сломать? — Я хочу сохранить тебя, глупый кролик, пока ты сам себя не сломал, — шепчет Вескер. — А пока я хочу, чтобы ты поел. Только и всего, — он с сожалением отпускает растрепанное существо с лихорадочно блестящими глазами и делает шаг в сторону. Это ненадолго. — Я устал… — шепчет Леон, завернув признание в слабости в обертку провокации, — устал от разговоров из каких-то… ебаных сериалов… про чувства… Кролик требует пообещать «отъебаться от него, когда он попробует жратву, которую он не просил». Прелестный детский бунт. Альберт вновь лжет, легко и искренне. — Конечно, Леон. Просто поешь, кролик. Потом ты снова станешь моим. Ты даже не заметишь, как.        Леон ел молча, быстро, жестко, как дикая собака. Он не был слишком голоден телом. Он голодал душой. Альберт смотрит. Поглощает. Каждое движение, каждый глоток, мелькание зубов, трепет шеи — и всё это он уже записал в свой альбом. Альберт видит — Леон трескается, как весенний лёд, согретый первым солнцем. Ледяная корка давно потеряла первозданную свежесть, она покрыта нечистотами и мусором. Скоро она исчезнет и Альберт насладиться бурным течением прозрачной воды. Гордость у кролика осталась, но измотанная душа больше не выносит тяжести этой брони. — Тебе не обязательно снова красть. Необязательно жить в сточной канаве. Необязательно портить себя дешевым алкоголем и дурно очищенными наркотическими веществами. — Не говори мне, что мне делать, — Леон хватается за бутылку вина и нарочито игнорирует бокал. Обметанные губы обхватывают горлышко, а Альберт вспоминает те же губы, припухшие, искусанные, удивительно неловкие, растянутые вокруг его члена. — Я справлялся до тебя, доктор. И после справлюсь. — Ты выживал. Это не одно и то же. Леон рассмеялся — глухо, без радости. — А ты, как я понял, решил купить себе питомца? Сходи в приют для бездомных собак. Выбери самую жалкую. Без лапки. Срущуюся под себя. Вылечи. Усынови. Владей. Властвуй. Вескер склоняется через стол к мальчишке, удумавшему показать ему зубки. — Не питомца. Реликвию. Единственный экземпляр. Альберт не уследил за собой и допустил холодную страсть в голос — такую, что Леон замер, вжав голову в плечи. Не сбежал. Не огрызнулся. Тишина затянулась. Время пришло. И тогда Вескер встал. Подошёл к своему кролику. Никакой нежности. Просто прикосновения, почти медицинские, контролирующие, напоминающие кролику о том, что было между ними. Пальцы скользнули по ключице, по шее, по лицу, по приоткрытым губам. Леон вздрагивает, но терпит, слишком усталый, слишком слишком пустой, чтобы бежать. — Я не хочу этого, — прошептал он. Сейчас ты не хочешь быть моим. Но ты не хочешь быть ничьим. И это значит, что всё ещё возможен выбор. А я — знаю, как влиять на твой выбор, кролик. — Я знаю, — сказал Вескер. — Ты захочешь. Снова. Леон не двигается. Он замер. Он сломан. Он дышит тяжело и неравномерно, прячет покрасневшие усталые глаза, отворачивается в сторону. Но не сопротивляется. А Вескер знает- он победил. Пока что.        — Раздевайся. Вескер приказывает ему тихо и просто. Ни капли эмоций. Нет призрака хищной ухмылки. Нет торжествующего взгляда, скрытого за черным стеклом очков. Только абсолютное уверенное знание, что его приказ будет выполнен. Леон смотрит в пустоту, без дерзости и страха. Его сковывает усталость, вязкая, как нефть, и полное отсутствие желания спорить. — Пятьдесят тысяч долларов, — его сил хватает лишь на хриплый шёпот. Мраморное лицо напротив не меняется. Рука, затянутая в перчатку, ныряет в карман пальто. Портмоне с знакомым AW на свиной коже. Шелест купюр. — Прости, кролик. Всего лишь четыре тысячи наличными. Смешно. Четыре тысячи долларов… Работник на минимальной ставке получает около полутора тысяч без вычета налогов. В месяц. — Если у тебя есть расчетный счет, могу перевести нужную сумму прямо сейчас. У Леона нет расчетного счета. У него ничего нет. А после встречи с божеством у Леона нет самого себя. Он потерял последнее, что у него было. — Вы сумасшедший… — Раздевайся, Леон. Леон не чувствует себя жертвой или сексуальным партнером. Он не чувствует себя даже шлюхой. Он просто уставший, запутавшийся мальчишка, который слишком устал говорить «нет». Он скидывает с себя куртку. Футболку. Потом джинсы. Бельё, старое и выцветшее. На ребрах темнеют следы недавней драки. У него разбита коленка и криво острижены ногти на ногах. Леон знает, что Вескер замечает абсолютно всё. Божество снимает пальто и пиджак. Остается в чёрной рубашке, обтягивающей подтянутое тело, узких брюках на дорогом ремне, тусклая бляха которого будет позже упираться ему в поясницу. — Ложись. Он не спрашивал, не просил. Просто отдавал команды. Леон ложится на продавленный матрас и прячет лицо в комковатую подушку, развалиться которой не давала лишь наволочка, пропитанная испариной его беспокойных снов.        Вескер не торопится. Он снимает очки и разглядывает свой приз. Выпирающие лопатки. Шея. Спина. Шрамы. Исхудавшие поджарые ягодицы. Впадинки под коленями. Торчащие косточки на лодыжках. Он наслаждается каждой линией тела, изучая кролика как анатомию собственности, в которую он вложил слишком много — эмоций, времени, ресурсов. Ты моё. Даже если ты это отрицаешь. Ты был ничем. Теперь ты — проект. Он не собирается брать кролика сейчас. Не на этих грубых простынях. Не в этом убогом жилище, пропахшем никотином, пищей быстрого приготовления, горелой проводкой и сгнившими перекрытиями. Нет-нет. Он возьмет кролика позже, когда вернет на положенное место. План прост. Альберт должен напомнить кролику, что такое — хорошо. Людьми правят гормоны, импульсы, привычки, рефлексы — физиология. Все остальное — лишь надстройка.        Леон почти не дергается, когда неумолимое божество ложится рядом. Рядом — но не прикасаясь. Спустя невыносимо долгую минуту бедра Леона касается теплая ладонь. Медленно, почти бережно. — Ты не любишь меня. Вескер говорит это спокойно, почти лениво, вырисовывая загадочные узоры кончиками пальцев по покрытой мурашками коже. — Но твоё тело хочет меня, кролик. Твое тело помнит меня. Леон закрывает глаза. Он хочет огрызнуться. Хочет послать на хуй. Но слова тошным комком застревают в горле, а внизу живота тлеют угольки похоти. Он знает, что Вескер прав. Унизительная правда. Леон чувствует себя грязным и разбитым, но эта рука на его теле теплее всего, что он знал за последние недели. Нет. За годы… Он потерял контроль. Именно в тот момент, когда он позвонил Альберту Вескеру сам. Нет. Когда увидел тогда, в подземке и не прислушался к инстинкту, приказывающему отвернуться, проигнорировать, убежать…. И вот он кусает губы, когда пальцы медленно скользят по талии, по пояснице, дальше, ниже, лаская ложбинку между ягодиц. Его тело автоматически расслабляется, вспомнив наслаждение их близостью.        Альберт не спешит. Близость сейчас вторична. Главное, заставить кролика сдаться. Главное, услышать, как из горла Леона вырвется не крик, не ругательство, пока еще не стон, а вздох наслаждения. Альберт Вескер всегда побеждает. Ты станешь моим не потому, что я купил тебя, — думает он, лаская отзывчивое юное тело. Мальчику всего лишь восемнадцать. В этом возрасте гормоны могут победить усталость и недоедание. Ты станешь моим, потому что больше не сможешь жить без меня. Он чувствует сквозь хлопок рубашки дрожь худощавого тела. Ласкает медленно, методично и вкрадчиво, не причиняя боли, хотя уже знает, что Леон не против грубости в постели. Он не будет стараться войти в нежное, сейчас напряженное отверстие и пальцем, лишь нажимает, напоминая о ощущениях. — Мать твою… — коротко выдыхает кролик сквозь зубы, — я что, в операционной?.. Быстрее… Альберт ждал этой просьбы. Чуткие пальцы ученого оставляют набухшие розовые соски и медленно ползут ниже, дразня липкую, покрытую испариной возбуждения кожу. Ребра, сухие, истонченные недоеданием мышцы живота, бедренная кость, трогательно вздрогнувшая под его лаской плоть — гладкая кожа внутренней стороны бедра, лобок, покрытый короткими светлыми волосками, которые Альберт очень скоро пострижет лично, щекотное уязвимое место под мошонкой… Первый стон, хриплый, жалобный — и такой долгожданный. Кролик трется о его пах ягодицами, раздвигает ноги, даже не замечая, как подставляется под его ласки. Его ладонь уверенно ложится на вставший член. Альберт работает медленно, пачкая живот кролика и свои пальцы липким предэякулятом, прислушиваясь к тихим выдохам, и точно чует момент, когда глаза Леона стекленеют дымкой надвигающегося оргазма. Он ловит хриплый стон наслаждения, как вампир, присасываясь к мягким губам. Кролик не сопротивляется и не отвечает, но открывает рот, позволяя проникнуть в влажную глубину языком. Альберт позволяет себе лишь немного грубости, прикусив нижнюю губу кролика, когда тот выгибается в его руках и пачкает руку белесой спермой. — Молодец, Леон, — целует растрепанную макушку. Он хочет попробовать кролика всего, и железистый привкус крови из прокушенной губы кролика сменяется терпким привкусом спермы, что он слизывает с пальцев. — Сумасшедший… — едва дыша повторяет кролик, прикрывая глаза. — Как скажешь, кролик. Вескер нежно гладит светлые волосы, хотя внутри дрожит от желания разорвать хаотичное существо рядом на части. Он впервые в жизни испытывает что-то истинно человеческое. Это непривычно. Он хочет уничтожить объект неуютного чувства — или навек приковать к себе. Пока он выбирает второй вариант.        Леон будто растерял последние ошметки самого себя. Выдохнул в пустоту — со стоном, с выдохом, выкончал, блядь, с этим оргазмом-поражением. Осталась лишь послушная кукла с оцепеневшим мозгом. Кукла не стала спорить, когда ее хозяин запретил идти в душ на этаже: — Глупости, кролик. Помоешься дома. Леон хочет выкрикнуть в мраморное лицо, что у него нет дома, ведь роскошный пентхаус доктора Вескера — не его дом, и он не хочет жить безделушкой в этом уютном музее. Но искусанные губы куклы не шевелятся. Он стоит, покрытый липкими следами своей капитуляции, и тупо молчит, когда Вескер накидывает на голые плечи шикарное кашемировое пальто, пахнущее ледяным лаймом и тонким флером какой-то химии. Он послушно садится на табурет и тупым коровьим изумлением смотрит, как божество присаживается перед ним на корточки. — Правая нога, кролик, — он приподнимает ногу и божество надевает убитые кроссовки на его ступню. — Левая нога, — ритуал повторяется. Вескер выводит его, полуобнаженного, поддерживая за плечи, приговаривая суховатым, лицемерно вкрадчивым голосом: — Поживешь у меня, кролик. Отдохнешь, — как опытный врач-психиатр беседует с помешанным, — а потом посмотришь. Я не буду тебя удерживать, кролик. Просто немного отоспишься… Леон надавал бы себя пощечин за гадкое чувство облегчения, ведь ему действительно нужна чертова передышка. Просто отдохнуть. Просто поспать. Доктор Вескер даст ему деньги и он сможет оплатить адвоката… и ни о чем не думать… ни о чем… Кукла запинается лишь раз, в дверях, оборачивается рывками, тупо смотрит на заставленный остатками еды стол. — Не переживай ни о чем, мой кролик, — шепчет ему божество. У куклы забирают ключи. — Я вызову клининг. Кукла неимоверно благодарна богу за внимание к мелким надобностям смертного. Куклу выводят в ночь. Автомобиль. Терпеливый убийца у капота. Перед куклой любезно открывают дверь: — Присаживайся, Леон. Он садится в авто, забивается в угол и зачем-то пробует открыть противоположную дверь. Кукла не удивляется блокировке замка. Вдруг глупый кролик захочет выскочить в ночь? Вескер садится следом и автомобиль плавно трогается с места. Кукла все же человек с обычными слабостями. Кукла резко захотела спать, ведь ресурсы организма упали почти на ноль. Он закрывает глаза, клюет носом и может лишь капризно скулить, когда божество мягко, но настойчиво тянет его к себе. Он укладывается щекой на обтянутое брюками бедро и дремлет, убаюканный мерным движением пальцев в волосах. Засыпая, Леон представляет себе, что божество его… любит…        Наверное, Леон еще не проснулся, от того и не испытывает стыда, когда портье и охрана в блистающем огнями холле видят его обнаженную шею и грудь, испещренные засосами, голые ноги в разбитых кроссовках и мелькающие при ходьбе липкие бедра под чужим пальто. Он уверен, что от него за версту несет жалким блядством и спермой. Вескер ведет его в лифт, вставляет ключ-карту в слот и кабина мягко движется на самый верх, где маленькая уличная шлюха должна занять подобающее, по капризу божества, место среди антиквариата и исторических редкостей. Вескер раздевает его в прихожей и ведет в личную ванную. Кукла может лишь тупо повиноваться, пугаясь искаженного отражения своего голого тела в стекле и зеркалах. Его моют, без малейшего эротизма, быстрыми, отточенными движениями, отдавая короткие команды-ледышки: — Руки вверх, кролик. — Повернись. — Опусти голову. — Нагнись. Он настолько сдался, что может лишь испуганно дернуться, когда длинные пальцы в ароматном мыле тщательно проходятся между его ягодиц. Пальцы скользят по коже… не как у любовника. Как у хозяина, проверяющего свою собственность. Леон представляет себя трупом, который трепетно обмывает сотрудник морга. Мертвецы не ведают стыда.        Личная спальня доктора Вескера. Тупой мозг Леона неспособен реагировать на тревожные маячки. Перестановка. В ванной появилась отдельная полка. Зубная щетка, паста, гель для бритья — все новое, но уже не одноразовое. Кажется, в спальне появился новый, узкий шкаф с зеркалом во всю дверцу. Дверца приоткрыта и Леон мельком видит в проеме джинсы, футболки, пару курток, пару кроссовок на нижней полке… доктор Вескер ни разу не был одет в таком стиле… значит, это… это… На длинном пуфе в изножье кровати — аккуратно сложенная домашняя одежда. Его ноги обуты в домашние тапки, не в одноразовые, с тонкой подошвой, какие ему выдавались раньше. На тумбе у кровати, с левой стороны, ранее пустовавший, лежит коробка с смартфоном, планшет, переливается искрами высокий бокал с золотистым вином. Кровать, больше комнатушки Леона, разобрана. Шесть подушек. Свернутое в ногах одеяло, расшитое шелком, серебристое на темно-синем. Идеально натянутая простынь. Посередине — ткань, сложенная вдвое. Тебя ждали, глупый кролик. Он знал, что ты проиграешь. Все это выглядит очевидным намеком. Вескер подводит его к кровати, удерживая за мокрые после душа плечи. — Ложись на живот, кролик, — звучит сухая команда над ухом. Леон Кеннеди — догадливый мальчик. Он ложится посередине, низом живота на сложенную ткань. Это защита постельного белья от смазки и телесных жидкостей. Он устало прикрывает глаза, слушая шорох одежды. Его хозяин раздевается, медленно, не торопясь. Не кидает одежду на пол в порыве нетерпения, нет, во втором шкафу слышится звяканье металлических вешалок о штангу. Едва различимый щелчок — и спальня погружается в золотистый полумрак. Леон не знает, сможет ли уйти отсюда — когда-нибудь. Нет, он не в клетке. Он… в укрытии? В надежном укрытии, как ценный экспонат за бронированным стеклом. В этом укрытии для него есть все — от бассейна ниже этажом до таблетки снотворного, от накрытого стола до великолепного вида из панорамного окна. И именно поэтому это… тюрьма. Матрас мягко прогибается под тяжестью тела. Щелчок. Ноздри щекочет тонкий аромат — едва заметная вуаль лимона, мяты, сандала? Даже чертова анальная смазка здесь пахнет как дорогой дизайнерский парфюм. — Расслабься. Выдохни, — звучит медицински-стерильное над ухом. Леон никогда не слышал, что божество стонало и хрипело в страсти. Нет. Секс, что доставил ему стыдное удовольствие, всегда был чем-то… научно-медицинским. Он выдыхает и раздвигает ноги, ожидая, что тяжкая наполненность в теле вновь вытеснит пустоту в душе. Так и получается. Он устал, он хочет просто перетерпеть, но его тело действительно хочет Вескера. Оно так постыдно легко сдается методичным движениям смазанных пальцев, хотя с их последней близости прошло месяца три, и сочное хлюпанье смазки в его растянувшейся заднице служит очевидным доказательством его падения. Он прикусывает губу, стараясь сдержать стон, то ли стыда, то ли облегчения, когда толстый член входит в него так глубоко, что Леон глупо боится, что прорвет кишки и кожу живота. — Сегодня правила не действуют, мой кролик, — теплая ладонь подхватывает его под бедро. — Не сдерживай себя. Голос, Леон, голос. Хозяин приказывает. Он недолго сопротивлялся и первый толчок, мазнувший по простате, заставляет его коротко простонать. — Мой кролик… мой… мой… — его сотрясают глубокие толчки. Выматывающее тело возбуждение делает его покорным и слабым в крепких руках Вескера. Альберт долго мучает его, выгибая, как ту куклу, замирает в нем, прикусывает потную шею, шепчет: — Я скучал, кролик. Я скучал по тебе… Изможденный Леон засыпает на идеальной груди идеального мужчины, грязный от смазки и спермы, вытекающей из пульсирующей задницы, с странным ощущением… ощущением… выебанной шлюхи, но… драгоценной шлюхи… Реликвия…              Утро встречает его свежим воздухом и одиночеством. Альберта нет. Душ. Домашняя одежда действительно ему по размеру. Тонкие свободные брюки из мягкого хлопка и футболка. Завтрак. — Доктор Вескер будет к обеду, — ему подают кофе. — В период его отсутствия вы можете посетить бассейн, сауну, домашний кинотеатр, зимний сад, библиотеку. Вас проводят. — Я хочу уйти… вернее, пойти погулять, — гладкое лицо обслуги не меняется, но Леон видит быстрый взгляд на входную дверь, туда, где мигает красный огонек электронного замка двери, ведущей к лифту вниз. — Доктор Вескер будет рад составить вам компанию позже, мистер Кеннеди. Мистер Кеннеди все понимает. Мистер Кеннеди идет в бассейн в сопровождении почтительной охраны. Бассейн огромен. Панорамное окно с видом на город. С Олимпа не видны грязь, уродство и ржавчина. Лишь синева и сияющие стеклом пики небоскребов. Леон возится с минуту и включает противоток. Бассейн бурлит пенной волной. Леон развлекается с полминуты, сражаясь с мощным течением, барахтается на одном месте, старается приблизиться к бортику, но сильная волна сносит его назад. Он сдается. Он действительно устал сражаться. Он действительно устал говорить «нет».